...Просто была война. Несколько дней жаркого лета 1942 года

Ошеломлённые от неожиданной правды, береговые офицеры, не знавшие подробностей этой замалчиваемой операции, оцепенело слушали Сашу. Он негромко продолжил:

— Уже в Севастополе, в штабе, разбирали провал этого спешного, непродуманного, губительного налёта. Стало известно, что лодка с экипажем, дежурившая в акватории Констанцы, погибла. Её командира не предупредили о готовящейся нашей атаке по румынам. Увидев нашу эскадру, он, возможно, принял её за вражескую и торпедировал флагман — «Москву». Зная своё оружие, допускаю, что могла быть 53-сантиметровая торпеда. Взрыв видел. Характер подрыва очень похож на торпедный. А «Ворошилов», обнаружив, типа «торпедную атаку», потопил лодку. Но это, всего лишь, кем-то из штабистов высказанное полушёпотом, предположение. Недоказанное. Вероятнее всего — «Москва», всё же подорвалась на мине. В суматохе боя, не разберёшь. Так и доложили в Ставку и наркому. Правду, наверное, уже никогда не узнать…

В недолгой повисшей тишине, Лёня, обыденным тоном продолжил, начатую моряком-торпедистом корабельную тему.

— После Финской, я служил в береговых частях на Балтике, в только что, присоединённом нами Таллине. Видел наше позорное бегство флота, конца августа 41-го29. Иначе это никак не назовёшь! Немцы уже ворвались в город, а весь Балтфлот и транспорты скопились в порту, видимость их — как на ладони. Прикрытия — ноль. А порту скопление войск, техники, гражданские, женщины, дети. Толкотня, шум, крики, плач. Немец с близлежащих улиц подтянул танки, полевую артиллерию и начал прямой наводкой обстреливать корабли. Комфлота вице-адмирал Трибуц, почему-то тянул с эвакуацией, губя корабли и людей. Думаю, ждал приказ сверху от командования об отходе. Зачем затянул? А потом, уже стало поздно. Короче, бежали из Таллина неорганизованно, как попало, без конвойного сопровождения, без прикрытия авиации. Бросили на причалах войска, людей, матчасть, боеприпасы, горючее. Ничего не взорвали! В переходе усиленно охраняли только крейсер «Киров». Остальные корабли плыли рассредоточено, часть на собственных минах подорвались и утонули, других разутюжило люфтваффе. До сих пор мурашки по коже от воя сирен, заходящих в атаку юнкерсов. Немец низко летал, чуть не цепляясь брюхом за мачты. По всему маршруту видели полузатопленные корабли (Балтика ведь неглубокая), с людьми, стоящими по горло в воде и моливших нас и Бога о помощи. Не подходили. Не спасали. Уже в Кронштадте, отбивал РДО в Ставку, Кузнецову, Ворошилову о потерях. Из более чем, двухсот кораблей мы потеряли шестьдесят. Людей не считали. Войск было не менее 30 тысяч штыков, да сил флота, где-то тысяч десять. Эх, как бы они пригодились бы в Ленинграде!

Лёня в темноте всматривался в лица, ещё недавно незнакомых людей, а теперь ставших ему уже душевно-близкими. Глядя на политрука, горько усмехнувшись, продолжил:

— После Кронштадта, направили к Будённому, на Юго-Западный фронт. В январе, вместе с десантом оказался в Керчи. Видал я там и вашего Мехлиса. С наганом по окопам бегал, лично бойцов в атаку поднимал. Сплошные крики, «мать-перемать»! А с весны я — у вас в Севастополе. Приплыл в затишье, с маршевым пополнением, на «Ташкенте». Прибыл и что? А здесь и Таллин, и Ленинград, и Керчь повторяются. В Одессе с эвакуацией у вас хорошо получилось. А в Севастополе так не выходит. Хорошо запомнил Балтийский переход с юнкерсами и минами. Только в Чёрном море глубины уж по более. По горло в воде простоишь не более минуты. Воронка сразу на дно закрутит, вместе с уходящей палубой.

Содержимое фляги закончилось. Коробка «Казбека» опустела. На мятой полевой карте, испещрённой синими и красными стрелками, расплылись пятна жира, валялись картофельная кожура, обрывки перьев молодого зелёного лука и пустая банка ленд-лизовской тушёнки.

— Братцы! А у кого водичка есть?

— Да! Так пить хочется.

Воды не было. Моряк-артиллерист поднялся:

— Пойду на батарею, там поищу.

Сидели молча. Нужно было осознать и что значительно труднее — принять, ту ошеломительную правду, очень разную правду, сведённую во едино, теперь уже общую для них, для всех. Своя правда, испытанная лично только самим собой в узком окошке собственной судьбы, но влившуюся в другие судьбы, на этом маленьком кусочке той необъятно–большой войны.

— Не к той войне готовились — грустно заметил Лёня.

— А кто к этой войне готовился? — охотно подхватил Женя и возбуждённо:

— Поляки готовились? Французы с англичанами? Даже американцев, посерёдке Тихого океана, врасплох застали! Все они готовились и все разбиты! По опыту гражданской в Испании считали, что следующая война будет опять позиционной, на истощение. Наши бои на Хасане, Халхин-Голе, да и финская компания это подтвердили. Помните, как мы в предвоенные годы готовились к войне. Сколько оружия сделали, сколько боеприпасов! Флот, какой создали! И где всё это? Товарищ Ворошилов учил, что будущая война будет вестись малой кровью и на территории противника. Где эта «малая кровь»? Всё распевали «Если завтра война…», «Броня крепка и танки наши быстры…»

— Нет, не к той войне готовились — поддержал его Саша:

— Мне приходил бывать на совещаниях в наркомате военно-морского флота по своим, торпедным вопросам. Но слышал и видел, как менялись боевые задачи, в зависимости от изменения политической ситуации. (Меня это касалась тактикой и характером применения вооружения). В конце тридцатых, перед войной, готовились воевать с Антантой. Для этого большой флот не нужен, перед мощью британских линкоров и французских крейсеров. Упор делался на «москитный» флот — быстроходные торпедные катера, скоростные лидеры эсминцев, типа потопленных «Ташкента» и «Москвы» и береговую оборону. Затем, с началом войны, всё поменялось. Теперь главная угроза — линкоры Италии и Германские крейсера с подводными лодками. Первоочередная задача стояла — уничтожить румынский флот и блокировать Турцию, с её проливами. А вот здесь, нужны линкоры, тяжёлые крейсера, десантные баржи, танкеры, корабли снабжения, и сильная морская авиация. Но, итальянцы не появились, германцы подлодки по Дунаю не сплавили, румынский флот не утопили, а Турция (слава Богу!) в войну пока ещё не вступила — здесь Саша неожиданно перекрестился. Этот жест никого не удивил. На войне перестаёшь быть атеистом. Он помолчал, что-то вспоминая, но затем продолжил:

— Немцы на Чёрном море свой флот заменили авиацией. Наши большие корабли для них стали мишенью, а для нас обузой. Линкор «Парижская Коммуна» в декабре стоял в Южной бухте, стреляя главным калибром по площадям, не прицельно. Моряки рассказывали, что орудия главного калибра были настолько изношены, что при выстрелах из стволов вылетали куски дульного металла. Осмотрелись. Прослезились. После залпа — трещины в нарезной части ствола, а то и сразу внутри «съедены» до 8-ми нарезов. Так линкор и повоевал: три выстрела — минус три ствола. Огонь был скорее символическим. Отпугивающим, что ли. И ещё, от тех залпов начали отваливаться у него броневые листы. Благо неглубоко, достали. Отогнали в Поти от беды подальше. Кстати, о беде. Помните гибель «Червоной Украины»? Крейсер обновлённый, модернизированный. Три дня стоял корабль в центре города. Немцы несколько раз его демонстративно облетали, запомнили стоянку. Командир Заруба постоянно просил его передислоцировать. Но командование его рапорты пустило на самотёк. Налёт не заставил себя ждать. Разбомбили. Затонул у причала. Эх, товарищи…а постановка морских мин у входа в главный Севастопольский фарватер, чего стоит!? Мины расставили, а гражданскому флоту и лоцманам карты минных полей не выдали. Сколько своего, бывшего гражданского, транспорта потопили! И заметьте, не руками врага, а по собственному головотяпству. А оборона Крыма после сдачи Одессы, размазанная по всему побережью? Это уже приказ Октябрьского. Очень он боялся десанта, по типу Критского. Когда в мае 41-го, немцы на острове Крит провели успешную воздушно-десантную операцию, сбросив англичан в море. И хвалённый британский флот не спас наших союзников.

— Сейчас, наученные опытом, набившие шишки, мы все немножко стали стратегами — согласился Женя.

— Да, уж. Такую силищу германских войск почти на год здесь сковали — поддержал Лёня.

— Эх, если бы только одних германских? — возразил Женя — На самом деле со всей Европой воюем! Послушайте, против нас здесь немецкая 11-я полевая армия Манштейна. Это, не считая тяжёлой артиллерии собранной со всей Европы. В небе 8-й воздушный флот Рихтгофена.

— О-о-о! Я с этим стервятником хорошо знаком по Испании, с его, печально «знаменитым» легионом «Кондор — перебив комиссара, вставил Саша.

— Да-да, и тяжёлых орудий сколько натащили! — поддержал Лёня — «Карлы», «Шкоды», «Торы» 600-миллиметровые, одна «Дора» в 800-миллиметров чего стоит! Один выстрел — квартала нет. Хуже всех от этой пушки досталось нашей 30-й батарее.— Это не всё. Румыны, со своим горным корпусом. На море — итальянская быстроходная флотилия MAS…

— Они уже успели потопить две наши подводные лодки. И крейсеру «Молотов» нанесли торпедами такие повреждения, что еле-еле дошёл до порта. А сколько транспортных судов на дно отправили! — зло добавил Саша.

— В начале наступления — продолжал Женя — по данным нашей разведки и показаниям пленных, Манштейн получил дополнительный Ливийский корпус, переброшенный из Африки. К слову сказать, в Северной Африке у немцев и итальянцев дела, к нашей беде, идут весьма успешно. Англичане, вероятно, оттуда будут выбиты. Проливы закупорятся. Так вот, мы сейчас на острие удара головорезов, именно этого, Африканского корпуса. И ещё, на Балаклавском направлении бьёмся с морскими пехотинцами из Хорватии. И «братушки-славяне» нас не забывают. Всё германское снабжение и вражеское базирование идёт из Болгарии. Гитлеру вся Европа помогает: техникой, боеприпасами, снабжением, паровозами, кораблями, продовольствием. Вся Европа! Да, правда и у нас есть союзники!

И в доказательство, политрук схватил пустую, выеденную дочиста, вымазанную внутри хлебом, банку ленд-лизовской тушёнки и замахиваясь, словно гранатой, с силой запустил её в сторону предполагаемых немецких позиций:

— Вот он, второй фронт! Держитесь гады! Американцы и англичане по ленд-лизу нам уже высылают новейшие самолёты, танки, пушки, медикаменты. Ох, умоется, ещё как умоется, фашист своей кровью…

Южная летняя ночь коротка. Сверкающий перелив алмазного блеска звёзд тускнеет и они, как бы мельчают, понемногу растворяясь. Небо становится ниже. Глубже. Полуночные шумы стихают. Замолкают ночные птицы и сверчки. А зарничные пташки и полуденные цикады ещё не проснулись. Море в предрассветные часы замирает. Чёрная вода становится необычайно спокойной, морская поверхность, зеркально гладкой. Воздух сонно обволакивает и недвижимо застывает. Лишь восток на горизонте обнаруживается неуверенно светлеющей, лиловой полоской.

Немцы, обстреливая нас все реже и реже, а затем и вовсе прекратили пальбу. Готовясь с рассвета ударить шквальным огнём больших калибров, прицельно и беспощадно, по скоплению измученных людей на плоской, выжженной солнцем, безжизненной скале.

Случайно (а случайно ли!?) оказались сведены вместе этой ночью трагическими обстоятельствами, в беспомощном бездействии (так, к несчастию получилось!), ночные собеседники. Все сегодняшние полуночники — старшие офицеры, флагманские начальники боевых служб, средний командный состав — исполнительский хребет армии. Будучи педантами в продуманности планирования, ответственные волевые управленцы, инициативные командиры, с постоянным контролем за исполнение приказов, своими знаниями и опытом, зачастую ценой собственной жизни, прямым руководством в исполнении задач, красные командиры, по большей части, сегодня ночью говорили только о плохом, о наболевшем. О чём в другое время они и помыслить не могли, не то, что высказаться вслух. Зная больше других, чем их сослуживцы в блиндажах или кубриках, ночные собеседники — с отчаянной горечью видели и, разрывая бессильными страданиями собственную душу, переживали слабость родной армии как свою собственную. Бездарность и плохо скрываемое малодушие, выращенные системой террора, случайно ставших над ними командиров, как оказалось, недалёкими стратегами. Всю войну, каждый из этих случайных ночных собеседников, по отдельности, на своём месте, всё делал правильно. Тогда почему же, несмотря на общие усилия, мы все вместе пришли к такому разгромному финалу?

Признавались горечь поражений, ошибки и просчёты, человеческая трусость и подлость, тотальные недоверие и нелюбовь государства к своему народу, которые только в самую тяжёлую годину ненадолго стали «братьями и сёстрами».

Выговорившись, они испытали свободу и невероятную душевную лёгкость от откровения и правды. Но чувства обречённости не было. Вовремя сказанная правда, пусть даже лютая, удивительным образом, словно исповедь, очищает душу, рождает надежду, придаёт силы и побуждает к единственно верному поступку. Поступку — по совести.

К счастью, никто из них не знал своей завтрашней судьбы. Оно и к лучшему. Сегодня они все ещё живы…

Полулёжа на правом боку, Лёня тихонько что-то насвистывал.

— Не свисти, денег не будет! — шутливо бросил ему Женя. Лёня усмехнулся:

— Комиссар, ты о чём? Какие деньги! Была голова цела!

И неожиданно, подтверждая отменный музыкальный слух, виртуозно стал высвистывать известную песню. Сразу узналась мелодия Петра Лещенко — «Скажите почему?».

Взгрустнулось. Ещё один разбитый осколок прошлой мирной жизни.

Саша, опёршись спиной о бетонную постройку, глядя на синее свечение с востока, обозначившее кромку земли, повёл рукой по степной траве. Внезапно появившиеся капельки росы, приятно охладили. Он сорвал травинку, равнодушно-неосознанно пожёвывая её. Во рту жжение. Горько. Полынь. Горькая полынь. В сердцах сплюнул.

И внезапно:

— А от меня жена ушла…

ЖЕНЯ

— Товарищ комиссар, разрешите обратиться — седоусый главный корабельный старшина приложил руку к козырьку офицерской фуражки.

— Что хотели, старшина? — на ходу, не останавливаясь, спросил Женя

— Там в окопе, недалеко, в сторону аэродрома, политрук раненный. Кого-то из командиров просит. Уж очень плохой он…

— Показывай — пригнувшись, они пошли быстрым шагом.

В неглубокой воронке полулежал, оперев голову на выступающий камень, младший политрук. Женя с уважением скользнул взглядом на не споротые красные комиссарские звёзды выше обшлага рукава, разрешённые к снятию приказом РККА ещё в 41-м. Раненный политрук попытался приподняться, морщась от боли. Женя остановил его, присев напротив. Быстро глянул, осматривая состояние ранений.

На недвижимой левой руке, перемотанной загрязнившимся растрепанным бинтом, бурой коркой запеклась кровь. Из разорванного галифе левой ноги зияло большое, вывернутое наружу, чёрное рванное пульсирующее отверстие. Вокруг снаружи и внутри загноившейся раны, по липкой сукровице, по-хозяйски копошились белые множественные склизкие личинки опарышей. Из разрезанного по всей дине голенища сапога, вывалилась неестественно вздувшаяся, посиневшая нога. На почерневшем, состарившемся лице нездоровым блеском горели провалившиеся вглубь глаза.

— Миномётная мина, 105-й калибр — глядя в упор, белыми иссушенными губами, как бы оправдываясь, произнёс раненный.

— Товарищ старший батальонный комиссар, — младший политрук 926-й батареи, 61-го зенитного артиллерийского полка, Приморской армии, Бороухин Пётр Васильевич — представился он:

— Товарищ комиссар, докладываю: с 27 июня, по приказу командования, отходим с оборонительного рубежа, второго кордона Мекензиевых гор. Потерял почти весь личный состав.

— Сколько бойцов с Вами, лейтенант?

— Теперь уже один. Почти весь личный состав «накрыло» ещё на кордоне. Орудия разбиты. Боеприпасов нет. Подкрепления нет и, не будет. Приказали отходить к «Шампанам». А там…там — уже немец и гора взорвана…

Политрук, опираясь локтем на рукоять короткой сапёрной лопаты, из-за спины достал здоровой рукой плотно набитый кожаный офицерский планшет:

— Товарищ комиссар, у меня документы для передачи в штаб…Прошу Вас доложить командованию, что младший политрук Бороухин задание выполнил.

Женя открыл планшет. Журнал боевых действий, аккуратно записанные химическим карандашом телефонограммы, расчётные таблицы стрельб и … перевязанные бинтом плотная стопка партийных и комсомольских билетов, небольшая пачка неотправленных солдатских писем-треугольников. Молча сложив всё обратно, Женя согласно кивнул:

— Не беспокойся Пётр Васильевич, всё передам.

— И ещё… — политрук горячими пальцами взялся за руку Жени, напряжённо и ищуще всматриваясь в глаза, долго не решался сказать: — товарищ старший батальонный комиссар…товарищ комиссар, дайте Ваш пистолет!

И почувствовав внезапное облегчение от произнесённых вслух важных слов, горячо заговорил:

– Товарищ комиссар, я всё приготовил! И воронка большая! И лопатка есть! И Вы не один…

Женя, пересев поближе, обнял раненого политрука, крепко прижимая его к себе. Достал пистолет. Взвёл затвор. Вложил в руку:

— Прощай лейтенант Бороухин, прощай Пётр Васильевич.

Женя и старшина, переглянувшись, отошли в сторону.

Политрук, не выпуская пистолета, расстегнул пуговицу на правом нагрудном кармане. Достал помятую фотокарточку. Весёлый лейтенант, красивая молодая женщина в белом платье и две девочки с пышными бантами на коротко остриженных головках, радостно смеялись внезапному удару обрызгавшей их летней волне, так внезапно накатившей, по памятнику Затопленным Кораблям.

…Ветер вырвал карточку из внезапно ослабших пальцев и, вращая её, вихрем, понёс высоко наверх, безвозвратно растворяя в бездне небес.

— Старшина, как тебя зовут? — сидя на дне глубокой воронки, спросил Женя.

— Гетманцев Сергей Петрович — не сразу ответил седоусый моряк.

— Где служишь, Петрович?

— В интендантской роте снабжения, управления береговой обороны, комиссар. До этого был старшим баталером на «Червонной Украине». По призыву с начала войны и до потопления крейсера в 41-м.

Держа в руках планшет с документами младшего политрука, Женя посмотрел на лопатку.

— Петрович, давай и документы рядом с политруком тоже прикопаем? Начальство «эвакуировалось», сдавать некому, а немцу попасть документы никак не должны!

— У меня предложение получше — Петрович достал из матросских брючных бездонных карманов самодельную зажигалку из-под крупнокалиберной пулемётной гильзы.

— Первым делом — надо сжечь личные документы. Фашисты зараз вычислят кто есть кто, и — тотчас же, в расход. Другие документы попользуют — для ихней же разведки.

В небольшой костерок высыпали документы. Твёрдые ледериновые обложки огнём сразу не схватывались, медленно тлея по краям. Ветер стих. Пламя аппетитно пожирало отдельные странички, но задерживалось, словно считывая, на чёрно-белых фотографиях, оставляя на какое-то время их не тронутыми. Обступая по краям, выгрызало вокруг портрета чёрную траурную каёмку, внезапно обозначив её искрящейся тлеющей кромкой. Под расползающимся посредине лица коричневым ожогом, фото, словно живое, начинало двигаться, а затем вмиг чернело, оставляя от лица мгновенный фотографический негатив. Летучий ажурный чёрный пепел, вспыхивающими искорками сожжённых листков, застывал и, раскачиваясь синим дымком, неспешно растворяясь, навсегда исчезал в дрожащем небесном знойном мареве.

— Ещё одна душа отлетела — сердито хмуря брови, старшина подбрасывал раскрытые документы в костёр.

— Товарищ комиссар, всё не решался спросить, как же ВЫ так войну прос…ли, а? «…от тайги до британских морей, Красная армия всех сильней…» Это как комиссар? Где наша Красная армия? Где ваша допомога? Почему мы все эти годы голодавшие, всё до последнего отдавая армии, сидим здесь разбитые, на последнем клочке, пока ещё нашей, русской земле!.. Молчишь? Нечего тебе сказать комиссар. Врали вы все эти годы! А ещё, — внутри, кругом одни враги! Сплошные шпионы! Ведь вроде перед войной очистились! Да?

Женя молчал, еле сдерживая злое раздражение от обвинения в его личной вине, за случившееся поражение. Обвинение справедливое и, в тоже время, неправедное. Если виноваты — то все! Каждый на своём месте и каждый по-своему! А начало всех бед надо исчислять с 17-го года. Но и не он их единственный источник. Очень уж многое накопилось с тех пор. Настало время за всё рассчитаться. Внезапно вспомнилось библейское: «…мне отмщение, аз воздам!»

Резко повернувшись, прожигая взглядом собеседника, он хрипло бросил:

— Да, Петрович, очистились! И я, в том святом чистилище побывал. Почему? Да по вашим, якобы бдительным письмам трудящихся «куда надо», а на самом деле — корыстным, шкурническим доносам. Уж не ты ли их писал? А? Не вы ли в качестве понятых при обыске всё завистливо шарили глазами, потихоньку рассовывая по карманам, что плохо лежит?

— За что взяли, комиссар? — сбавляя обороты, сглаживая свою излишнюю запальчивость, как бы извиняясь, с любопытным участием спросил старшина.

— По доносу, Петрович, по доносу.

Вспоминая те события, лицо Жени стало отчуждённым, жёстким.

— В 37-м, после ночного обыска, на «чёрном воронке» отвезли на Ленина 37 (эх, этакий каламбурчик таки случился!). В НКВД.

После года ожесточённых боёв от Одессы до Севастополя, отступлений и болезненных поражений, тот внезапный, и в тоже время, ожидаемый арест, теперь после всех бед, уже не представлялся задыхающимся внезапным и неправедным ужасом обрушившейся судьбы.

Привезли. По началу, было всё с канцелярско-бюрократическим равнодушием. Вопросы задавать нельзя. Произвели опись личного имущества. Узелок с вещами сразу отобрали и не развязывая, бросили в угол, в общую кучу таких же. Срезали все пуговицы. Вытащили шнурки. Несколько суток меня держали в подвале, в одиночке. Есть-пить-спать не давали. В камере постоянно горел не выключаемый яркий свет. Во времени потерялся. Я изнывал, томясь в одиночестве. Почему не вызывают к следователю? Неужели забыли?

Нет — не забыли. Специально мариновали, чтобы ожиданием истерзал себя сам.

А затем — допросы. Избиения. И опять допросы. Я шёл по делу врага народа, Первого секретаря ЦК ВЛКСМ — Косарева и обвинялся в троцкистско-зиновьевском групповом заговоре. Признательные показания дали все мои подчинённые, а донос написал мой заместитель, обвиняя во вредительстве, терроризме и связях, со всеми, вместе взятыми иностранными разведками. Вспоминали посаженных и однокурсников по институту, и соратников по Крымскому обкому комсомола, и отца — царского офицера. А затем про меня на время позабыли. Как позже выяснилось, бдительные чекисты переключились на командование флотом. Работы им прибавил контрреволюционный военно-троцкистский заговор. Первым взяли командира Крымского укрепрайона комбрига Суслова, затем начальника политуправления флота Гугина и его зама, дивизионного комиссара Мустафина, которых я хорошо знал по совместной работе. Через них подступились к командующему Черноморским флотом, флагману флота 2-го ранга — Кожанову. Его, несущего конвоирами с допроса, я увидел мельком в коридоре тюрьмы. Это был «мешок с костями». Затем их всех расстреляли. Меня перевели в Симферопольскую тюрьму. Требовали дать показания на моего начальника, первого секретаря горкома ВКП (б) Борисова. Не смогли выбить. А он, умница, хозяйственник. Уцелел. Стал одним из организаторов и душой обороны Севастополя. Интересно, смог ли эвакуироваться на Кавказ?

— В чём обвиняли? А в том, что отстаивал теорию товарища Маркса, (как оказалось вредительскую), о возможности построении социализма у нас — ТОЛЬКО! после всеобщей победы всемирной революции. А товарищ Сталин доказал полную несостоятельность и преступную ошибочность этих взглядов. Как следствие, меня обвинили в оппортунизме и назначили троцкистом.

— А как выбрался из НКВД? — ошарашенный откровением, спросил старшина.

— Больше года просидел в тюрьме. А затем, «железный» нарком, товарищ Ежов вдруг неожиданно оказался врагом народа и агентом всех фашистских разведок сразу! А его сменщик, товарищ Берия, взял и отменил «головокружения от успехов» предшественника.

Вышел я со справкой по амнистии, с подозрением, но с погашенной судимостью и поражением в правах. На прежнее место возвращаться не захотел — не смог бы смотреть доносчикам в глаза! Придушил бы! Пошёл рыбаком-артельщиком в рыбколхоз «Путь Ильича», здесь неподалёку, в Камышовой бухте. А через некоторое время и объявили комсомольско-партийный призыв политработников в армию. С трудом, но всё же, взяли. Это я потом понял — к войне готовились. Большой войне. Потому и амнистию затеяли.

Женя молчал, мысленно вернувшись к событиям неправедного, но теперь понимаемую им, логику закономерного ареста. Побои на допросах. Унижение и боязливое отчуждение знакомых, отводящие глаза и при встрече, перебегающих на другую сторону улицы. Но, в тоже время, — безоглядную преданность и верность, не убоявшихся неизбирательных ударов слепого молоха, близких.