...Просто была война. Несколько дней жаркого лета 1942 года

— …прости Капа, прости…

— …в 4-ночи, мы приплыли в Ялту. Долго стояли на рейде. Причал был занят. Там на военный корабль грузили солдат с техникой. Когда они закончили с погрузкой, поставили и нас. Весь причал был забит людьми. Постоянно подъезжали грузовики с раненными.

По первому трапу на нашу «Армению», поднимали раненых, по второму — шли гражданские, женщины, дети, мужчины. Внезапно, погрузку прервали без предупреждения. Над Ялтой в горах раздались орудийные взрывы и пулемётные очереди. Грузовики на спусках к порту, везущие раненых, остановились. Шофёры разбежались. Сразу же начались подрывы в городе военных объектов, заводов и кораблей. Местами вспыхнули пожары. Ночью они были особенно зловещими. Освещение в городе погасло. Отошли от причала мы где-то в 7 или 8 утра. 7-го ноября. В праздник. В 24-у годовщину Октябрьской революции…

Капа горестно вздохнула. Помолчала.

— Ну да, ладно. Наш пароход был забит под завязку. Переполнен. Свободных мест не было. Заняты все каюты, коридоры, служебные помещения, палубы. Короче, всё-всё-всё… Люди ходили с трудом, при качке наступая на плотно сидящих. Я стояла на второй палубе, под навесом, сесть не могла. Негде. День начинался сильно пасмурный, ветренный, промозглый. Море в барашках. Отплыв, я увидела, как сверху в город, со стороны гор уже заезжали немецкие бронетранспортёры и военные машины, а из порта спешно отходили наши разномастные корабли, катера, парусники и даже лодки на вёслах. Далёкая уже Ялта, была в тумане. В дымке мерцали огни пожаров, доносились звуки разрывов.

Внезапно, из-за гор вылетели несколько самолётов. Два из них отделились от группы и направились к нам. Мне подумалось — наши. Охрана. Но силуэты другие. Чужих самолётов. Длинные, сигарообразные. Стоящий позади меня раненный лётчик сказал, что это торпедоносцы, Хейнкель 111. Они летели прямо на нас так низко, почти касаясь крыльями барашек волн.

Был сильный удар. Одно мгновенье — и я даже не поняла, как оказалась в воде. Рядом в безумии бились люди, отчаянно цепляясь друг за друга, топили себя и других. Море кипело от тысяч тел, всплывающих, колотящих руками по холодной воде, пытающихся пробиться к воздуху для спасительного вдоха. Тяжёлая шинель и ботинки потянули меня вглубь. Снизу, сквозь толщу воды, в судорожном мельтешении ног надо мной, плавающих чемоданов, тонущих вещей и одежды, в стремительно поднимающихся упругих пузырях на поверхность, я подняла голову и увидела в мерцающих бликах на поверхности волн, отражённый тусклый отсвет пасмурного неба…

Пока я пыталась глотнуть воздух, внезапная яркая вспышка ослепила глаза. Взрыв в воде оглушил меня. Это была вторая и последняя торпеда. Теперь уже в меня…

Вдруг, яркая, сильнее солнца, внезапно разорвав ночь, ослепила вспышка. Оглушающий силы взрыв разбудил Толю. Он вскочил, ещё не до конца проснувшись. Перед ним, из орудийной башни 35-й батареи, с напором вырвался из тьмы ужасающего размера исполинский столб пламени, осветив разом онемевших людей. Оглушающий грохот разнёсся диким рёвом. Упругая струя горячего воздуха ударила в лицо. Огненными кометами, перекручиваясь в воздухе, с дьявольским завыванием и шипеньем, летели крупные осколки, словно кометы, оставляя за собой пылающий слепящий след. Затем ещё взрыв. Такой же чудовищный. Снова раскалённые, взбесившиеся, мечущиеся метеориты, хищно ринулись во все стороны. Взрывы, но уже не такой силы, ещё продолжались. Ошеломлённый Толя устало сел спиной к взрывам.

Провёл рукой по траве. Капы не было…

…пить. Как же хочется пить.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

— Товарищи, кто последний? А что дают? А зачем очередь? — артиллерийский полковник делано-бодро пытался шутить, протискиваясь сквозь плотную толпу старших офицеров в казематах 35-й батареи. Угрюмые, уставшие, с воспалёнными от бессонницы глазами, люди неохотно расступались, не включаясь в напускную браваду балагура, продолжавшего:

— Поделитесь, у кого есть лишний билетик?

Под тесными сводами батарейного подземелья стоял тяжёлый табачно-махорочный дух, смешанный с кислым запахом пота людской скученности, чадом светильников-коптилок и человеческого спиртового выдоха.

В одном из жилых помещений каземата, забитым преимущественно политработниками, изучалась карта предполагаемых последних рубежей обороны. Никто не знал, где проходят эти линии и есть ли она вообще? Каждый о минувших событиях высказывался как очевидец, или же с чужих слов.

— Последнее что я видел — это взрыв штольней комбината на «Шампанах», тот, что в Инкермане — буднично сказал капитан связист. Помолчал, вспоминая что-то своё. Продолжил:

— Люди похоже там остались. Много людей. Раненые. Там же госпитали были… Накануне, немец ворвался в город, с Северной стороны. На плечах отступающих, он вклинился в нашу оборону и закрепился на высоте (как раз напротив полузатопленной «Абхазии»22). Ночью высадили десант. А затем и попёр он нас по железной дороге, вдоль бухты, к городскому вокзалу. В тот же день, но уже, с другой стороны, немцы вместе с румынами, вскарабкались на Сапун-гору и… теперь у них город открыт. Весь Севастополь «как на ладони».

Да, нас разрезали. Мы и, все кто были и Инкермане, уходили ночью, через Малахов курган. Вокзал уже был занят. Многие переплывали бухту от госпиталя в сторону адмиральской пристани. А там — вся площадь Ленина23 забита техникой, подводами, людьми. Полный бардак! Мы рассчитывали закрепиться на этой стороне, прямо в городе и держать оборону. Но, был приказ — старшим офицерам оставить вверенные подразделения и прибыть сюда. На 35-тку.

Во всеобщем молчании, каждый видел посыпавшуюся оборону на своём участке. Офицеры нестройно сообщали, что командарм Приморской армии, генерал Петров обозначил новые рубежи обороны. Пока ещё не так всё плохо. Мы удерживаем линию от хутора Пятницкого. Мыс Фиолент наш, да и на истоках Стрелецкой бухты вроде удалось закрепиться. Правда, Балаклаву сдали без боя. Но дороги, ведущие в горы к партизанам, врагом пока не перерезаны…

Вдруг, во внезапно притихшем коридоре послышался суетливый топот быстро идущих людей.

— Товарищи офицеры! — громко в кубрике прозвучала команда. Гул голосов стих. Через полуоткрытую дверь батарейного кубрика был виден стремительный проход адмиралов. Один из них задержался, настежь открыв их дверь, остановился в проходе. Вице-адмирал Кулаков24 медленно осмотрел вставших офицеров, колючим взглядом цепляясь за красные нашивки нарукавных звёзд политруков.

— Товарищ дивизионный комиссар… — начал было один из командиров. Но Кулаков нарочито зычно рявкнул так, чтобы его услышали все стоящие в коридоре, а главное — командующий флотом и обороной Севастопольского района:

— Отставить! Молчать! Что бл…ди, ж..пах сидим? Всю войну просрали!? Товарища Мехлиса25 на вас нет!

Из коридора раздался раздражённо-нетерпеливый голос Октябрьского26, окликающий Кулакова:

— Николай Михайлович поторопитесь! Военный Совет уже заседает, на связи командующий юго-западным фронтом! Где все документы? Срочно мне на стол! Выражение лица вице-адмирала мгновенно сменилось со свирепого, на подобострастно-заискивающее. Совершенно другим, уже кротко-угождающим голосом, он бросил в открытую дверь:

— Да-да, Филипп Сергеевич, уже бегу!

Повисла неловкая тишина. Опалённые 9-месячной битвой с сильным и жестоким врагом, не раз чувствовавшие ледяной холодок смерти на затылке, заботливые отцы своему воинству, боевые красные командиры — были прилюдно и оскорбительно-незаслуженно униженны. Они продолжали стоять, отведя глаза, не смея смотреть друг на друга.

— Тебя бы туда, такого холёного гладкого, да в окопы! — зло бросил в спину убегающему адмиралу старший батальонный комиссар Женя Костылёв. Но Кулаков его уже не слышал, властно бросая в толпу:

— Товарищи расступитесь! Мы с командующим готовим эскадру для эвакуации. Всем ждать приказ!

Женя оправил гимнастёрку, расстегнул железные крючки над петлицами и объявил:

— Товарищи, пойдёмте ка на свежий воздух, пока командование советоваться будет.

Он направился к выходу, проталкиваясь сквозь плотную толпу, ожидающих эвакуацию офицеров. За ним неуверенно последовало несколько человек.

Чистый ночной воздух, освежил осоловевших от духоты и табачного смрада людей. Придал ясность мысли. Южное ночное небо, с гроздьями низких звёзд, удивительным образом вернуло спокойствие и рассудительность. Умиротворяющее стрекотанье сверчков, навевало тоскливые думы, о безвозвратной утрате прошлой мирной жизни.

Офицеры сели на траву в стороне от батарейного капонира. Батальонный комиссар предложил:

— Давайте знакомиться, братцы. — И первым представился: — Женя.

Другие тоже, без званий и должностей, по очереди назвались.

Молча, не сговариваясь, на раскрытой карте, испещрённой синими и красными стрелками, стали появляться более полезные вещи. Женя достал из планшета пол краюхи чёрного хлеба. Саша бережно разматывал, завёрнутый в тряпицу брусок розового сала, густо пересыпанного солью и рубленным чесноком. Появилось пара-тройка хрустящих пупырчатых огурцов и длинных перьев молодого зелёного лука. К общему нехитрому мужскому застолью добавился десяток отваренных картофелен в «мундирах». Штык-ножом открыли промасленную консервную банку ленд-лизовской тушёнки. Саша покрутил её в руках, подслеповато щурясь в очках, пытался прочитать в темноте маркировку: «Meats BEEF CHUNKS. Wilson & Co., Chicago, Illinois, U.S.A.».

Пока всё нарезалось, Лёня достал солдатскую флягу и потряс ею, проверяя заполненность. А затем, с хитринкой, заговорчески подмигивая, испуганно-делано, оглядываясь по сторонам, со значительностью подняв вверх указательный палец, полушёпотом сообщил:

— Казённый, для протирки контактов радиоламп. И с горькой усмешкой — где же теперь эти радиоампы…

Кружек не было и все по очереди прикладывались к горлышку фляжки со спиртом. После внушительного обжигающего, девяносто градусного глотка, следовал длинный глубокий выдох. Пауза. Надо отдышаться, рукавом гимнастёрки вытереть глаза, полные слёз. А затем, следовал звонкий хруст упругого огурца. Ну и, конечно же, сало с чесноком на душистой краюхе хлеба.

Ночной ужин зрелых мужчин, под гирляндами звёзд и сверестенье сверчков, продолжался до опустошения, передаваемой по кругу фляги. Спирт одновременно взбодрил и, в тоже время и умиротворил, сняв дневные тревоги, переживания и усталость. Один из офицеров достал твёрдую картонную бело-синюю пачку «Казбека» и всем раздал папиросы. Закурили. И, как принято, по вековому мужскому обычаю, после выпитого и доброго ужина — обязательно выговориться. Дымя папиросой, Лёня задумчиво, как бы продолжая отвечать кому-то на недосказанный вопрос, отстранённо произнёс:

— Ну и дела! Никогда не курил, а сейчас — «запаровозил». Вот жизнь пошла — и совершенно неожиданно:

— Нет братцы, похоже, эвакуации не будет. Не похоже на подготовку. Да и эфир молчит. Мне шифровки не поступали ни на отправку, ни на приём.

— И у меня нет никаких сведений — заметил Саша.

Опытные войны, претерпевшие ожесточение девятимесячной осады, свирепые штурмы, непрерывные беспощадные бомбёжки, насыщенные сверхмощные артобстрелы гигантскими калибрами. Именно они, видевшие городские пожары, голод, смерти, бессилие раненных и …неожиданную слабость армии, отсутствие нашей авиации, спасительной ПВО. А главное — уязвимую беспомощность флота под беспощадно-точными ударами вражеской авиации. Стоя на крайнем пятачке ещё не рухнувшей обороны, они словно случайные попутчики в поезде, которые поутру безвозвратно разойдутся на следующих станциях — доверительно откровенно открылись друг другу. Впервые, за долгие годы, испытав необычайную лёгкость безбоязненного откровенного общения. Впервые, не боясь говорить правду после 1937-го. Сквозь назойливый треск пропагандистских лозунгов, публичных проработок «врагов народа» растерянно оправдывающихся на партсобраниях, удушающей атмосфере подозрительности и шпиономании, зависти корыстных соседей, инициативных дураков, «бдительных» собеседников-стукачей. Впервые с начала войны, когда сдавались наши города и столицы, когда попадали в котлы целые армии, когда враг гнал тысячные колоны наших пленных, по нашей же земле, впервые, во весь голос, без боязни доноса собеседника и без осторожно–опасливой оглядки на особиста!

— Если эвакуации не будет, тогда зачем всех старших офицеров и начальников служб выдернули с позиций, ослабив оборону? — спросил Женя с досадой.

— Да, это походило скорее на бегство. Без командиров фронт посыпался — его поддержали остальные командиры.

— Город ещё можно было держать, если бы заранее начали готовить эшелонированные рубежи обороны, довели по заведованиям план и начали бы постепенно отходить, изматывая фашистов в боях. А они свою артиллерию больших калибров в городскую застройку, никак не засунут. Да и город бомбить не станут, чтобы себя же и не долбануть.

— Тогда бы и эскадра частями, в ночное время, стала бы вывозить бойцов. Ведь можно было? А?

— Не можно! — резко ответил майор-артиллерист береговой обороны: — Совсем не можно! Во-первых и, сразу же, в последних — закончились снаряды больших калибров. Средние же, почти на исходе, а малых — уже нет! Видели сколько брошено орудий и пустых повозок для боеприпасов, по всей длине Камышёвского шоссе? Во-вторых, фашистские стервятники полностью перекрыли нам небо в радиусе 60-70 километров — мышь не проскочит! Какая эскадра? О чём вы говорите? Вы, наверное уже успели заметить, как они разутюжили эсминец «Свободный»27 в Артзаводе, на мысу Павловском, в последних числах июня? Вы говорите — эскадра? Какая эскадра? В Форосе лютует итальянская бригада быстроходных катеров-охотников, с какими-то чудо торпедами. Они-то, уж точно при любой попытке уйти, нас всех перетопят!

Отдышавшись, зло продолжил: — Нет снарядов, говоришь? Да есть они. Много. Очень много. Хоть задницей ешь! Но какие? 100-миллиметровые. Но — это корабельный калибр. Устаревший, ещё с царских времён. Вставь-ка его в полевую пушку…

— Да, потеряли время — буркнул Саша с тяжёлым вздохом: — Надо было вовсю использовать зиму, с её нелётной погодой и длиными тёмными ночами. Вот тогда и надо было гонять флот для снабжения обороны! Мы понадеялись на Крымский фронт в Керчи. А ведь Манштейн28, после декабрьского штурма (который наша разведка благодушно прозевала), здорово выдохся, воюя на два фронта в Крыму.

Женя согласился:

— Действительно. Задним умом, все крепки! Тогда в декабре 41-го, после разгрома нашей кадровой армии лета-осени, вдруг стало всё хорошо складываться. Немца под Москвой разбили. И не просто разбили, а ещё и отбросили! Города начали освобождать: Харьков, Ростов-на-Дону, Керчь. В себя поверили, армия воодушевилась, казалось: ещё рывок — и победа не за горами. Ведь тогда товарищ Сталин сказал, что 42-й год — будет годом победы…

В согласии все молчали. Лишь изредка подсвечивая в темноте лица, вспыхивающими огоньками папирос. Женя с досадой продолжил:

— И где этот победный год? Под Москвой застряли. Там позиционные бои, как в ту — империалистическую, 1914-го года. Ленинград, правда, ещё держим. А вот под Харьковом — катастрофа! Котёл, наверное, не меньше Киевского. Целый фронт в окружение попал и сгинул! Ростов опять пал. А о Крымском фронте — и говорить страшно. Такой разгром! Полгода целых две армии и танковые дивизии стояли и бездействовали. А пойти бы им по железной дороге, вдоль Арабатской стрелки и закрепись бы на Перекопе: вот тогда и Манштейну — крышка!

— Я занимался подготовкой и обеспечением десантов — монотонно-глухо, как бы для себя, продолжил Саша: — Мы готовились к высадке в Крыму середине декабря, после того как немец вышиб нас из Керчи. Ставка поставила задачу: ослабить давление на Севастополь, а по возможности — отбить и весь полуостров. Месяц Манштейн собирал силы для решительного рывка на Севастополь. Всё делалось спешно, непродуманно. И, как всегда, нам не хватило времени! Главным плацдармом предусматривалась Феодосия. Почему? Да потому что в Керчи, мы при отходе, взорвали боеприпасы в порту, а вместе с ними и все причалы разрушили, сделав их не пригодными для высадки. Время десантирования оказалось самое неудачное. 29 декабря (как назло!) — сильный мороз, шквальный ветер, шторм, видимость нулевая. Потеряли десантные баржи, людей и матчасть. Многие утонули от тяжести обледеневшей одежды. Высадившиеся потеряли личное оружие и боеприпасы. Но высадились же! Закрепились! Правда, в Феодосии и Судаке из-за отсутствия нашей поддержки, десанты вскоре были перебиты. А вот в Керчи — удержались. Но дальше Ак-Монайских высот, в самой узкой, и самой опасной части Керченского перешейка остановились и не шаг не продвинулись. Встали. Встали и выдохлись. Сколько техники потом туда перегнали! Как оказалось всё напрасно. А людей сколько зазря погубили…

Лёня добавил:

— Тогда и в Евпаторию десант высадили. Высадить-то, высадили, да вот обеспечить и снабжать его, не смогли. Все ребята мои там и полегли…

Немцы не спали. Всю ночь по нашим позициям шёл беспокоящий артиллерийский и миномётный обстрел. В небе висели их осветительные ракеты. Привыкшие ко всему, сидящие вблизи от батареи офицеры, на недалёкие разрывы внимания не обращали. Саша, ещё не отмахнувшись от воспоминаний о десанте, горько добавил:

— Кстати, на момент начала штурма Севастополя и подготовки Керченского десанта, Октябрьский вместе с Кулаковым, внезапно «рванули» в Поти. Типа, готовить его как главную базу Черноморского флота. Сами же, уже тогда намеревались эвакуироваться из Севастополя. И только окрик комфронта Будённого и наркома флота Кузнецова, вернули их сюда. Я сам тогда в Анапе видел копию этой телеграммы.

— А для меня загадка — сказал Лёня — Как можно было малым немецким войском разгромить такую силищу Крымского фронта, да ещё и за пару-тройку дней? Я хорошо знаю немецкий (вырос в немецкой слободе, да и ВУЗ-то технический — вся документация на немецком). Так вот: сидел на радиоперехватах, слушал германца. А они, прямым текстом, не шифруясь «шпрехали», что тоже ошеломлены скоростью и масштабом наших потерь. Ещё они говорили, что загнали целую армию и мирное население в какие-то заброшенные пещеры-каменоломни за городом. Название не очень запомнил. Ад… Аджа… Аджимушкай, по-моему…вроде так. И ещё. Они обсуждали, как их извести там и запрашивали разрешение вермахта на использование боевых газов. А генералы их, требовали обязательно поймать комфронта Козлова, а главное — начальника политуправления всей Красной Армии — Мехлиса.

— Эх, Мехлис, Мехлис — с обидой в голосе, вставил Женя — Как он красовался в армии перед войной. Ну, вылитый, Чапай! Шашкой налево, маузером направо! Везде его портреты. В 1937-ом проявил себя. И как проявил?! Герой! Сколько пересажал! Наверное, также и в штабе Крымфронта бесконечно трещал, мешая работать. Все выискивал врагов и предателей! Воспитатель хренов! Не везёт Керчи с полководцами. Осенью оборону возглавил целый маршал! Маршал Кулик. Знаете такого? И что? Сдал город и порт. После десанта, Мехлис в Керчи. Для усиления. Военный комиссар 1-го ранга, начальник Главного Политуправления, аж целый заместитель наркома обороны, представитель Ставки… Мать его! Сразу начал с расстрелов генералов и командиров. А почему начал? Продолжил. В 41-м, перед строем расстрелял одного из генералов нашего Северо-Западного фронта (фамилию, ребята, запамятовал). Да сейчас уже и, не важно... Так вот, я ещё приказ об этом бойцам зачитывал. А как он перед войной «чистил» Дальневосточный фронт. В «Правде» хвастался, сколько он сам лично, принципиальный и бдительный, шпионов разоблачил! В Финскую кампанию расстреливал командующих, штабы и политотделы все составом, на глазах выстроенных войск. Узнав о назначении Мехлиса на Крымский фронт — понял, как он воевать собирается.

Батальонный комиссар ещё бы сказал. Осёкся. Но, поиграв желваками от злости, всё же продолжил:

— Перед войной бывал я на его сборищах: все враги, все предатели, всех расстрелять! Семьи выслать. Детей — в детдом. Бойцов, заподозренных в трусости — расстреливать перед строем! Вот такие политзанятия были. А о том, что война в Европе второй год идёт, ни гу-гу. Слухи о нападении фашиста — провокация. Немедленный расстрел. После его истерик, сразу в казарму, да под душ. Смыть всю эту грязь. Но совесть-то не помоешь? Почему молчали? Боялись. За семьи, за детей, за себя. Нас пару раз, после этого садиста, собирали в генштабе. Товарищи, ну совсем другая обстановка. Рабочая, деловая. Постоянный анализ войны в Европе. Штабисты-оперативники, денно и ночно, падая от усталости, рисуют постоянно меняющиеся карты войны. Современной войны́. Войны́ авиации, танков и артиллерии. Войны — маневренной. Правильно товарищ Сталин говорил: сегодняшняя война — война моторов. Штабисты показывали ожидаемые направления фашистских ударов по СССР. Почти совпало. Кое в чём просчитались. Выступали начальники Генштаба Мерецков, потом сменивший его Жуков. Маршал Шапошников, оперативники Ватутин и Василевский. А что Мехлис? Навоевал сука! Результат? Город сдал. И не просто город — а целый фронт! Вот так-то…

От злого возбуждения его лицо покрылось испариной:

— А дайте-ка ребята, ещё глоток спирта!

Пустили, почти опустевшую флягу по кругу, лакая языком последние, драгоценные глоточки. Выпили уже привычно, не ощущая огненного жжения.

Фляга вернулась хозяину. Лёня задумчиво потряс возле уха и внезапно радостно:

— «Комиссар, а здесь ещё одна капелька булькатит. Ну, может и не капелька. А так — пары´. Как раз для тебя. И широким жестом:

— Держи!

Политрук Костылёв откинулся навзничь, заложив руки за голову и хитро улыбаясь низким звёздам, мотнул головой:

— Никак нельзя, братцы, последнее пользовать. Порядки знаю… наших тюремных обычаев. И внезапно: — Я же ведь во «врагах народа» успел на отсидке побывать! Вся компания внезапно весело рассмеялась, здоровым хохотом снимая усталость и напряжение, нисколько не удивляясь неожиданному откровению.

— Вот уж нашёл чем удивить. Испугал ежа голой жопой! — хлопая комиссара, похохатывал Саша:

— Тоже ещё «враг народа» хренов выискался! Да здесь мы все такие. А которые не из «таких», так они в далёком тылу, на снабженческих должностях расселись и усиленный паёк лопают. Я, например, сам из «кулаков». И вся родня моя в классовые враги записана! А по линии жены — шпиЁны-двурушники. Вот так-то, дорогой ты наш «враг народа».

Отсмеявшись, ночные собеседники замолчали каждый о своём. Лёгкий ночной ветерок шелестел травой серебристо-бархатной степной полыни. Убаюкивающее потрескивание неугомонных сверчков заглушало гул, далёкой канонады. Уханье разрывов, временами напоминало ночной лай, лениво переругивающихся между собой, деревенских собак.

— Я так понял товарищи, что вы, наверно, ещё не слышали эту новость — внезапно нарушил общее молчание майор-артиллерист — Вчера, в Новороссийске погиб лидер «Ташкент». Прямо в порту! Я на посту радиотелеграмму принял. Да вот и она!

Он достал из нагрудного кармана вчетверо сложенный фирменный бланк.

— Читаю: сегодня, по ВМБ Новороссийск, был удар немецкой авиации. В результате налета затонули лидер «Ташкент», эсминец «Бдительный», два транспорта, получили повреждения крейсер «Коминтерн», эсминцы «Сообразительный», «Незаможник», подводная лодка «Л‑24», два сторожевых корабля, два транспорта, торпедный катер… Всё. Дальше читать не буду, там ещё много чего. Сил нет.

Задохнувшись от жуткого известия, потеряв дар речи, офицеры не могли поверить, а главное, осознать масштаб беды.

— К-А-К!?

— Почему допустили? Немец за один день половину наших кораблей утопил!

— Корабли мы научились терять, почти с первого дня войны» — с горечью, о наболевшем, впервые за всю войну, в голос решил выговориться Саша:

— Да, 22-го июня флот врага встретил во всеоружии. Налёт на Севастополь отразил. Вышли из бухты, рассредоточились. Вражескую авиацию рассеяли зенитным огнём. На волне тогдашней удачи, в спешке стали готовить, продуманную еще до войны, встречную наступательную операцию. План был красивый. Упредив врага, решили атаковать нефтяной порт в Румынской Констанце. А заодно, и их флот уничтожить. Но, координации не получились. Двинулись к румынам большими силами, но без самолётов. Стали на траверзе Констанцы далеко, опасаясь встречного огня береговых батарей. Теперь уже, о прицельной точности нашей стрельбы, из-за громадной дистанции, даже и речи не было. После первых залпов румыны, а точнее батарея «Тирпиц» с немецкими артиллеристами, о которой мы не знали — («спасибо» разведке!), быстро ответили. Затем к ним присоединились корабли «Реджина Мария» и «Мэрэшти», выйдя из порта нам на встречу. Их узнаваемые силуэты хорошо просматривались в дальномеры. Они все вместе, сразу и потопили наш новейший лидер «Москва». Взрыв расколол его напополам. Ушёл под воду за пару минут, окутав всё паром. Триста человек экипажа погибли. Крейсер «Ворошилов», бросился к нему вытаскивать людей из воды. Но, тутже подрывается на мине. Я тогда был на лидере «Харьков», нас сильно обстреляли. Корпус и надстройки посекло осколками. Идти на минное поле, о котором не знали, не рискнули. Часть людей с «Москвы» подобрали, остальных бросили тонуть. В глазах стоят их отчаянные попытки доплыть до нас. До сих пор не могу себе простить, что не настоял выкинуть морякам плотики, спасательные круги и жилеты! Вроде бы не «моя вахта». Приказа не было… под сильным огнём, рискуя потерять корабли и экипажи, сыграли отход. Оставшийся на плаву, полузатопленный, потерявший ход «Ворошилов» буксировали под обстрелом до Одессы. Уже после провала атаки, возвращаясь обратно, увидели запоздалые эскадрильи наших бомбардировщиков. Как позже узнал, они отбомбились в «молоко», не попав ни по одной из целей. При этом, девять самолётов немцами было сбито. Тогда же, на связь перестала выходить и наша подводная лодка, работавшая в этом районе.