...Просто была война. Несколько дней жаркого лета 1942 года

Ничем не прикрытая выжженная степь, без единого деревца, без единого кустика, с еле заметной запылённой грунтовой дорогой. Всё, до самого горизонта раскидалось брошенной, сгоревшей нашей техникой. Остовы перевёрнутых взрывами или брошенных шофёрами грузовиков. Подводы, рассыпавшиеся ящики с боеприпасами, пушки, орудийные лафеты, перевёрнутые зенитки, прицепы, танки, бронеавтомобили и ещё машины, машины…

Всё застыло между многочисленными воронками с закопчёнными краями, словно траурные каёмки, на сгоревшей с чёрными подпалинами, обугленной пожарищем, степной траве.

Женя был поражён количеством, вдруг ставшей внезапной обузой, нашей техники, транспорта, топлива, вооружения и столь нужных рассыпавшихся боеприпасов, так масштабно и также бесцельно сконцентрированных на совершенно непригодном для обороны, простреливаемом с любого направления, голом степном плато. А главное, почему всё это брошено? Почему всё это военное имущество не свезли в закрытые и охраняемые зенитчиками, участки 35 батареи и последнего аэродрома на мысе Херсонес? Почему не хватило на это простого организационного решения и воли командования? Почему организация уступила место панике и хаосу? Почему закалённые в сражениях и постоянного натиска врага, замечательные хладнокровные бойцы превратились в неорганизованное стадо обезумевших животных? Почему?

Видимая до горизонта, лысая плоская степь особенно усиливала ощущение безжизненности и безнадёги из-за тёмных пятен многочисленных воронок, трупов людей и лошадей. Их так много. Нисколько не меньше и внизу, на скалах и в воде. Ещё пару дней назад все он были живы…

Правее, в сторону оконечности мыса, торчал дымящийся, насквозь простреленный снарядами, изгрызенный осколками, бывшим когда-то белым красавцем на фоне синеющего моря, а теперь закопченный, ноздреватый остов Херсонесского маяка. Чуть далее, неуклюже уткнувшись лицом в землю, торчали обгорелые остовы наших разбитых самолётов. И люди, очень много людей. Пока ещё живых людей.

Начался утренний методичный немецкий артиллерийский обстрел их открытого пятачка.

— Видимо, уже шесть утра. Эти педанты себе верны, всё делают по расписанию — равнодушно отметил политрук  — похоже, что пали наши «тридцатка» и батареи Северной стороны города. Те самые батареи, которые 85 лет назад повоевали с супостатами. И тогда, город тоже не удержали…

Возможно, немец обстреливает и Южную, главную часть города. А может быть он уже и там.

Окопчик заполнялся бойцами. Лица сосредоточенные, полные решимости продержаться до подхода «эскадры».

— Эх, нам бы день простоять!

— Братцы, командиры есть?

— А шо, комиссар тебе не командир? — зрелый седоусый старшина–краснофлотец сосредоточенно скручивал «козью ножку».

— …Комиссар? — молодой здоровяк, с сержантскими треугольниками в петлицах, глянул на Женю и с удивлением.

— Товарищ старший батальонный комиссар, вот уж не ожидал вас увидеть. Женя сразу узнал одессита-балагура Ваньку Брагина. Вместе держали Одессу, вместе уходили в Севастополь с последними защитниками на крейсере «Красный Кавказ», вместе отбивали натиск Манштейна на втором кордоне Микензиевых гор.

— Товарищ комиссар, даже очень странно как-то наблюдать на вас здесь — с неповторимым одесским колоритом, певуче сказал Ванька и без злобы продолжил: — Всю ночь командование драпали отседова.

Женя не удивился. Для этого и собрали на 35-й батарее весь старший командный состав обороны Севастополя.

Закурив, Ваня продолжил:

— Я думал, и вы с ними улетите. В плен вашего брата не берут. Немец-то комиссаров не жалует — сразу в расход! Вот так-то.

Женя знал это. Как ни как — целый год отвоевал. Его мысли вертелись вокруг ночной посадки на самолёты:

— Рассказывай, как всё было?

— Да, как — «как»? Я с ребятами на аэродроме. Самолёт выкатили. Люди и бросились к нему, чуть не затоптали друг дружку. Все одни начальники! Переругались. Передрались. Улетели. А нам объявили ждать эскадру.

Женя решительно поднялся.

Да, ждать эскадру. Надо продержаться. Надо собрать бойцов. Надо организовать оборону.

— Ваня, где твои ребята? Айда, ватагу собирать!

Он шёл вдоль обрыва, энергично размахивая рукой, собирая бойцов.

САША

С трудом передвигаясь, Саша выбрался из закопчённой, ещё чадящей из глубины мазутным смрадом потерны 35-й батареи. Яркий дневной свет больно резанул воспалённые глаза. Ожоги на лице и теле нестерпимо болели. Подслеповато щурясь, он опёрся здоровой рукой на выщербленный, изорванный осколками до острого щебня, бетон. Под ногами сколы камней, перекрученной железной арматуры, колючей проволоки, жжённых автомобильных покрышек, неизрасходованных болванок 305-миллиметровых батарейных снарядов. Прикрывая воспалённые, обожжённые, слезящиеся полуслепые глаза, он жадно вдыхал знойный июльский воздух, смешанный с угарным газом, нестерпимой вонью горелой резины и тлеющих промасленных нефтяных тряпок.

Как хочется продышаться, жадно вдохнуть вкусный воздух полной грудью… душащий кашель довёл до кровавых рвотных спазмов.

Контуженный, опалённый, отравившийся газами, Саша пытался вспомнить события вчерашней, нет — уже сегодняшней ночи. Запомнились стремительно пробегающие под батарейными внутренними сводами, сквозь плотную толпу старших офицеров, с бросающейся в глаза своей растерянностью, командиры Севастопольского Оборонительного Района, во главе с особо раздражённо-нервным командующим. Был и ночной разговор. Откровенный, искренний и…неожиданно душевный.

…Взрыв? Да, был взрыв. Но почему с людьми!? Почему не предупредили? Почему никого не вывели? Взрыв. Смертоносный, ослепляющий огнедышащий шар с завывающим хохотом гулко пронёсся по коридорам казематов, собирая людскую жатву. А за ним грохот. Нет, грохота не было. Был кто-то, вбивший одновременно молотами гвозди в оба уха.

…пить…

В ушах звон. Что-то равномерно и механически гулко стучит.

— Это наш ДШК3 отгоняет «лапотник»4 — механически отметил.

Нет, не ДШК. Стук другой. Это сердце! Стук в ушах отдаётся.

Саша попытался вслушаться, но собственный пульсирующий гул заглушал все звуки дня. Шея мокрая, липкая. Провёл по уху ладонью — кровь. Её капельки стекали вниз по тёмно-синему морскому кителю и застыли, загустев матовым отсветом, сливаясь с бурой эмалью массивного ордена Красной Звезды.

— Поэтому и не слышу…

Без очков, подслеповато щурясь, поднёс к глазам руку с часами на запястье. Времени нет. Как бы нет. Для меня нет. Под разбитым стеклом на циферблат осыпались стрелки.

Элегантные швейцарские часы «Longines» в хромированном корпусе с морской символикой на белом циферблате и невиданным для сослуживцев (бросающих завистливые взгляды) автоподзаводом механизма и, с блестящим стальным из крупных звеньев, ремешком–браслетом. Гордость и нежная любовь Саши, купленная им в Барселоне в том, теперь уже таком далёком, тридцать восьмом. Единственное, что он привёз тогда из Испании.

Заместитель начальника торпедного отделения, мино-торпедного отдела Черноморского флота капитан-инженер второго ранга Александр Михайлович Санченко военным стал случайно. Вдумчивый и предельно ответственный к делу инженер, за почти десяток лет воинской службы, так и не осознал себя ни военным, ни тем более командиром. Сослуживцы, по-доброму, над ним посмеивались, называя его «пиджаком». Саша не обижался, как и не стремился к показушному командирскому лоску. Для него главным было ДЕЛО. Инженерное дело.

После севастопольской десятилетки он поехал в Москву поступать в Промакадемию (Всесоюзная Промышленная Академия наркомата тяжпрома) — не получилось. Наверное, и к лучшему. Вскоре случилось «дело Промпартии», по которому весь преподавательский состав академии оказался во врагах народа, а затем и многие её слушатели. Саша понимал, что и ему было бы не избежать клейма заговорщика, вредителя и подкулачника. Тем более, что основания были. Ранее вся его многочисленная ростовская родня была раскулачена и выслана в Сибирь, а имущество конфисковано. Потом, уже перед войной получил от них куцую весточку. Мол, наконец-то определили нас на поселение, после долгих пересылок и скитаний. Кто-то жив, кто-то нет… Сегодня их пристанище — Красноярский край, Берёзовский район, деревня Новокурская.

Вернувшись в Севастополь, Саша молчал. Работал и молчал. Замкнулся и всецело сосредоточился на работе. Год работал в военных авиамастерских в бухте Круглой. Оттуда и отправили его по комсомольской путёвке на рабфак5, в Сталинградский политех, изучать приборостроение. После окончания ВУЗа, уже инженером был распределён в Ленинград, на завод «Двигатель», где налаживался выпуск торпед собственных разработок. Саша ворвался в работу. Советский первенец оказался не доношенным и болезненным дитя. Требовалась не только принципиальная доработка, но массовое серийное производство.

Тяжело, с крайним напряжением — но дело пошло. В свободное время он просиживал в библиотеках, выуживая скупую информацию из военно-морского справочника «Jane’s Fighting Ships»6 и тех немногих технических изданий, которые к нам попадали.

В 1936-м торпеды поставили в серию. К этому времени Саша уже был ведущий эксплуатационник. Но, для себя он понимал, что пусть изделие и несовершенное, и уже устаревшее, но и его массовый выпуск не более возможен из-за нехватки заводов, точных станков, дефицита сырья, квалифицированных рук и умений.

Вскоре в его жизни произошли непланируемые изменения. Это случилось после командировки в Москву. Вечером, после беготни по коридорам только образовавшегося Наркомата Рабоче-Крестьянского Военно-Морского флота, он решил забежать к однополчанину своего отца, вместе воевавших в Гражданскую на Дальнем Востоке. (как там в песне: «Волочаевские дни» — «… и на Тихом океане, мы закончили поход…»).

И внезапно Сашу с порога словно шибануло током — увидел, нет, — столкнулся в парадной с Галей. Своей Галей, мгновенно ставшей единственной и любимой. Стремительно ворвавшись в его жизнь и, так быстро, из неё ушедшую…

В тот вечер он даже толком не рассмотрел её. Только глаза. Её огромные, бездонные глаза, с интересом и любопытством, изучающие вечернего гостя. В глазах озорное и пытливое любопытство молодой женщины, живущей со старыми родителями. Дальше — как в тумане. Саша даже не мог и вспомнить мгновения той стремительности их любви, свадьбы, близости.

Вскоре Галя сделала самый важный подарок в его жизни. Дочь. Какое небывалое трепетное чувство безудержного счастья он испытал, когда взял в руки невесомый, завёрнутый в пелёнки, этот розовый комочек жизни! А когда он очутился на ладонях — мгновенный испуг обжёг сердце. Боязнь уронить свою доченьку. Этот страх прочно и навечно сросся с душой. Иногда ему казалось, что однажды он её не удержит…

Любимые девчонки подарили его жизни самое счастливое время. Любимая семья, любимая работа. Огорчали частые и длинные командировки. Но, какая потом была радость встреч! Чувства любви и быть любимым переполняли его. Саша обожал те минуты, когда он зарывался лицом в Галины густые волнистые, каштановые волосы, пахнущие нежностью и беззащитностью. Когда её голова лежала у него на груди. Когда при встрече жена бросалась, крепко прижимаясь, он замиранием чувствовал радостное биение её сердечка. И особая нежность разливалась, когда по утрам к ним постель перебиралась из своей детской кроватки маленькая Катенька.

Сидя на руинах того, что недавно называлось обороной Севастополя, превозмогая боль, Саша внезапно вспомнил поздний ночной разговор. А ведь правы все! Мы всё делали правильно. Где же мы ошиблись? Мы все знали, что будет война. Большая война. Мы к ней готовились. Европа уже полыхала. Наблюдали. Изучали. Сделали выводы, учились, готовились. И страна не ждала — старалась успеть, не опоздать, отдавая все силы на оборону, во всём отказывая народу. (Впрочем, когда у нас нашим-то народом интересовались?).

Работали на износ? Да. В 1939-м ввели 8-часовый рабочий день, семидневную рабочую неделю и уголовную ответственность за самовольный уход с работы. А потом — аресты. Люди шептались — будет война!

Война? Да. И врага мы хорошо знали. И повоевать с ним успели, немного поприжавшись к той, европейской бойне. Хотя и сами невольно опалились. Похоже, не пошёл тот ожёг на пользу. Нет, не пошёл…

— Почему, это не пошёл? Нет, я всё делал правильно!

Саша привстал, опёршись обожжённой рукой за обломок обугленной бетонной стены.

— И торпеды у меня правильные! — заговорил он неожиданно громко, даже для самого себя.

— А железо, в отличие от людей, не подводило! Впрочем, и люди не подвели. А вот командование… э-э-х, отцы-командиры!

Чем ближе к войне, тем сильнее сжималась пружина его личной свободы, тем быстрее нёсся темп жизни. Саша вспомнил бесконечные командировки, бессонные ночи, авралы, испытания при любой погоде, доводки и опять испытания. Бьющие по лицу колючие льдинки студёного зимнего Балтийского моря, или иссушающий зной на задубевшей просоленной коже южных Каспийского и Чёрного морей. Города неслись бесконечным калейдоскопом: Ленинград, Севастополь, Каспийск, Махачкала, Картахена, Барселона…

В Барселону, в группе советских моряков-специалистов в составе интернациональной бригады, он прибыл с самом в конце 1937-го. В Испании уже, во-всю полыхала гражданская война. Республиканцы несли одно поражение за другим от фалангистов. Установить порядок и дисциплину, а главное — единоначалие в пёстрой политической палитре республиканцев, дело было почти безнадёжное. Командовать, без какой-либо ответственности, рвались все: и социалисты, и анархисты, и коммунисты, и троцкисты, и многие другие, окрас которых Саша даже и не пытался запомнить. (Всё как у нас до октября 17-го!). Да и сами испанцы, на любой призыв к работе, отвечали своим любимым — «mañana!»7(завтра).

Осенью 1937-го, Саша на заводе «Двигатель» в Ленинграде, готовил к серийному производству новое секретное изделие. В этом очень помогли, только что закупленные в Италии 53-сантиментровые торпеды. Вечером, вовремя пересменки, за ним пришли. (Удивления не было. Времена такие). Трое НКВД-истов и один в штатском. Всё было бюрократически буднично. Сотрудники, стоявшие рядом, как-то осели, лица землистые, жалкие, глаза прятали, стараясь не встретиться взглядом. Проверили документы. Пригласили на выход.

Уже сидя в «эмке»8, петляя по ленинградским улицам, Саша пытался понять куда его везут. Конвоиры молчали. Вот проехали Большой Дом на Литейном9. Машина не завернула. (Значит не в НКВД). Едем дальше. Изрядно пропетляв по городу, остановились возле бывшей Преображенской церкви на Аптекарском острове у ступенек главного входа в штаб Балтфлота. Приехали. Конвоир сухо:

— Гражданин Санченко?

— Так точно…

— На выход! Следуйте за нами.

Саша, с группой других моряков, оказался в закрытом учебном центре. Каждый из них получал углублённые знания по своей специализации: формулы, расчёты, технические задания, секретная иностранная военно-техническая документация, карты театра боевых действий, оперативное планирование, аналитика манёвров и сражений, суточный расход боеприпасов, боевое использование новых технических средств. Штудировали французский язык и немного испанский. Обучение проходило в обстановке строжайшей секретности. Увольнения запрещены. Письмо родным разрешалось написать только один раз в месяц. Сдавались открытыми, а получали ответные уже распечатанными.

Саша близко сошёлся с соседом по кубрику (койки рядом стояли) Колей Кузнецовым, на тот момент капитаном 2-го ранга, командиром крейсера «Червона Україна». В перерывах между занятиями Саша рассказывал об управляемости и специфике торпедных стрельб, а Николай, в свою очередь, о девиации, магнитном склонении, компасным и истинным курсах, балльности волн. Как Саше эти знания впоследствии пригодились! Не мог тогда инженер-торпедист знать, на какие высоты власти (и в тоже время, смертельной близости к ней!), вынесет судьба его приятеля — теперь уже наркома Николая Герасимовича.

На пароходе «Комсомол», уже в водах Испании морякам вручили документы. У всех разные. Саша получил «нансеновский»11 паспорт, на имя Алехандро ди Санчеса. По легенде — француз, испанского происхождения, без гражданства. Теперь-то стало и понятно, почему углублённо изучали французский язык.

Его группу озадачили обеспечением безопасности проводок наших морских грузов на гражданских судах. Шли они в сложных условиях из Советского Союза, минуя враждебные турецкие проливы, в контролируемые революционерами-республиканцами порты Испании, в условиях жёсткой блокады побережья итальянским военным флотом, досматривающие все наши суда. Да и англо-французские корабли, которые типа нейтралы, также препятствовали проводкам советских конвоев. Средиземноморские порты республиканской Испании стали зоной ответственности Черноморского морского пароходства, а Атлантические — Балтийского. Но там уже свирепствовал флот фашистской Германии — Kriegsmarine12.

О событиях на Родине Саша, всецело окунувшегося в работу, имел смутную информацию. Нечастые советские газеты, с неизменным портретом товарища Сталина в передовице, бодро рапортовали об очередных победах и рекордах: Стаханов и Паша Ангелина, Чкалов и челюскинцы. Новые заводы, невиданные успехи рабочих и колхозников по выполнению заданий ЦК ВКП (б) на II-ю пятилетку. Статьи о наших победных свершениях, резко контрастировали с публикациями о беспросветной жизни в странах капитала, где свирепствовал фашизм, или чикагские гангстеры. Где угнетаемые прогрессивные трудящиеся с завистью смотрели в сторону страны победившего социализма. Иностранные буржуазные издания, нехотя (сквозь зубы), писали об атмосфере страха и террора в СССР, открытых публичных судебных процессах над врагами народа. О том как, обвиняемые соревновались между собой в скорости признательных показаний, легко сознаваясь в самых чудовищных замыслах против правительства страны Советов и её вождей. Огромных масштабов арестов, душной атмосфере страха и в тоже время, массовых митингов, требующих самое суровое наказание «врагов народа». Отношение к антисоветским материалам было двойственное. С одной стороны, он им не верил, искренне считая, что западные антисоветские писаки умышленно раздувают охваты репрессий, умышленно очерняют авторитет страны победившего социализма, бессильно злобствуя, нагнетают истерию. С другой,  — он знал об арестах. В его среде по ночам забирали коллег-специалистов. Но были и доказанные масштабы заговора, особенно в самой чувствительной и уязвимой сфере — военной! Не зря ведь товарищ Сталин говорил, что по мере строительства социализма, будет обостряться классовая борьба…

Зимой, в начале 1938 года, фронты в Испании неожиданно пришли в движение. Сражения колыхнули с новой силой и небывалым, как в любой гражданской войне, ожесточением. Республиканцы, погрязшие и раздираемые многообразием политических противоречий, потеряли время и упустили стратегическую инициативу. Этим мгновенно воспользовались франкисты13. Сказался их количественный, а главное, качественный перевес. В течение лета-осени шла подготовка их солдат иностранными инструкторами. Из Марокко и других заморских территорий на полуостров перебрасывались, не за агитированные коммунистами, свежие кадровые войска. Союзники генерала Франко — фашистские Германия и Италия насыщали его вооружением, боеприпасами, инструкторами и офицерами-советниками. Новейшая техника шла широким потоком, «обкатываясь» и дорабатываясь в бою. «Демократическая» же Европа, на фашистскую интервенцию, традиционно ответила политикой невмешательства и закрыла свои границы. Республиканцы без боя сдавали свои провинции. Пали Севилья, Толедо, город Герника, Гренада. Да, да. Та самая романтическая, воспетая известным советским поэтом, Гренада:

— …Гренада, Гренада, Гренада моя.

А люди? Ещё недавно, сжимающие кулак, пламенно приветствуя бойцов-республиканцев знаменитым жестом — «No Passaran!»14 — беспощадно убиты или загнаны в концлагеря. В небе над Барселоной уже стала обыденностью картина расстрела в воздушных боях наших крылатых «ишачков»15, безжалостно прижимаемых к верхушкам острых крыш «мессершмидтами» и «фиатами».

Несмотря на воздушный и сухопутный натиск фалангистов на земле, Саша внезапно повоевал и на море. Франкисты, с целью сорвать советские морские поставки, двинули к республиканской Картахене мощную эскадру из тяжёлых крейсеров «Baleares», «Canarias», а также лёгкого крейсера «Almirante Cervera». Советская воздушная разведка обнаружила вражескую эскадру. Коля Кузнецов решительно вывел в море, ей навстречу, три лёгких эсминца. Ночью 6 марта 1938-го (Саша запомнил эту дату — это день рождения его Галочки) у мыса Палос, недалеко от Картахены, республиканцы отчаянно бросились на фашистского морского Голиафа. Артиллерийская дуэль шла безуспешно, пока случайно выпущенный осветительный снаряд не обозначил, не учувствовавшего в бою, громаду флагманского крейсера «Baleares», под адмиральским флагом командующего франкистским флотом. Саша разом выпустил несколько торпед веером по флагману. Две из них поразили крейсер, оторвав его носовую часть. Позже он узнал, что «Baleares» затонул до наступления рассвета, унеся с собой адмирала и большую часть экипажа. За этот бой он из шифровки узнал о своей первой боевой награде. Москва присвоила орден Красной Звезды.

Саша вместе Кузнецовым принял участие ещё в нескольких морских баталиях. Но, несмотря на локальные успехи, стратегически республиканцы проигрывали на всех фронтах, их падение было только вопросом времени.

На морях они потеряли эсминец «Churruca», затем «Ciudad de Cadiz», «Mar Negro», «Armuru» и далее скорбный список только множился.

Последнее их совместное задание в Испании, было золото. Нет, не то золото из Нового Света времён Колумба, Кортеса и Писсарро.

Операция по эвакуации из Мадрида, который был уже на грани падения, государственного золотого запаса Испании в СССР. Того самого золота, как расчёт за военную помощь от Москвы и, то что от него останется — на хранение. До лучших времён...

Золото доставлялось в средиземноморские порты республиканцев в обстановке строжащей секретности. Советские органы НКВД испанским товарищам, с их извечным «mañana!», погрузку просто не доверили. Грузы шли только ночью, небольшими партиями и в разные порты. Грузили частями на четыре судна. Саша контролировал погрузку в порту Барселоны, на знакомый ему теплоход «Комсомол». Советский флаг на судне снят, название и порт приписки закрашены. До отхода в Союз оставался день.

На траверзе порта стояли главные силы итальянских Regia Marina16: линкоры «Conte di Cavour», «Giulio Cesare», два крейсера и три эсминца. Надо было ждать…

Ждать было уже нельзя. Надо было готовиться к большой войне, ставшей неизбежной. По прибытию в Одессу, на теплоходе «Комсомол», Сашу сразу отправили в Ленинград, на завод «Двигатель», запускать в серию, купленные и Италии торпеды, калибра 45 и 53 сантиметра и технологическую документацию на их производство.

Тогда итальянский фашизм активно с нами сотрудничал и передавал новейшие военные разработки. Для Балтийского флота были построены крейсер «Киров», для Черноморского — лидер эсминцев «Ташкент», развивавший скорость в 42,5 узла! (Поставленный рекорд был недостижим для советских кораблей, имевших максимальную скорость в 42 узла). Диктатор, чернорубашечник Муссолини предоставил нам полную техническую документацию, оборудование и инженеров, благодаря чему у нас появились, по их проектам, красавцы-крейсера: «Ворошилов» и «Молотов», «Дзержинский» и «Максим Горький». Дуче17, организовал и регулярные поставки по нашим запросам современные системы управления огнем, включая поисковые огни, дальномеры, прицелы, перископы для подводных лодок…

Как же так вышло, обладая современнейшим флотом, мы потеряли Севастополь и Крым?

…пить!

Саша, чтобы понять время, привычно глянул на часы. Массивный стальной корпус «Longines» тускло сверкнул разбитым стеклом на циферблате, с осыпавшимися стрелками. По обугленной бетонной стене пробежала ящерка. Зелёная, с золотистым отливом. Её шкурка перламутром заблестела не солнце. Замерла. Посмотрела на Сашу и, не видя опасности, пробежала рядом, едва коснувшись шершавым чешуйчатым хвостиком его руки. С противоположной стороны бухты, с пляжа деревни Любимовка, раздались звуки выстрелов немецких тяжёлых орудий.

— Пристреливаются — механически отметил Саша.

Вскоре вспыхнул, окутанный дымом с прорывающимся пламенем, земляной фонтан разрыва снаряда. Ещё один взрыв. Рядом. Совсем рядом. Полуоглушенный, с гудящей от контузии головой, он не различал грохота и расстояния смертоносных прилётов. Кто–то из бойцов жестом показывал ему:

— «ложись!!!».

Саша послушно сполз. Разрывы снарядов молотом долбили совсем рядом, сотрясая землю, закрывали небо рваными космами чёрного дыма и непроницаемой стеной пыли. Лёжа на животе, прикрыв голову руками, Саша увидел бегущего, ловко уворачивающегося от разрывов, вчерашнего политрука. За ним бежала с оружием наперевес, небольшая группа бойцов.