Моя жена — дракон

Глава четвёртая — рыжая ночь

Глава четвёртая — рыжая ночь

Я не успел ничего спросить, как Мария уже была на ногах. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, это было открытое окно, которое распахнула Мария. Она обернулась лишь на мгновение, и её алые хищные глаза сверкнули в темноте.

— Сиди здесь. Не высовывайся.

И прежде чем я успел хоть что-то спросить, она легко перемахнула через подоконник и растворилась в темноте густой ночи. Затем послышались приближающиеся возгласы…

Я остался один с ребёнком на руках. Малыш завозился, захныкал, и я прижал его к груди, баюкая, хотя сердце колотилось где-то до чёртиков бешено. Совсем рядом раздался скрип половиц уже не снаружи, а внутри, совсем близко, за стеной. Шаги. Тяжёлые, уверенные.

Дверь распахнулась с грохотом.

На пороге стоял старик, и в руках у него было ружьё. Старое, с длинным стволом, но выглядело оно заряженным и смертоносным. За его спиной маячила старуха, и в её глазах горел не страх, а алчная, первобытная злость…

— Где девка? — рявкнул старик, обводя стволом комнату. — Где та, что с тобой была?

Я попятился, прижимая ребёнка одной рукой и выставив другую вперёд, будто это могло остановить скорую пулю. Но я не поддался отчаянию. Что-то просто не позволяло. Будто я мог позволить?

— Её здесь нет, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Она ушла.

— Врёшь! — взвизгнула старуха. — Она где-то тут. Мы видели, как вы спускались с неба, падшие ангелы. Это она — та тварь, что сожгла лес у старой мельницы, будь она проклята, ведьма!

—За её шкуру хорошо-о-о заплатят, — протянул старик, в недоброй ухмылке.

Старик шагнул ближе, целясь мне в грудь. Ребёнок заплакал громче, и я инстинктивно развернулся боком, закрывая его собой. Мои очи расширились, я медленно сдвинул взгляд в сторону на стариков. Неужели они собрались стрелять в человека с ребёнком?

— Отдай ребёнка, и, может быть, мы оставим тебя… в живых, — произнёс старик, и его голос был ледяным. — А девку сами найдём. Позже.

Я не ответил. В висках стучало, мысли метались, как испуганные птицы. Я не думал о последствиях — я просто оцепенел, не от ужаса, а от упрямства. Я не собирался делать то, что они говорят, но не знал что делать.

И тут снаружи раздался звук, такой пронзительный, аж уши заложило каменной пробкой.

Рёв. Такой низкий, от какого все косточки пронизывает студёной бурей. Он накатывал волной, и дверцы распахнутого окна захлопнулись со звуком, подобно упавшему грузу. Старик вздрогнул, ствол ружья дёрнулся в сторону окна , хрупкое стекло затрещало, готовое лопнуть в множество мелких осколков.

А потом ночь вспыхнула.

Стена напротив окна осветилась оранжевым, и в следующее мгновение в комнату ворвался огненный поток. Он ударил в дверной проём, лизнул потолочные балки, рассыпался искрами по сухим половицам. Пламя взревело, словно живое, и дом загудел, как растревоженный улей.

Старик заорал, выронил ружьё и бросился назад, врезаясь в старуху. Та визжала так пронзительно, что у меня заложило уши похлеще, чем от рёва могучего дракона. Огонь расползался по стенам, потолку, прыгал с занавесок на мебель, и через несколько секунд комната превратилась в неплохую такую русскую баню. Жар бил со всех сторон.

— Бежим! Бежим, дура! — вопил старик, таща старуху за руку.

Они ломились к двери, смешно спотыкаясь, падая, и их тени метались по стенам, как куклы в театре теней. Старуха потеряла платок, и её седые космы развевались, словно змеи. Старик врезался в косяк, выбив себе чуть ли не зуб, но порыве адреналина даже не остановился. Они вывалились наружу с такими проклятиями, что я невольно скривился:

— Чтоб вы сдохли! Чтоб ваша чешуя осыпалась! Чтоб вас громом поразило, змеи подколодные!

Я не стал ждать, пока ребёнок перегреется. Прижимая малыша одной рукой, я рванул к окну. Пламя уже обдирало раму, жар обжигал лицо, но я перевалился через подоконник, упал на землю, перекатился как панда, прикрывая малыша собой.

Снаружи было светло как днём от полыхающего дома. И среди этого зарева, расправив крылья, стояла Мария-дракон. Она была величественна и ужасна одновременно: синяя чешуя отливала золотом, из пасти вырывались струйки дыма, а глаза горели яростным маяком, которым она указала путь к ней на спину. Она опустила шею, глядя на меня, и в этом взгляде читалась не злость, а нетерпение.

— Прыгай! — крикнула она. — Быстрее.

Я не раздумывал. Вскочил, прижал ребёнка к груди, разбежался и снова запрыгнул на спину, хватаясь за знакомый гребень. Дракон не стала дожидаться, пока я устроюсь. Она оттолкнулась от земли, и мы взмыли вверх, оставляя внизу горящую хижину и двух обезумевших стариков, которые всё ещё что-то кричали в ночь, улепётывая в лесок.

Я прижимал ребёнка к себе, чувствуя, как он дрожит, но не плачет — только смотрит на огонь огромными блестящими глазами. Ветер охлаждал моё лицо, ещё горящее от жара, и я впервые за последние минуты вздохнул полной грудью.

— Спасибо тебе, Николай…

Я не ответил. Опустив взгляд к малышу, я осознал, что сумел сохранить ему жизнь не только настоящую, но и будущую... ради него и ради Марии. После пережитого, я погрузился в себя. Позади догорал дом, и его зарево медленно отдалялось, пока не превратилось в маленькую оранжевую точку. А впереди снова была только ночь, звёзды и тихий, ритмичный взмах огромных крыльев Марии, уносящих нас вдаль от опасности. Это было бережно…

Глава пятая — мы дома

Глава пятая — мы дома

Я так и не успел отдохнуть. Всё тело зудело от усталости, веки налились тяжестью, а мышцы ныли так, будто меня всю ночь дубасили палками. Даже в той проклятой хижине, где мы пытались переночевать, мне не удалось сомкнуть глаз: сначала — тишина, потом — шаги за дверью, а потом и вовсе огненный ад. Сейчас, покачиваясь на спине дракона, я ловил себя на том, что клюю носом, а ребёнок на моих руках казался неподъёмным, хотя весил совсем немного.

Мария летела ровно, не оборачиваясь, и я уже не спрашивал, куда мы держим путь. Мне было всё равно, лишь бы там можно было лечь и не вставать хотя бы до утра.

Наконец впереди, в склоне лесистой горы, показался тёмный провал пещеры. Мария плавно снизилась, и мы опустились на каменистую площадку перед входом. Она дождалась, пока я неуклюже сползу на землю, и только потом приняла человеческий облик.

— За мной, — коротко сказала она и вошла внутрь.

Пещера оказалась куда глубже и уютнее, чем можно было предположить снаружи. Узкий проход расширялся в просторный грот, где горел очаг, сложенный из дикого камня. Вдоль стен стояла простая, но добротная мебель: широкий сундук, деревянный стол, пара лавок, укрытая шкурами лежанка. Где-то капала вода, и звук этот был тихим, убаюкивающим.

Мария сняла со стены чистую тряпицу, расстелила её на лежанке и забрала у меня ребёнка.

Она уложила малыша, поправила ткань и вдруг склонилась над ним, что-то тихо шепча. Я не разобрал слов, но увидел, как воздух вокруг неё пустился в пляс, а по её пальцам пробежали тонкие золотистые нити. Они окутали ребёнка, как тёплый кокон, и через мгновение на его месте лежал уже не человеческий младенец, а маленький дракончик. Крошечный, с перламутровой чешуёй, ещё влажной и блестящей, с прозрачными крылышками, сложенными вдоль тела, и тонким хвостиком, обернувшимся вокруг лапки. Он пискнул, потянулся и затих, уткнувшись мордочкой в ткань.

— Так ему легче, — объяснила Мария, не глядя на меня. — В яйце он должен был провести ещё несколько недель. Теперь ему нужно нагонять.

Мария выпрямилась и повернулась ко мне.

— Завтра я отправлю тебя домой, — сказала она спокойно, поставив меня перед фактом.

Я уставился на неё.

— Что?

— Ты не виноват в том, что произошло. И не должен расплачиваться за это жизнью. Я довезу тебя до тракта, а дальше доберёшься сам.

— Нет, — выпалил я, даже не успев подумать.

Она прищурилась.

— Почему?

Я открыл рот, но слова не шли. Почему? Потому что не хочу уходить? Потому что боюсь оставить их одних? Потому что этот малыш, вылупившийся у меня на глазах, уже занял место где-то внутри, и вырвать его оттуда — всё равно что оставить часть себя?

— Нельзя оставлять ребёнка, — промямлил я. — Он только родился. Ему нужна защита. И…

— Он моя забота, — перебила Мария. — Я справлюсь с этим сама. Как справлялась раньше.

— А если снова нападут? — не сдавался я. — А если те, кто украл яйцо, вернутся? Или другие охотники?

— Я сильнее любого охотника, — холодно отчеканила она.

— Но однажды тебя уже загнали в угол, — выпалил я и тут же пожалел: в её глазах вспыхнула ярость, острая, как лезвие.

Она шагнула ближе, и воздух между нами словно натянулся струной.

— Ты ничего обо мне не знаешь, торговец, — произнесла она тихо, но так, что у меня мурашки на спине стали танцевать чечётку.

— Значит, расскажи… — выдохнул я, не отводя взгляда. — Или позволь мне хотя бы остаться до утра. Я устал так, что сейчас упаду прямо здесь. А потом можешь гнать меня куда угодно.

Она долго смотрела на меня, и в её глазах медленно гасла злость, уступая место чему-то другому — усталому, почти человеческому.

— Ты и вправду не хочешь уходить, — произнесла она не то спрашивая, не то утверждая.

— Не хочу, — признался я, опустив глаза. — Я… сам не ожидал. Но этот малыш… я первый, кого он увидел. И я не могу просто развернуться и уйти, будто ничего не было.

Мария молчала. Потом вздохнула — едва слышно, одними уголками губ.

— Ладно тебе, — сказала она, наконец. — Останешься до утра. Поспи. Ты действительно похож на человека, который вот-вот тут сдохнет у меня на глазах от переутомления, бегать он умеет…

Я не стал спорить. Она подбросила дров в очаг, и в гроте стало светлее. Я сел на лавку у огня, стянул сапоги и вытянул ноги. Тепло медленно разливалось по телу, расслабляя забитые мышцы. Мария опустилась на шкуры рядом с дракончиком, но не легла, а лишь оперлась спиной о камень, глядя на пламя.

— Эта пещера… ты давно здесь живёшь? — спросил я, чтобы разорвать тишину.

— Не очень, — ответила она. — Мы ушли из прежнего дома. Долго скитались. А потом нашли это… «место».

— Почему ушли?

Она долго не отвечала, и я уже решил, что перешёл черту, когда она, наконец, заговорила. Голос её был холодным, но в нём сквозила такая горечь, что у меня защемило в груди.

— Мой муж был сильным, — произнесла она, не глядя на меня. — Очень сильным. Но сила его оказалась не для защиты. Бил он меня. Ломал вещи. Унижал. А потом и вовсе сошёл с ума — стал развратным, жадным до всего, что движется. Ему было мало боли, ему нужно было растаптывать всё, что нас связывало, чтобы утолять свои ощущения.

Я слушал, не перебивая, и с каждым словом мне становилось всё как-то… тяжелее. Мария сидела, выпрямившись, и смотрела на огонь с таким выражением, будто видела там не угли, а обломки прежней жизни.

— Я ушла, когда узнала, что у меня будет ребёнок, — продолжила она. — Взяла яйцо, пока он не добрался до него. И летела. Без оглядки.

— Он преследовал тебя? — тихо спросил я.

— Да. Но я умею прятаться. И умею драться. Пока получалось уходить.

Мы замолчали. Огонь потрескивал, и дракончик тихонько посапывал, свернувшись клубком на шкурах. Я смотрел на Марию и не знал, что сказать. Все слова казались пустыми, как высохшие орехи.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — наконец произнёс я. — Ты заслуживаешь лучшего. И он, — я кивнул на малыша, — заслуживает.

Она мрачно вздохнула и перевела на меня взгляд полный скепсиса, но такой, каким она смотрела на своего ребёнка. Я бы сказал добрый. Она не похожа на ту, кто потерял доверие… у неё просто тяжёлое прошлое, из которого она вынесла своеобразный урок. Пережила и стала лишь сильнее и где-то немного мудрее…

— Спи, Николай, — сказала она. — Завтра будет трудный день.

Я лёг на свободный край лежанки, но не стал отодвигаться от дракончика. Мария легла рядом, ближе, чем я ожидал, и впервые за всё время не выглядела напряжённой, как натянутая тетива. Ребёнок, почувствовав тепло, придвинулся к нам обоим, и вскоре его дыхание стало ровным и спокойным.

Я закрыл глаза. Усталость навалилась, как мягкая волна, утягивая на дно. И это было очень приятно, словно в этом бесконечном падении от меня больше ничего не зависит. Но перед тем как провалиться в сон, я почувствовал лёгкое прикосновение — Мария поправила край шкуры, укрывая меня.

Глава шестая — крылатый кошмар

Глава шестая — крылатый кошмар

Мне снилось, что я лежу в пещере, рядом посапывает дракончик, а Мария дышит ровно и спокойно. Огонь в очаге почти погас, но угли ещё тлели, отбрасывая на стены мягкие оранжевые блики. Всё было тихо, уютно, правильно. Так, как должно быть.

Неожиданно для нас небо снаружи взорвалось.

Грохот обрушился на пещеру, как горный обвал. Стены задрожали, с потолка посыпались камни. Я вскочил, ещё не понимая, что происходит, и увидел в проёме входа огромную тень. Она заслонила луну, и мир за стенами пещеры погрузился в кромешную тьму.

А затем эта тьма произнесла заговорчески:

— Вы думали, что сможете спрятаться от меня? — Голос был низким, рокочущим, как далёкий гром. — Жалкие твари. Я сожгу вас вместе с этим каменным гнездом.

Я уже был на ногах. Мария стояла рядом, закрывая собой дракончика, и лицо её было бледным, как первый снег.

— Беги, — прошептала она. — Возьми его и беги.

Но я не побежал. Вместо этого я схватил первое, что попалось под руку, — старую миску, стоявшую у очага. И тут произошло нечто странное: миска в моих руках начала расти, раздуваться, пока не стала размером с добрый щит. Я поднял её перед собой, и огненный поток, ворвавшийся в пещеру, ударил в неё, растекаясь по краям, как вода о камень.

— Что за… — начал я, но времени удивляться не было.

Чёрный дракон заревел и выдохнул новую волну пламени. Я перехватил миску двумя руками, и она снова выросла — теперь уже с тележное колесо. Огонь отступил, но в следующий миг я увидел, как из стены вываливается каменный горшок, и, не думая, схватил его. Горшок задрожал, запульсировал и превратился в нечто похожее на кузнечный щит, только из обожжённой глины, покрытой трещинами, как паутиной.

Пламя билось о мои импровизированные заслоны, и с каждым ударом они становились всё больше — сковорода вытянулась в башенный щит, поварёшка раздулась до размеров весла, а сундук, что стоял у стены, неожиданно разросся в настоящую крепостную стену. Я метался по пещере, хватая предметы и выставляя их навстречу огню, как заправский воин с оружием богов.

Чёрный дракон, казалось, на мгновение опешил. Он замер, втягивая воздух, и вдруг комично схватился лапой за нос, будто обжёгся. Из ноздрей у него повалил густой дым, глаза выпучились, а из пасти вырвался не то чих, не то сдавленный хрип.

— Ах ты, мелочь пузатая! — взревел он, и голос его дрогнул, как у старого кузнеца, хватившего лишнего.

А потом он вдохнул снова. Глубоко, страшно, до хруста в чешуйчатой груди.

И на этот раз пламя было другим. Не оранжевым, не красным — а чёрным, как сама бездна. Оно вырвалось из его пасти сплошной стеной, сметая всё на своём пути. Мои увеличенные щиты лопнули, как яичная скорлупа. Сундук-стена рассыпался в щепки. Горшок взорвался тысячей черепков.

Я обернулся — и замер.

Мария стояла на прежнем месте, прижимая к груди дракончика. Она смотрела на меня, и в её глазах не было страха — только печаль, глубокая, как океан. Она что-то прошептала, но я не услышал слов.

Чёрный огонь накрыл её.

Всё произошло в один миг. Не было крика. Не было вспышки. Просто тело Марии потемнело, пошло трещинами, как пересохшая глина, и осыпалось серым пеплом. Дракончик в её руках сверкнул напоследок перламутром — и тоже исчез, оставив лишь лёгкое облачко серебристой пыли.

— Нет! — закричал я, но голос сорвался в беззвучный хрип.

Чёрный дракон засмеялся — низко, раскатисто, утробно, и от этого смеха дрожала земля. Я бросился вперёд, но ноги налились свинцом, а воздух стал густым, как смола. Я не мог ни бежать, ни дышать, ни кричать. Только смотреть, как пепел Марии развевается по полу пещеры, как последние искры гаснут в темноте, и как чёрные крылья закрывают небо, оставляя лишь пустоту.