Письма. Том III (1936)

22

Н.К.Рерих – З.Г.Лихтман, Ф.Грант и М.Лихтману

8 февраля 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 34

Родные З[ина], Фр[ансис] и Морис, вдогонку ко вчерашнему письму спешим послать Вам следующие выписки из письма Шклявера от 27 янв[аря] 1936 г.:

«1. Дело в том, что в Америке злостность предателей не знает границ: в своих пресловутых циркулярах они утверждают, что Учреждения продолжают существовать, но что они сочли необходимым освободиться от Имени и от всяких сношений с Вами и с Е.И., по тем же таинственным причинам секретарь Г.Уоллес счел нужным спешно ликвидировать всякую коннесшэн[84] с Вами лично. Вы можете себе представить, какое впечатление такие гадости произвели на малодушных. Луи М[арен] заявил, раз его американский коллега-министр имеет резкие причины ретироваться, он должен также уйти, тем более что, по сведениям от г-на Хорша, Эстер Лихтман и мадам де Во, такие лица, как проф[ессор] Магоф[фин] и д-р Боргез, сочли нужным отречься от всяких сношений с Вами».

Такое сообщение Шклявера должно быть обсуждено юристами. Совершенно ясно, что злоумышленники клеветническими письмами стараются где возможно нанести вред. Считают ли юристы форму таких сообщений, как указано Шклявером, составом порочения имени? Если считают, то запросите от себя Шклявера, чтобы он и Вам письменно подтвердил эти же формулы. Злоумышленные клеветники действуют так нелепо грубо, что, вероятно, у адвокатов соберется огромное и совершенно достаточное для взыскания количество данных. Ведь как уже в прошлом письме мы Вам писали, такие взыскания могут быть в больших сотнях тысячах. Вероятно, теперь Вы уже написали сильное циркулярное письмо к де Во, Таубе и Шкляверу (хорошо бы прибавить и к Луи Мар[ену]), как мы Вам телеграфировали 23 янв[аря]. Если злоумышленники в таких формулах пишут в Париж, то ведь не меньшие формулы рассылаются ими и по другим странам. Вряд ли циркулярное письмо можно считать конфиденциальным. Злоумышленники, вступив на путь такой явной клеветы и опорочивания, выроют себе глубокую яму. Торопимся дослать Вам это сведение. Самый яркий кэз будет именно в брич оф трест и о клевете, это обстоятельство поставит и весь кэз, Ваш и наш, на прочную, всем видимую основу. Ведь Сказано: «Сначала все усилия против фокуса, а затем будут уничтожены все остальные – таковы намерения злоумышленников».

В том же письме Шклявер сообщает хорошие вести о развивающейся деятельности Париж[ского] Центра.

«Также рад Вам сообщить, что Президиум Русского отдела замещен: проф[ессор] Николай Карл[ович] Кульман (товар[ищ] председ[ателя] академ[ической] группы) окончательно принял должность. Вчера под его председательством состоялось первое собрание. Проф[ессор] Кульман произнес прекрасную речь о значении Вашей деятельности на ниве Культуры. Затем молодой писатель Л.Ф.Зуров прочел блестящий доклад о Псковско-Новгородском крае и Вашем творчестве. Великолепная речь Зурова, где он сравнивал Н.К., потомка варягов и псковичей, с древними богатырями этого края, веками отстаивавшими Русь от многочисленных и коварных врагов, была покрыта овациями молодежи. Также на двух собраниях “Утв[ерждений]” аплодисментами было покрыто имя Н.К. Прекрасно говорили проф[ессор] Н.Алекс[еев], и проф[ессор] Г.Фед[отов], и наш друг князь Ширинский. На этой неделе писатели шлют свой адрес нашему Вождю Культуры. Проф[ессор] Кульм[ан] также шлет письмо по поводу своего вступления в должность, работа с ним хорошо наладилась. Должен отметить, что и на франц[узском] собрании 11 янв[аря] речь виконта Виллье была встречена франц[узской] молодежью с энтузиазмом. Отмечу аплодисменты по адресу Пакта со стороны америк[анской] молодежи. По всей линии мы стараемся компенсировать урон, нанесенный нам изменниками. Опубликованное в “Нью-Йорк Геральд” мое письмо в редакцию произвело впечатление. Я думаю, что, если в Нью-Йорке имеются еще преданные сотрудники, они должны бы написать контрциркуляр, это помогло бы всюду».

Таким образом, наша телеграмма о необходимости сильных циркулярных писем вполне совпала с ожиданиями в Париже. Отвратительные клеветнические действия требуют сильного отпора. Ведь злоумышленники даже пользуются именем Г.Боргеса, который, по словам Франс[ис], просто уехал на родину и оставался все время в лучших чувствах. О денежных неурядицах Маг[оффина] в Археол[огическом] Инст[итуте] Вы сами достаточно знаете. Так что такой уход для дела не ущерб. Вчера же в здешнем лучшем журнале появилась статья знаменитого индусского художника Биресвара Сена «Пророк Красоты и Культуры», в которой он восторженно говорит о «Твердыне Пламенной»[85]. Сообщите, когда именно придет время, чтобы наши европейские и прочие друзья писали бы в Комитет Защиты свою аллиджианс[86]. И сегодня нет Вашей телеграммы о решении, которое должно было быть пятого. Не придумаем, что это значит? Знаем лишь, что злодей пал низко в общественном мнении. Пойдем же бодро к светлой ПОБЕДЕ. Спешим поспеть на почту и шлем Вам и Амрид[е] все наши сердечные мысли.

Духом всегда с Вами,

23

Н.К.Рерих – З.Г.Лихтман, Ф.Грант и М.Лихтману

9 февраля 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 35

Родные З[ина], Фр[ансис] и М[орис], и сегодня с утра нет Вашей телеграммы. Вероятно, решение было отложено. Беспокоят меня следующие обстоятельства:

1. Сегодня уже девятое, а мы еще ничего не знаем, что именно сделали адвокаты с таксами. Правда, в письмах мелькнуло, что Фрида считает наше это дело ясным и что она напутствовала двух адвокатов. Конечно, и мы видим, что дело-то ясное, но важно, чтобы не опоздать. Ведь мало ли что будет болтать и лгать Леви. Сами обстоятельства, сами факты говорят вполне за нас. Потому-то так я и беспокоюсь, чтобы даже при наличности всех сильных фактов не произошло бы какое-то вредное опоздание.

2. Также беспокоит меня и положение с картинами. Даже начинающий художник всегда имеет или галерею, или агента для продажи картин. Ведь сам художник картин не продает. Между тем сейчас вследствие злоумышлений сложилось совершенно невозможное положение вещей. Именно нет никакого канала, которым можно бы располагать на чисто деловых основаниях. То, что Мор[ис] писал о Клайд, очень хорошо, если только она не отложит в долгий ящик своих добрых намерений. Но ведь и кроме нее могла бы быть какая-то галерея на деловых основаниях. Это не значит, что непременно нужно устраивать выставку, ибо обычно деловая сторона происходит вне выставки. Вот адвокаты говорят о приезде, но они, видимо, совершенно упускают из вида вопрос о средствах. А ведь средств – нет. Только начните двигаться, и произойдут новые расходы, которые покрыть нечем. За весь прошлый год не было решительно ни одной продажи. Ведь злоумышленники, конечно, будут пытаться всячески внести затруднения во всех областях. Вы сами писали, как лицо, желавшее осмотреть имеющиеся на продажу картины, не было допущено. Все эти вопросы требуют самых спешных решений.

3. Беспокоит меня, что, когда отсюда после пресловутой бумаги Гринбаума от 10 апреля был сделан запрос, как на это реагировали Трэстис в Нью-Йорке, то никакого ответа на этот запрос не последовало. Вполне естественно, что злоумышленники не хотели отвечать, чтобы не раскрывать уже проводимый в исполнение их преступный план. Но ведь сам запрос отсюда показывал, что здесь не согласны с преднамеренным содержанием этой бумаги, но это несогласие было игнорировано Советом Трэстис. Нельзя ли припомнить, какие именно суждения возникали при получении запроса отсюда? Уже писал Вам о моем недоумении, каким образом Соф[ья] Мих[айловна] должна была подать в отставку, тогда как восстановления лица, которое она замещала, видимо, не состоялось. Имеется ли Ваш протест о том, что Вы подписали о нашем замещении лишь в полной уверенности, что постановление о нашем восстановлении будет немедленно приведено в действие?

4. Беспокоит меня и то, что именно адвокаты предполагают под устройством безопасного приезда? Одно дело – предполагать, а совсем другое – достичь успеха. Когда мы ехали сюда, то на каждой пароходной остановке появлялись корреспонденты местной прессы, откуда-то уже определенно знавшие о моем проезде. Со своей стороны мы никаких мер к оповещению их не принимали, но как только устанавливались сходни с парохода, сейчас же трое, четверо, а то и шестеро сотрудников газет окружали меня. После того как Леви определенно сообщил о характере предполагаемой встречи, то какие же контрмеры могут быть рекомендованы? Задуманная встреча может действительно подорвать все строительство. Если люди идут на подметные письма, решаются на всевозможную ложь и подтасовки, то как находчиво они могут обдумать и привести в исполнение и этот сатанинский план.

5. Когда именно была снята надпись с Музея? Из этого мерзкого жеста Вы можете заключить, насколько мелко зловредны все попытки со стороны трио. Ведь Мастер-Институт существовал с самого начала. Кроме того, здание называлось Мастер-Билдинг[87]. Так, по крайней мере, оно называется на официальных программах, например, на Ресепшен[88], данном мне в 1929 году по приезде. У Вас должна быть программа этого Ресепшена, когда в числе Комитета было упомянуто очень много значительных имен. Наверное, среди этих имен находятся многие и сейчас полезные. Также в письмах Леви за [19]33 год часто упоминались имена гг. Моффлета и Андерсона, оба из Вашингт[она], как друзей Стокса. При этом Анд[ерсон] интересовался Живой Этикой. Всякое выяснение через друзей крайне полезно, ибо те не дремлют в рассылке своей отвратительной гнусной клеветы и лжи. Что писатель Крист[офер] Морлей, которому был устроен завтрак и кот[орый] так прекрасно, по словам Леви, писал о Музее в своей книге? Что Сильв[естр] Виррик и др[угие] дружественные писатели? Нужно помнить Упоминание о писателях. Наверное, Франс[ис] уже переговорила с ними. Также, когда будете писать Шкл[яверу], не забудьте указать ему, по какому адресу Вам ответить, – лучше дайте адрес Зейдель.

6. Весьма важно установить, каким образом было постановлено о снятии имени над Музеем. Если и была частная бумага от Крэмера, то ведь мнение какого-то Крэмера, не состоящего в Совете Учреждений, не может иметь никакого решающего значения. Неужели же и в этом случае Леви с супругою двумя голосами произвели это новое насилие? Не забудем, что Леви от 31 авг[уста] [19]33 года собственноручно сообщал, что «прежде всего, только [дом] 310, [Риверсайд] драйв находится в ресивершипе[89], но не Рерих-Музеум». Спрашивается, если билдинг имел даже свое наименование – «Мастер-Билдинг», то почему же именно Музей потом был представлен как ответчик за Билдинг? Ведь культурные задачи Музея существовали и до постройки Билдинга. Таким образом, мы видим, и в данном вопросе произошли постепенные подготовки и подтасовки, которые имели в виду лишь снятие имени для замены его всюду именем Леви. Ведь как Сказано: «Первый удар по имени, а затем по очереди и по остальным сотрудникам».

7. Какое впечатление произвел на Вас Милликан? Ведь он был Указан, значит, он будет или в общем музейном деле, или в таксах, или в будущих исках о брич оф трест и клевете полезен. Ведь он был Назван сотрудником. Значит, наша обязанность его радушно привлечь и вообще сделать сотрудничество приятным.

8. Пришлось ли Вам трем уже дать показания в деле такс, что именно эти годы Вы виделись с нами и можете удостоверить, что ни в Нью-Йорке и нигде даже разговор о таксах не подымался? Значит, доверенный Хорш отлично знал, что таксы и не требовались. Не нужно ли адвокатам такое же показание и Святослава, ибо именно эти два года он находился в Америке? Беспокоит меня, как вырешился вопрос о 1934 годе и о 1935 годе, о которых Вы уже получили мои цифровые соображения. Беспокоит также и то, что до сих пор мы вообще не знаем о движении этого дела. Какие именно шаги и с какими результатами были предприняты адвокатами?

9. Также беспокоит, отдают ли себе отчет адвокаты в причинах невозможности приезда. Кроме здоровья Е.И., потрясенного неслыханным предательством, кроме совершенного безденежья (даже жалованье за последние два месяца задержано Агр[икультурным] Деп[артаментом] до окончания финансовых расчетов), кроме махинаций, вполне возможных при приезде, нам и для безопасности Института сейчас невозможно разделяться. Полк[овник] М[ан] со своей стороны подчеркивал, что нахождение сейчас здесь очень нужно. Уже не говорю о том, что последние два года я не мог писать картин – этого единственного источника нашего существования. Не будем забывать, что жалованье в шесть тысяч (за вычетом правит[ельством] процентов и всего того, что пришлось принять на свой личный счет, составит меньше пяти тысяч), тогда как художественный заработок всегда несравненно больше [и] был за это время потерян. Ведь если бы в часы, когда работа экспедиции позволяла заняться искусством, я начал бы рисовать, то ведь злонамеренные люди из этого создали целые легенды – как о снятии планов, так и о трате времени на личные занятия. Вы знаете, что мы всячески оберегались от создания всяких легенд, но тем не менее сплетники все же плели свою паутину. Отдают ли адвокаты себе отчет во всех этих сложных обстоятельствах? Не думают же они, что я просто по личному капризу не хочу приехать. Как же им дать почувствовать, что я знаю о подготовленной ловушке? Кроме того, нам с Юрием невозможно разделяться, ибо все время приходится то ему, то мне подписывать какие-то отписки в Деп[артамент], который старается многие расходы по экспедиции поставить на наш счет. Наверное, никто не знает, что почтенные ученые ботаники, как доктор Кенг и проф[ессор] Гордеев, работали безвозмездно по уважению ко мне, но и расходы по их передвижению Деп[артамент] все же старается опротестовать. Даже вменяется в вину тариф китайского правит[ельственного] телеграфа!!! Точно бы мы могли изменять государственные тарифы (квитанции они все имеют)! Все это было бы даже смешно, если бы не было так грустно. Мало того, что они удержали уже две тысячи ам[ериканских] долларов, но они еще требовали прислать им чек на тысячу двести ам[ериканских] долларов. Говоря, [что] присылка такого чека ускорит ликвидацию дела и поможет в будущем [получить] кое-что причитающееся!! Очевидно, кто-то очень заботится о том, чтобы выморить нас и денежно. Шофер экспедиции получал 16 ам[ериканских] долларов в месяц, из которых четырнадцать он посылал своей семье, но Деп[артамент] требует, чтобы даже штаны в три ам[ериканских] долл[ара] он делал бы себе за свой счет, но ведь без меховых одеяний при свирепых монгольских ураганах нельзя же двигаться! Можно бы перечислить более двух страниц всевозможных преднамеренных придирок, разрешать которые мы можем лишь с Юрием вместе. Вообще, неописуемо, и пределы злонамеренности безграничны. Как всегда, злоба подвижна и находчива. Ничто не откладывается и глубоко во зло предусматривается. Итак, приходится каждое злое действие покрыть десятью действиями во Благо. Как сказано в Учении, «нужно иметь десять переулков на каждый пожар»[90]. Не удивляйтесь, что я сейчас так часто повторяю слово «беспокоюсь», но ведь действительно нельзя ничего упустить, и адвокаты, которые подошли внове, наверное, не могут сразу охватить весь комплекс обстоятельств. Наверное, они не отдают себе отчета в вопросе безденежья. Кто знает, если бы они знали этот вопрос во всей его остроте, это могло бы лишь оттолкнуть некоторых из них. Ведь не все же судят сердечно. К тому же далеко не все учитывают свою конечную пользу. По нашим расчетам, адвокаты уже должны были что-то существенное сделать с таксами, но ничего об этом не слышно. Да и сами они еще ни разу не высказали [мне ничего]. Конечно, Вы следите за ними, но последняя телеграмма, посланная по настоянию адвокатов, очень удивила нас. По ней видно было, что адвокаты еще не отдают себе отчета в обстоятельствах. Очевидно, им кажется, что все зависит от какого-то моего решения. Если я захочу, я закажу себе место на пароходе и прибуду благополучно или неблагополучно. А если я не еду, то, вероятно, они предполагают, что я не хочу приехать. А может быть, адвокаты Леви им объясняют, что я предпочитаю «изи лайф»[91]. Ведь и до такого абсурда может додуматься мышление, подстрекаемое злостными умыслами, подстраивающими ловушки. Поверх всего решение Вл[адыки] все предопределяет до самых подробностей. Ведь и в деле реорганизации, и в проведении Конвенции именно Указания спасли дом и определили ход успеха дел. В то время, когда рутина подсказывала идти обычными путями, то высшая Мудрость указала пути высшие; так будет и здесь, но мы сами должны как можно лучше осветить положение адвокатам, не знающим всей сложности, чтобы облегчить им дело и не попасть в ловушку. За все эти годы злоумышленники очень навострились.

10. Франс[ис] правильно пишет, что Фрида прекрасно понимает всю подстроенную махинацию с делом налогов и правильно утверждает, что кроме того, что это была экспедиция Амер[иканских] Учрежд[ений], это было «адьюкешенел уорк»[92]. Это письмо к Вам придет уже ко второму марта, если не позже!! Значит, во всяком случае мнение Фриды еще до получения этого письма должно быть приведено в исполнение. Ведь злоумышленники мечтают нарушить и Музей; для этого они готовы подвести и правительство, лишь бы осуществить свой сатанинский план. Ведь они не заботятся, как это отразится в будущем хотя бы на всей стране, лишь бы им временно восторжествовать и, по словам самого Леви, действовать «беспощадно». Последим словом пересыпаны его письма времен реорганизации. Все время он говорил о беспощадности к врагам, это нужно помнить и сообщить адвокатам. Письма злоумышленников в Париж лишь еще раз доказывают, на что способна их злоба. Не только всем завладеть и все отнять, но и буквально уничтожить и Вас, и нас – вот их задача. Они действительно не дремлют: вот полк[овник] Ман только что получил письмо из Шанхая от миссис Меррик (о которой мы Вам уже писали), в котором она возмущается о снятии имени. Действительно, очень психологично наблюдать, как где относятся к этому возмутительному насилию. Был у нас в Крыму Музей Айвазовского, было в Петербурге Общество Куинджи с его Музеем, был Пушкинский Музей, Музей Толстого, Глинки, и даже среди потрясений имена не были сняты. Если бы в Париже вандалы задумали снять имя Моро или Родена с их музеев, то можно себе представить, как возмутилось общественное мнение! Уже выходит экзамен на общественное мнение. Конечно, образование Комитета Защиты уже является большим добрым знаком. Оно уже и есть выражение общественного мнения. Теперь поучительно посмотреть, как выступит этот Комитет и как отзовется широкая публика на его выступление. Разве это не достойная тема для множества женских клубов, для молодежи, всегда отзывчивых на антикультурные поступки? Если почти не знающая нас Меррик из далекого Шанхая возмущается, пишет нашим друзьям «петтинесс»[93] поступков насильников, этим характеризуя всю мелочную подлость Леви и его сателлитов или, вернее, двух сателлиток. Только подумать, что три человека могут на глазах всего общественного творить любое насилие, любую ложь, любую мерзость! А Правит[ельственные] лица и Учрежд[ения] будут, по-видимому, на стороне насильников. Ведь такой исторический факт недопустим. Ведь этот факт останется в истории во всем своем отвратительном безобразии. Потому-то так важно образование Комитета Защиты и широкого Комитета Друзей – как бы Крестового Похода в Защиту Культуры. Женские сердца звучат и негодуют на несправедливость; незапыленные сердца молодежи встают за правду. Так ждем вестей о действиях Комитета Защиты и Комитета Друзей. Всякое личное исчезает перед лицом оскорбления Культуры как таковой. Здесь не я как я и не мы все как мы, но борьба за принципы культуры и духовных ценностей. А для внутреннего сознания это Армагеддон.

Воздушная почта опять не пришла, и сегодня телеграммы от Вас нет. Поймите сердцем все сейчас сказанное. Скажите друзьям наш сердечный привет и бодро сражайтесь за правду.

Духом с Вами,

Ведь Меррит и Косгр[эв] могли бы спросить: на каком основании снята надпись о Музее? Раз Музей существует, то публика не должна быть вводима в заблуждение, что будто бы на месте Музея нечто совсем другое. Также они теперь публикуют просто «Международн[ый] Арт Центр». Помнится, что другой, прежде существовавший Арт Центр (где знакомые Сутро) сильно протестовал против этого похожего названия. Тогда отговорились тем, что наш Центр есть Центр Музея. Теперь же, когда этот титул изъят, то произойдет опять прежний протест. Снятие надписи или должно вводить публику в заблуждение, или же это знак того, что Музей перестал существовать, но тогда Комитет и обществ[енное] мнение должны обеспокоиться, куда же делись картины, принадлежащие нации, о чем было так торжественно объявлено.

24

Н.К.Рерих – З.Г.Лихтман, Ф.Грант и М.Лихтману

13 февраля 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 36

Родные З[ина], Фр[ансис] и М[орис], сердечное спасибо за Вашу телеграмму, а также от Дорис и Кла[йд]. Сколько прекрасных душ объединяются во имя правды и справедливости! Пришли и Ваши письма, оканчивающиеся 23 январ[я], рады их бодрому тону, а также образованию Комитета. Отлично, если Стокс согласился бы[ть] черманом[94]. Теперь дело пойдет на истинно общественных началах. Под лучами Справедливой оценки постепенно распадутся все темные построения злоумышленников. Рады также и Вашему впечатлению об адвокатах, если они молоды и годами, и духом и восчувствуют всю мерзость предательства. Очень хорошо, что книга частичных экспедиционных расходов оказалась у Мориса. Надеюсь, что и многие другие письма не попали в злоумышленную темницу. Где письма дяди Бори? Также прекрасно, [что] и в [19]26, и в [19]27 году и Зин[а] и Мор[ис] побывали с нами, а в [19]28-м – Зина и Франсис. Таким образом, Вы являетесь действительными достоверными свидетелями положения вещей экспедиции. Хорошо, что сохранилась хотя бы частичная книга расходов, имеющаяся у Мориса, – ведь за давностью лет многие счета экспедиции рассеялись и даже были сожжены Е.И. всего два года тому назад за, казалось бы, ненужностью. При нашем тесном помещении все эти счета с отпечатками пальцев и магазинными закупками было бы невозможно хранить при наших переездах. Даже в самом пути нам приходилось оставлять отдельные ящики, которые так и не были впоследствии получены. Там же были и письма разных годов. От 1923 до 1929 года, вернее сказать, со дня начала экспедиции до ее окончания с приездом в Нью-Йорк вся работа моя шла для экспедиции и всего одна картина («Бенарес») поступила к Ч.Крэну. Через меня никаких поступлений ни музеям, ни америк[анским] коллекционерам не было – все направлялось в наш Музей. Конечно, невозможно дать имена случайных пароходов – ведь иногда грузы идут даже с перегрузкой, но из Индии, Кашмира и Ладака мы всегда отправляли через фирму «Маккиннон и Макензи», а из Урги (как это знает Морис) отправляли через местную транспортную контору. Морис, вероятно, помнит, что этот транспорт отправился на быках!

Картины, находящиеся в америк[анских] музеях, были проданы до 1923 года, а затем были всем известные продажи нескольким частным коллекционерам уже после 1929 года. Цену последней проданной картины Хиссу – 6500 ам[ериканских] долларов – Вы знаете. Также Вы знаете, что из этой суммы г-н Хорш [взял на] нужды Учреждений 1300 долл[аров], кроме того, упоминались 150 долл[аров] для миссис Крафт. Кроме того, 750 долл[аров] из этой суммы было получено уже не в 1934-м, но в 1935 г. Смешно говорить о том, что сто сорок тысяч, указанные за два года, представляют такую огромную цифру для экспедиции. Это может говорить лишь человек, не имеющий никакого понятия о стоимости экспедиций, о чем мы Вам и писали. Г-ну Хоршу придется разочароваться и в его последнем навете: Вы пишете, что он утверждает, будто бы на экспедиционные деньги я купил дворец в Гималаях. Во-первых, наш дом, фотографию которого Вы имеете, никак не может быть назван дворцом. Во-вторых, приобретен он был как раз на те двадцать тысяч долларов, которые, как мы уже писали, были даны по десяти тысяч в Париже Хоршем на имя Е.И. и мое в аппресиешен[95] наших консультаций по художественным вопросам в поездке по Европе, которая в нашу программу, во всяком случае, не входила. Как мы и писали уже Вам, вполне понятно, что этот дом был приобретен для Е.И., которая, по расстроенному во время экспедиции здоровью, не могла вернуться в долины. Таким образом, и этот навет злоумышленников распадается при справедливом знании фактов. Среди вопросов наших адвокатов указывается, что в моем письме указывалась группа картин, за которые Трэстис Музея положили цену в 200 тысяч долл[аров] (кот[орые] мною не получены). Понимайте это место так: у Мориса теперь имеются все списки картин. Из этих списков можно видеть, которые именно картины были сделаны «мэд перманент фор Музеум»[96], а которые (группа в сто семь картин) представляют собою предположенную цифру в 200 тысяч. О тех картинах, которые «мэд перманент», я и не упоминал, ибо, как г-н Хорш выразился, они сделаны «перманент». Вы уже имеете копию его собственноручных отчетов, в которых он сам не говорит, что картины были куплены, но справедливо указывает, что они «мэд перманент». А эти его отчеты были в конверте, на котором им собственноручно была сделана надпись «вэриус эккаунтс пертэнинг экспедишен»[97].