Лимонный вор

Часть 1 . Су А

Глава 1. Девушка, которая считает каждый вон

Чон Су А никогда не мечтала о великом.

В двадцать пять лет она уже усвоила ту простую истину, на постижение которой у большинства людей уходят десятилетия: мечты — это роскошь, которую оплачивают свободным временем и душевным спокойствием. А у неё не было ни того, ни другого.

Утро в её съёмной квартире на восьмом этаже начиналось всегда одинаково — не потому, что она любила ритуалы, а потому, что на спонтанность не оставалось ни сил, ни денег. Будильник на телефоне срабатывал в шесть, но она неизменно открывала глаза на пятнадцать минут раньше — организм привык просыпаться от тихого гула холодильника, который, казалось, жаловался на свою старую участь так же часто, как и она сама.

Су А лежала на боку, поджав колени к груди, и слушала, как за стенкой сосед-студент включает свой бесконечный сериал, а сверху, с девятого этажа, доносится размеренный топот — кто-то ходил из комнаты в кухню и обратно, и этот звук был настолько привычным, что она перестала замечать его ещё полгода назад. Новый сосед въехал на этаж выше недавно — она смутно помнила, как он таскал коробки в квартиру, но тогда у неё была развозка, и она просто скользнула мимо, даже не поздоровавшись.

Некогда было.

Она садилась на кровати, которая скрипела при каждом движении, и некоторое время просто смотрела в окно. За мутным стеклом виднелась стена соседнего здания, серая и безликая, с кондиционерами, похожими на каменные цветы. Летний рассвет в Сеуле наступал рано, и солнце уже вовсю светило в щель между домами, но это был не тот мягкий прогрев, от которого просыпаешься с улыбкой, а влажное тепло, предвещавшее очередной день с температурой под тридцать и невыносимой духотой.

Она не ненавидела лето. Она просто уставала от него так же, как от всего остального.

Ванная комната была размером с кладовку, и душ приходилось принимать с осторожностью, чтобы не задеть локтем стену. Горячая вода кончалась быстро — дом старый, трубы ржавые, и если сосед сверху открывал кран, напор падал до уровня тонкой струйки. Су А научилась укладываться в пять минут: намочить, намылить, смыть. Никакой роскоши, никаких пенок с ароматом розы — только самое дешёвое мыло из ближайшего магазина и шампунь, который она покупала на распродажах.

В зеркале на неё смотрела девушка, которую можно было бы назвать красивой, если бы не тени под глазами. Светлые глаза — слишком светлые для кореянки, почти серые, с редким отливом, который иногда ловил солнечный луч и превращался в янтарный — казались больше от того, что лицо осунулось от недосыпа и постоянного недоедания. Кожа была бледной, почти фарфоровой, но на скулах проступал лёгкий розовый румянец — единственная щедрость природы, которая не требовала косметики. Длинные чёрные волосы, густые и блестящие вопреки всему — она не знала, почему они не выпадают при таком образе жизни; наверное, организм просто сжалился над ней. Она их собирала в высокий хвост, чтобы не мешались. Маленькая родинка над правой бровью, та самая, которую она теребила, когда нервничала, сегодня оставалась нетронутой — потому что нервничать было некогда.

На кухне, где помещались ровно она и холодильник, Су А заваривала мятный чай. Это был её единственный ритуал, который она не готова была отдать. Мята росла на крыше — туда она поднималась через чердачное окно и пожарную лестницу, потому что ключ от металлической двери, ведущей наверх, вечно терялся, а потом и вовсе исчез. Она посадила несколько горшков два года назад, когда въехала в эту квартиру, и они каким-то чудом выжили — полив по расписанию, пересадка раз в год, разговоры шёпотом, когда она чувствовала себя особенно одинокой. К мяте добавились базилик и лимонное дерево — карликовое, упрямое, подарившее этим летом целых четыре маленьких зелёных плода.

Она отщипнула лист, бросила в кружку, залила кипятком из сломанного чайника, который продолжал работать вопреки всем законам физики. Три минуты ожидания, пока горечь уйдёт и останется только мягкая свежесть. Первый глоток — почти наслаждение.

Второй глоток она делала уже на ходу, потому что автобус до работы ходил раз в двадцать минут, и опоздание означало вычет из зарплаты, а вычет из зарплаты означал, что в конце месяца она не сможет отправить маме те триста тысяч вон, которые та просила каждый раз дрожащим, виноватым голосом.

Мама работала прачкой в небольшой гостинице на другом конце города. Она вставала в пять утра, возвращалась в десять вечера, и её руки вечно пахли стиральным порошком и отбеливателем. Отец — игрок, лодырь и, если честно, просто слабый человек — не работал уже лет пять, проводил дни в подпольных залах с автоматами или за карточным столом, и каждый месяц приносил домой новые долги. Су А перестала злиться на него, когда поняла, что злость отнимает слишком много энергии, а энергия нужна для работы. Теперь она просто отправляла деньги и старалась не думать о том, что её двадцатипятилетняя жизнь состоит из сплошного компромисса между тем, что можно, и тем, что нельзя себе позволить.

Офис «Тэхан Медиа» встретил её привычным гулом кондиционеров и запахом дешёвого растворимого кофе. Она работала младшим специалистом по финансам, что на деле означало бесконечные таблицы, сверки, счета и отчёты, которыми никто не интересовался, но которые требовалось подавать в срок. Коллеги относились к ней нейтрально — не дружили, но и не враждовали. В двадцать пять она была самой молодой в отделе, и пухлый начальник, господин Пак, называл её «наша маленькая трудоголичка» с такой интонацией, будто это было скорее упрёком, чем комплиментом.

Обеденный перерыв она проводила за своим столом, потому что в столовой брали в три раза дороже, чем в магазине напротив. Тунец с рисом в пластиковом контейнере, нарезанные овощи, бутылка воды — и обратно за отчёты. Единственным развлечением был приход Ким Юны, её единственной подруги, которая работала в отделе маркетинга этажом выше.

Юна влетала в кабинет как ураган — на высоченных каблуках, с идеальной укладкой и макияжем, в платьях, которые стоили больше, чем месячная аренда квартиры Су А. Она была красивой — той наглой, уверенной в себе красотой, которая не спрашивает разрешения быть замеченной. Её бойфренд, Чанхо, владел сетью ресторанов, и Юна давно перестала работать ради денег — она работала от скуки, потому что сидеть дома и тратить чужие миллионы было не так интересно.

— Ты опять не спала, — сказала Юна вместо приветствия, плюхаясь на стул напротив. Сегодня на ней было платье цвета фуксии, и оно ослепляло так же, как её безупречная белизна зубов. — Под глазами мешки. Серьёзно, Су А, ты выглядишь как восставшая из мёртвых.

— Спасибо, Юна, — ответила Су А, не поднимая головы от экрана. — Ты всегда умеешь подбодрить.

— Я серьёзно. Бросай эту пиццерию. Ради всего святого, ты себя угробишь. Твоё тело не железное.

Но Су А знала, что тело — железное. Или просто привыкло к такому режиму: восемь часов в офисе, потом смена в пиццерии с шести до одиннадцати, восемь-десять развозок на старом байке, который кашлял, как чахоточный, но всё ещё держался. Домой она возвращалась за полночь, падала в кровать и просыпалась через шесть часов, чтобы повторить всё сначала.

По выходным — подработка в том же месте, в дневную смену. Отдых — утро воскресенья, когда она позволяла себе проспать до девяти и сварить двойную порцию мятного чая.

Байк — старенький «Хонда CV50», купленный с рук за триста тысяч вон, переживший два падения, ремонт, который стоил дороже самой покупки, и бесконечные насмешки коллег — был её единственной радостью. Не потому, что она любила скорость (хотя да, любила), а потому, что за рулём можно было не думать. Ветер, шум мотора, мелькание огней — это были те моменты, когда её мозг, наконец, замолкал и переставал подсчитывать, сколько денег осталось до зарплаты и хватит ли на мамину просьбу.

В тот вечер, как и в любой другой, она забрала три коробки пиццы и покатила по ночному Сеулу. Город подсвечивался неоном, уличные торговцы сворачивали свои лотки, парочки сидели на лавочках, обнявшись. Су А иногда смотрела на них краем глаза и ловила себя на мысли, что не завидует — просто наблюдает, как за аквариумом. Другая жизнь, другая реальность, в которой есть место для свиданий и долгих разговоров под звёздами.

В её реальности были долги, счета и лимонное дерево на крыше.

Четыре развозки в Хондэ, две в Йонсане, одна в Каннаме (клиент — пожилая дама, которая угостила её домашним кимчи и сказала, что она слишком худая), последняя — в Итхэвоне. К тому моменту время перевалило за одиннадцать, и Су А чувствовала, как спина начинает ныть от постоянного напряжения, а глаза — слезиться от ветра.

Домой она вернулась в половине двенадцатого.

Лифт, как всегда, не работал, и ступеньки на восьмой этаж казались бесконечными. В коридоре пахло соседским ужином — чесноком, кимчи и, кажется, жареной рыбой. Из-за двери напротив доносился плач ребёнка, сверху — музыка, приглушённая, медленная и красивая.

Су А зашла в квартиру, скинула кроссовки, стянула влажную от пота футболку и побрела в душ. Горячей воды почти не было — сосед сверху, видимо, тоже только вернулся. Она мылась под ледяной струёй, стуча зубами, и думала о том, что завтра надо заплатить за интернет — счёт пришёл ещё три дня назад.

На кухне она налила остывший мятный чай из заварника, сделала глоток и замерла.

Крыша

Ноги понесли сами, хотя разум говорил: ложись спать, завтра вставать в шесть. Но был в этом ночном подъёме — когда город замолкает, и небо становится выше, и ветер пахнет уже не выхлопными газами, а чем-то неуловимым — свой особый ритуал, отказаться от которого она не могла.

Она надела старые шорты и растянутую майку, захватила кружку и вышла в подъезд. Чердачное окно было приоткрыто — она сама оставила его таким утром, чтобы проветрилось. Пожарная лестница скрипела под ногами, но Су А знала каждую ступеньку, каждую проржавевшую перекладину.

Крыша встретила её любимой тишиной.

И запахом мокрого бетона — днём прошёл короткий дождь, который не освежил воздух, а только сделал его более тяжёлым. Её сад — три горшка с мятой, два с базиликом и лимонное дерево с четырьмя зелёными плодами — стоял в углу, огороженный старыми ящиками из-под овощей. Она подошла проверить, всё ли в порядке, дотронулась до листьев — тёплые, чуть влажные от вечерней росы.

Три лимона.

Она пересчитала. Один, два, три.

Четвёртого не было.

На ветке, где ещё вчера висел плод, остался аккуратный срез, как будто кто-то воспользовался маленькими ножницами. Су А нахмурилась, огляделась по сторонам. На крыше никого не было — только тени от вентиляционных труб и старый диван, который кто-то вытащил сюда ещё до её вселения.

Она подошла к краю, заглянула за парапет. Чёрный силуэт, сидящий на бетонном блоке у дальней стены, был почти невидим — если бы не маленькая красная точка. Зажигалка? Нет, просто отблеск от соседней вывески, упавший на что-то гладкое.

— Простите, — сказала она негромко, и голос прозвучал на удивление твёрдо, хотя внутри всё сжалось от неловкости. — Вы не видели здесь... лимон?

Силуэт шевельнулся, и Су А поняла, что перед ней мужчина — длинные ноги, вытянутые вперёд, широкие плечи, голова с низко опущенным лицом, скрытым тенью. Он не торопился отвечать. Несколько секунд длилось молчание, такое плотное, что можно было разрезать.

— Лимон? — голос низкий, хрипловатый, с непривычной — старомодной интонацией. — Боюсь, я не видел.

— Рос здесь. В горшке. — Су А сделала шаг ближе, потом ещё один. Теперь она видела его лучше — высокий, даже сидя кажется очень рослым, волосы длинные, собраны в низкий пучок на затылке, чёрная футболка, чёрные брюки. «В такой духоте и носит чёрное. Странно.»

— Может, ветром унесло? — предположил он, и в голосе промелькнула тень насмешки.

— Лимон, унесённый ветром, — повторила Су А, чувствуя, как усталость толкает её на неуместный сарказм. — Ветер такой сильный, что аккуратно срезает плоды? Ветер работает секатором?

Мужчина поднял голову, и свет от уличного фонаря, наконец, упал на его лицо.

Она на мгновение потеряла нить разговора.

Не потому, что он был невероятно красив — хотя да, был. Но красота бывает разная: яркая, бьющая в глаза, или тёплая, располагающая. Его лицо было ни тем, ни другим. Тёмные, глубокие, почти чёрные глаза, с таким выражением, будто он видел слишком много для одного человека. Светлая кожа, почти такая же бледная, как у неё самой, острые скулы, прямой нос, и губы очевидно пухлые, но сейчас сжатые в тонкую линию, которая чуть дрогнула.

— Хорошо, — сказал он. — Поймали. Это был я.

Су А замерла, не зная, что делать дальше. Обычно она бы разозлилась — найдётся же нахал, воровать чужие лимоны. Но внутри было странное любопытство. Обычно Су А не интересовалось тем, где нельзя заработать воны.

— Зачем? — спросила она вместо этого.

— Люблю чай с лимоном, — ответил он так, будто это объясняло всё. Просто и без оправданий.

— И вы даже не спросили?

— Вас не было. А чай хотелось прямо сейчас.

В его голосе не было наглости. Была странная прямота, которая обезоруживала. Су А вздохнула, сделала глоток своего остывшего чая и села на парапет в нескольких метрах от него.

— Пожалуйста, — сказала она, чувствуя, как усталость берёт верх над всяким желанием ругаться. — В следующий раз просто спросите. Я отдам. Только не воруйте.

— Договорились, — легко согласился он. — Минхо. Ли Минхо.

Она назвала своё имя и почувствовала, как язык заплетается — не от волнения, от усталости.

— Я ваш сосед, — добавил он. — Этажом выше. Мы виделись несколько раз.

— Значит, вы тот, кто ходит по ночам, — сказала она.

— А вы та, кто поливает свои растения на рассвете, — парировал он.

Су А хотела спросить, откуда он знает, но потом вспомнила — звуки в этом доме разносятся так, будто стены сделаны из бумаги. Если она слышит его шаги, то и он наверняка слышит её возню с горшками.

— Не трогайте больше мой базилик, — попросила она, поднимаясь.

— А базилик я и не трогал, — ответил Минхо. — Он слишком пахнет.

Ничего не ответив, Су А направилась к пожарной лестнице, но на полпути остановилась.

— Что вы здесь делаете в такое время? — спросила, не оборачиваясь.

Долгая пауза. Потом:

— Дышу, — сказал он. — Иногда этого достаточно.

Она не нашлась, что ответить на это, и просто ушла.

В квартире Су А поставила пустую кружку в раковину, легла на скрипучую кровать и долго смотрела в потолок, за которым уже не было слышно шагов. Сосед этажом выше, любитель лимонов и ночного воздуха, казался ей кусочком другой жизни — той самой, из аквариума, где люди могут позволить себе пить чай в три часа ночи и смотреть на город с крыши, не думая о том, что завтра вставать в шесть.

Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, как всегда.

А утром, перед работой, поднялась на крышу проверить свои растения. На лимонном дереве, рядом с местом среза, аккуратно лежал маленький лимонный плод — почти такой же, как пропавший, только чуть поменьше.

Рядом, на краю горшка, — конверт с мятной заваркой, какой продают в дорогих чайных магазинах, какую она никогда в жизни не могла себе позволить.

На конверте размашистый почерк: «Извините за лимон. Л.М.».

Су А постояла несколько секунд, глядя на это подношение, потом спрятала конверт в карман и пошла на работу.

Ей предстояло прожить ещё один длинный день, и она почти не думала о ночном разговоре — только краем сознания отмечала, что впервые за долгое время кто-то обратил на неё внимание не потому, что она развозила пиццу или не успевала сдать отчёт.

А потому, что он украл её лимон.

Странный способ начинать что-то новое, но, возможно, для таких, как она, других способов и не существовало.

Глава 2. Воскресенье, которое не принесло отдыха

Тот маленький зелёный лимон, подброшенный соседом, пролежал на подоконнике три дня, прежде чем Су А решилась его использовать. Она вообще не привыкла к подаркам — даже к таким скромным, даже в качестве извинения за маленькую кражу. В её мире работало простое правило: ты либо зарабатываешь, либо обходишься без. Чужие жесты доброты вызывали смутную тревогу, будто за ними неизбежно следовало обязательство что-то вернуть, а возвращать было нечего.

Поэтому она отрезала половину плода, заварила мятный чай, добавила тонкий кружок и выбросила из головы и соседа, и его странную манеру говорить, и его подарок в виде дорогой заварки, которую пить было почти жалко — слишком благородный вкус для её невзрачной кружки с отколотой ручкой.

Пятница прошла как под копирку: таблицы, отчёты, развозка, душ без горячей воды, чай, сон. В субботу утром она уже собиралась на дополнительную смену в пиццерию, когда телефон замигал сообщением от начальника: «Чон Су А, в понедельник нужно сдать квартальный отчёт по расходам. Переносится на завтра. Будьте в офисе к девяти». Она вздохнула и набрала ответ: «Хорошо, господин Пак». Никакого «но это же воскресенье».

А потом случилось то, что окончательно сломало её планы на единственный свободный вечер.

Развозка в субботу выдалась тяжёлой — заказы сыпались один за другим, байк капризничал, а в пиццерии не оказалось трёх позиций из меню, и клиенты звонили с претензиями. Су А вернулась в половине двенадцатого, налила воду в чайник, включила его на плиту — электрическую, старую, где искры иногда выскакивали вверх, если неправильно повернуть ручку — и задумалась о маме. О том, что давно не звонила. О том, что завтра надо бы съездить, но отчёт не даст.

Чайник закипел быстрее, чем она ожидала, и когда она сдёрнула его с плиты, ручка предательски нагрелась — не та часть, которую обычно держишь, а металлический ободок, о котором Су А забыла, потому что в прошлый раз он был прохладным. Кипяток плеснул на тыльную сторону ладони, когда она дёрнулась от боли, и кружка с заваркой полетела на пол, разбившись на три крупных осколка и мелкую крошку.

Боль была резкой, обжигающей, такой, от которой перехватывает дыхание и хочется закричать. Су А замерла, глядя на краснеющую кожу, на которой уже через несколько секунд начал вздуваться волдырь. Она сунула руку под холодную воду — кран на кухне давал лишь тонкую струйку, ледяную, но этого хватило, чтобы немного унять жжение.

— Чёрт, — выдохнула она, когда боль чуть отступила. — Чёрт, чёрт.

Волдырь рос на глазах, прозрачный и какой-то нереальный, будто приклеенный. Су А знала, что с такими ожогами надо ехать в больницу — там обработают, наложат повязку, может быть, дадут мазь, которая заживляет без рубцов. Но больница означала деньги, которых не было в бюджете на эту неделю. Она замотала руку бинтом из домашней аптечки — старой, с пожухлыми пластырями и просроченным йодом — и пошла спать, надеясь, что к утру станет легче.

Не стало.

К утру рука распухла, волдырь лопнул, и даже лёгкое прикосновение простыни вызывало такую боль, что Су А кусала губу до крови, чтобы не закричать. В зеркале отражалась бледная, осунувшаяся девушка с тёмными кругами под глазами и перемотанной рукой, которая выглядела так, будто её только что вытащили из-под обстрела во Вьетнаме.

Звонить в больницу и спрашивать цены было унизительно, но необходимо. Пятьдесят тысяч вон за первичный приём, ещё тридцать — за перевязку, плюс мазь. Восемьдесят тысяч, которые можно было бы отправить маме, но здоровье дороже, даже если кошелёк говорит обратное.

В аптеку она зашла по пути в офис. Девушка-фармацевт, увидев руку, охнула и сказала, что нужно к врачу, а не просто мазь. Су А ответила, что врач будет позже, а сейчас дайте что-нибудь для заживления и обезболивающее. Купила гель и таблетки. Всё вместе потянуло на шестьдесят две тысячи — немного меньше, чем визит к врачу, но тоже неприятно.

В офисе воскресенье встретило её пустыми коридорами и редкими сотрудниками, которые тоже без желания пришли в выходной. Господин Пак сидел в своём кабинете, пил кофе и смотрел на неё с таким видом, будто её присутствие было одновременно и должным, и раздражающим. Отчёт по расходам оказался объёмнее, чем она думала — шесть месяцев, десять отделов, сотни накладных, каждая из которых требовала сверки.

Она просидела до четырёх, периодически морщась от боли в руке — обезболивающее помогало, но ненадолго. В четыре её телефон зажужжал, и на экране высветилось «Мама».

Су А вышла в коридор, прижала трубку здоровой рукой.

— Дочка, — голос мамы был тихим, каким-то истончённым, будто она боялась, что её кто-то услышит. — Как ты?

— Нормально, мама. Работаю. — Она не стала говорить про ожог. Не хотела, чтобы мама волновалась. Или, если честно, не хотела слышать тот бессильный, виноватый вздох, которым мама всегда реагировала на её проблемы. — А ты как?

— Да так... Тётя Хёксу сказала, что у них на работе нужна уборщица на полставки. Я подумала, может, устроиться? Стирка и уборка — там недалеко от гостиницы.

— Мама, — Су А закрыла глаза, прислонилась лбом к холодной стене. — У тебя уже две работы. Ты встаёшь в пять, ложишься в двенадцать. Куда тебе третья?

— Но деньги нужны, дочка. Отец... — мама запнулась, и пауза была красноречивее любых слов.

— Опять проиграл?

— Не проиграл, — голос мамы стал ещё тише. — Он занял у Чхве. Ты помнишь мистера Чхве? Он сказал, если до конца месяца не отдаст, то... ну, ты понимаешь.

Су А понимала. Чхве содержал тот самый подпольный зал с автоматами, в котором отец проводил дни и ночи напролёт. И он не шутил, когда говорил о последствиях. Год назад одному должнику сломали руку. Два года назад кто-то пропал на неделю, а потом объявился в больнице с сотрясением.

— Сколько?

— Триста. Как в прошлый раз.

Триста тысяч вон. Те самые, которые Су А только что потратила на мазь и могла бы отправить, если бы не ожог.

— Я пришлю, — сказала она, хотя на счету оставалось двести сорок. Придётся занять у Юны или пропустить платёж за интернет. — Мама, послушай. Уйди от него.

— Куда я уйду, дочка? Мне пятьдесят три года. У меня ничего нет. Мне некуда уходить.

Это была правда, которую Су А знала с детства. У мамы не было ни сбережений, ни жилья, ни образования, ни даже подруг, к которым можно было бы уйти на время. Она была привязана к этому браку, как к камню на шее, она не знала, как жить иначе.

— Я позвоню завтра, — мама поспешила закончить разговор, чувствуя, что дочка расстроена. — Ты береги себя. Не работай так много.

— Пока, мама.

Су А сбросила вызов и минуту стояла, глядя в белую стену, на которой кто-то написал карандашом «Чон Су А — дура». Она даже не знала, когда это появилось и кто это сделал. Возможно, она сама, в один из тех дней, когда ненавидела свою жизнь.

Вернулась к отчёту, допечатала, перепроверила и отправила господину Паку в шесть вечера. Тот коротко кивнул и ушёл, не сказав даже «спасибо за работу».

В шесть тридцать, на ватных ногах, она вышла из офиса и побрела в сторону дома. Нужно было купить продукты — в холодильнике оставался только рис и полбанки подаренного кимчи. Она завернула в магазин при въезде в их жилой комплекс — сетевой, но с приемлемыми ценами, если брать самое дешёвое.

Там она и увидела его.

Ли Минхо стоял у стеллажа с чаем, держа в руках две коробки — одну с зелёным, другую, кажется, с чабрецом. Рядом с ним, в тележке, уже лежали фрукты — дорогие, явно не из акционной зоны: персики, виноград, какая-то зелень в вакуумной упаковке.

Он был одет в чёрное — в который уже раз. Длинные волосы сегодня распущены и слегка влажные, будто он только что вышел из душа. Светлая кожа на фоне тёмной одежды казалась почти прозрачной.

Су А хотела пройти мимо, сделать вид, что не заметила, но её рука — та самая, обожжённая, в повязке — задела пакет с рисом на полке и тот шлёпнулся на пол с глухим звуком, привлекая внимание всех, кто был в радиусе десяти метров.

Минхо повернулся. Увидел её. Опустил взгляд на рассыпанный рис, потом на замотанную руку, потом снова на лицо.

— Вы... — он не закончил, но в его голосе было удивление, от чего Су А почувствовала себя неловко.

— Всё в порядке, — сказала она, наклоняясь за пакетом. Рис рассыпался несильно — всего горсть, но поднимать было неудобно, потому что левая рука болела при любом сгибе.

Минхо опустился на корточки быстрее, чем она успела возразить. Собрал рисинки одну за другой — аккуратно, будто это были драгоценные камни, и ссыпал в пакет. Пальцы у него были длинные, с идеальными ногтями — без единой заусеницы.

— Обожглись, — сказал он, когда поднялся.

— Чайник, — коротко ответила Су А, забирая пакет. — Спасибо за помощь.