Лимонный вор

— Вам нужно к врачу. Такие ожоги без лечения рубцуются.

— Я была в аптеке, — она чуть повысила голос, сама не зная, зачем защищается. — Спасибо за беспокойство, но я справлюсь.

Он ничего не ответил. Взял свою тележку и отошёл к кассе. Су А купила рис, яйца, тофу и немного овощей — всё самое дешёвое, что было в наличии. На кассе она оказалась в тот момент, когда Минхо уже расплачивался и упаковывал свои покупки в холщовую сумку — тоже чёрную, конечно.

Они вышли из магазина почти одновременно, но он сразу свернул в сторону дома, сделав шаг шире, как будто не хотел её догонять или ждать. Су А плелась следом, чувствуя, как ноет рука и как пульсирует висок от усталости и лекарства, которое начало выветриваться.

Дома она быстро поужинала — рис с тофу, без всяких изысков, — выпила обезболивающее и легла на кровать, намереваясь уснуть раньше одиннадцати. Но сон не шёл. Мысли о маме, о трёхстах тысячах, о том, что завтра нужно снова ехать к врачу — рука действительно выглядела плохо, — вертелись в голове, как белки в колесе.

В какой-то момент она встала, с трудом надела джинсы, кофту с длинным рукавом и вышла в подъезд.

Чердачное окно.

Пожарная лестница.

Крыша.

Она не задавала себе вопрос «зачем». Если бы задала, ответ прозвучал бы примерно так: «Проветрить голову. Проверить растения. Посидеть в тишине». И это было бы правдой, но не всей.

Крыша была пуста.

Её сад стоял на своём месте, мята пахла сильнее обычного после вечерней прохлады, лимонное дерево держало на ветках три плода. Су А поправила горшки, проверила, не нужно ли полить — земля была влажной, кто-то поливал сегодня утром. Загадочный сосед? Вряд ли.

Она села на парапет, свесила ноги вниз и долго смотрела на огни Сеула, такие далёкие и равнодушные. Где-то внизу, в этой бесконечной мозаике окон, горел свет в квартире на девятом этаже — как раз над её. Минхо дома. Сидит, пьёт чай. Смотрит на ту же луну, что и она, только с другой стороны здания.

Она прождала на крыше около часа. Не специально — просто не могла заставить себя уйти. Ветер остужал разгорячённое лицо, боль в руке утихала на прохладе, и даже мысли перестали быть такими острыми.

Но он не пришёл.

Су А вернулась в квартиру, легла в кровать и сказала себе, что ей вовсе не хотелось его видеть. Что она пришла на крышу из-за растений. Что её интерес к соседу — чисто бытовой, потому что он ворует лимоны и странно разговаривает, и всё.

Она почти поверила себе.

В понедельник после работы, когда коллеги разошлись по домам, а Су А должна была мчаться в пиццерию, она вместо этого набрала номер мистера Кима и сказала, что сегодня не приедет — рука болит слишком сильно, и она боится, что не справится с развозкой. Мистер Ким вздохнул, но отпустил, велев беречь себя.

В поезде до Инчхона она дремала под мерный стук колёс и думала о том, сколько ещё это будет продолжаться. Год. Два. Десять. Пока отец не умрёт за карточным столом или пока кто-нибудь из кредиторов не сделает это за него. Мама не уйдёт — в этом Су А убедилась ещё в старшей школе, когда предложила матери собрать вещи и переехать к ней в съёмную квартиру. Тогда мама посмотрела на неё такими глазами, будто дочка предложила ей прыгнуть с крыши.

— Куда я пойду? — спросила она. — Он без меня пропадёт.

А Су А подумала тогда: «А если я пропаду? Ты об этом подумала?» Но не сказала вслух, потому что детям не положено требовать от родителей любви в ответ.

Отец, конечно, отсутствовал, когда она приехала. Квартира в старой многоэтажке пахла сыростью и нестираным постельным бельём — мама после стирки на работе возвращалась такой уставшей, что на домашние дела у неё не оставалось сил. Су А нашла её на кухне — маленькой, заставленной кастрюлями, с закопчённой плитой и вечно капающим краном.

— Дочка, — мама улыбнулась, но улыбка вышла слабой, почти жалкой. — Ты не на работе? Рука что?

— Слегка обожглась мам, пустяк. На развозе взяла выходной. — Су А обняла её — осторожно, чтобы не задеть больную руку. — Держи.

Она достала из рюкзака триста тысяч вон — четыре аккуратные пачки по пятьдесят и одна по сто, перетянутые резинкой — и положила на стол. Мама посмотрела на деньги, потом на неё, и Су А увидела в её глазах ту самую вину, которую ненавидела больше всего на свете.

— Прости нас, дочка.

— Не надо, мама. — Она отвернулась, чтобы не показывать слёзы, которые уже наворачивались. — Просто... скажи ему, что в последний раз.

Обе врали. И мама, и она. Потому что в следующий раз будет то же самое, и ещё, и ещё, пока у Су А не останется ни сил, ни денег, ни желания жить.

Она помыла посуду одной рукой, (неуклюже, морщась), вытерла пыль, проверила холодильник — там было пусто, если не считать заветренного риса и пары яиц. Су А сходила в магазин за углом, купила маме молока, хлеба, кимчи и немного мяса — то, что та не купила бы себе сама, экономя каждую вону.

Всё это время мама сидела на кухне, пила воду и молча смотрела, как дочка хлопочет. Иногда она пыталась сказать что-то, спросить про работу, про то, ест ли Су А нормально, но слова застревали, и повисала тишина — такая же тяжёлая, как запах сырости в этой квартире.

Когда Су А собралась уходить, мама вдруг заплакала. Тихо, прижимая ладони к лицу, и всхлипы были такими надрывными, что Су А замерла у порога.

— Не плачь, мама, — сказала она, хотя её собственный голос дрожал. — Всё будет хорошо. Я справлюсь.

— Ты уже столько лет справляешься, — выдохнула мама сквозь слёзы. — Когда это закончится?

Су А не знала ответа. Она просто вышла в подъезд, спустилась на лифте — здесь он работал в отличие от её дома — и уже на улице, у автобусной остановки, дала волю слезам.

Плакала она недолго — минуты три, может, четыре, пока автобус не подъехал. Уткнулась лицом в воротник старой куртки, плечи вздрагивали, и прохожие отводили взгляд — не потому, что им было стыдно, а потому, что в Сеуле никто не лезет в чужие слёзы.

В автобусе она вытерла лицо, высморкалась в салфетку и решила, что больше никогда не будет плакать. Это было её обычное решение после каждого визита к маме, и оно держалось ровно до следующего раза.

Домой она вернулась в десятом часу вечера. Рука болела, голова раскалывалась, и внутри была такая пустота, что хотелось лечь на пол и не вставать.

Но она заварила чай, вышла на крошечный балкон, который выходил на ту же серую стену. Села на старый табурет, поджала ноги и просто сидела, глядя, как сумерки окончательно сменяются ночью.

Сверху, из квартиры на девятом этаже, доносилась музыка — тихая, старинная, не похожая на то, что слушают в его возрасте. Фортепиано. Медленное, печальное.

Она представила, как странный сосед сидит у окна — в чёрном, конечно, с чашкой чая, смотрит куда-то вдаль, туда, где небо встречается с крышами. Интересно, о чём он думает? О чём можно думать, если у тебя есть дорогая заварка, фрукты и ни одного видимого повода для грусти? Но по мнению Су А, у каждого человека есть повод чтоб грустить.

Су А поставила пустую кружку на подоконник и пошла спать, потому что завтра — вторник, а во вторник у неё смена в офисе, потом в пиццерии, потом обезболивающее, потом сон.

И так до бесконечности.

Но перед сном, уже лёжа в темноте, она вдруг поняла, что сегодня, впервые за долгое время, ей вновь захотелось выйти на крышу не из-за растений.

Из-за него.

Она тут же сказала себе, что это глупо, что она его почти не знает, что от него одни проблемы — лимоны ворует, спать мешает своей музыкой, и вообще, он странный. Но голос внутри, тихий и настойчивый, прошептал: «Ты же сама несколько дней назад специально поднялась наверх, надеясь его там увидеть. Не ври себе, Су А».

Она накрылась одеялом с головой, зажмурилась и приказала себе уснуть.

Сверху, с девятого этажа, фортепиано затихло.

И наступила тишина, в которой её собственное сердце билось почему-то слишком громко.

Глава 3. Подарок, которого не заслуживала

Пакет стоял прямо у двери — белый, без опознавательных знаков, перевязанный простой бечёвкой. Су А сначала подумала, что соседка слева снова ошиблась дверью и оставила свои продукты, но, наклонившись, увидела аккуратный прямоугольник бумаги, приклеенный скотчем:

«Выздоравливайте. Л.М.»

Л.М. Ли Минхо.

Она оглянулась по сторонам — коридор был пуст, только снизу, с пятого этажа, доносился запах жареного лука и запущенный кашель. Подняла пакет, вошла в квартиру, закрыла дверь на щеколду и только тогда позволила себе заглянуть внутрь.

Лимон — маленький, зелёный, пахнущий так сильно, что, казалось, он наполнил ароматом всю кухню. И баночка. Керамическая, тёмно-зелёная, без единой этикетки, с плотно закрытой крышкой. Су А открутила её, понюхала — ментол, что-то травяное, может быть, эвкалипт, и ещё какой-то запах, который она не могла описать. Не химический, не резкий, а приятный.

Мазь была густой, маслянистой, цвета топлёного молока. Су А нанесла немного на тыльную сторону здоровой руки — кожа сразу стала прохладной, и ментол разлился приятным покалыванием. Ничего особенного, обычная успокаивающая субстанция. Но баночка выглядела дорогой, ручной работы — такие продают в лавках для тех, у кого есть деньги на красивые мелочи. Она поставила её на полку рядом с чайной заваркой и долго смотрела на неё, чувствуя странную смесь благодарности и неловкости.

С каких пор лимонные воры разбрасываются мазью ручной работы?

Она сняла старую повязку — под ней кожа выглядела ужасно: красная, с мокнущими краями и следами лопнувшего волдыря. Су А нанесла мазь толстым слоем, заклеила свежим пластырем и легла спать, решив, что завтрашний день она переживёт так же, как и все предыдущие: на автомате, закрывая глаза на боль и подбивая остатки бюджета.

Утро вторника встретило её тишиной — сверху не доносилось ни шагов, ни музыки. Минхо либо спал, либо его не было дома. Су А перевязала руку, проверила — ожог стал чуть менее ярким, но не настолько, чтобы радоваться. Мазь помогла снять отёк, но не больше.

В офисе первый час прошёл за разбором почты и подготовкой документов к утверждению. Юна влетела в кабинет ровно в десять, как всегда без стука, и сев напротив, сверкая серебристыми тенями на веках.

— Завтра вечеринка, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Чанхо задувает тридцать две свечи. Будет всё: шампанское, музыка, бассейн, его идиотские друзья из совета директоров. Я хочу, чтобы ты пришла.

Су А даже не подняла головы от экрана.

— Юна, у меня в среду развозка. И рука болит. И денег нет на подарок. И вообще, ты же знаешь, я не хожу на вечеринки.

— Ты не умеешь отдыхать, — парировала подруга, наклоняясь вперёд так, что её идеально уложенные волосы упали на стол. — В этом вся проблема. Ты забыла, как выглядят люди, которые не считают каждую вону. Чанхо просил тебя пригласить лично, между прочим. Он говорит, что ты единственная, кто не пытается ему что-то продать.

— Потому что мне нечего продать, — устало ответила Су А. — Кроме своей рабочей лошадиной силы.

— Вот и приходи такой, какая есть. В джинсах и футболке. — Юна откинулась на спинку стула. — Будет еда. Бесплатная. Ты любишь бесплатную еду.

Это был сильный аргумент. Су А замолчала, обдумывая, сможет ли она позволить себе потерять вечер, который можно было бы отработать в пиццерии. Мистер Ким, конечно, разрешил бы взять выходной, но выходной означал минус тридцать тысяч вон в копилку папиного долга.

— Я подумаю, — сказала она, хотя и знала, что ответ будет отрицательным.

Юна просияла, чмокнула её в макушку и улетела — так же внезапно, как и появилась. Оставив после себя ароматный след от дорогих духов.

Обеденный перерыв Су А провела за своим столом, жуя рис с тунцом и глядя в окно на серое сеульское небо, которое никак не могло решиться — то ли пролиться дождём, то ли продолжать душить влажной жарой. Она думала о вечеринке, о том, что не была ни на одном празднике с выпускного колледжа. Три года назад. Целая вечность. Тогда у неё ещё были подруги из универа, с которыми она ходила в караоке и пила дешёвое пиво в парке. Потом отец проиграл крупную сумму, мама позвонила в слезах, и Су А взяла первую подработку — развозить пиццу. А потом вторую, и третью, и друзья отпали сами собой — не потому, что они были плохими, а потому, что на них тупо не оставалось времени.

К вечеру, когда пальцы свело от постоянного вбивания цифр, а рука снова начала ныть, она вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется посмотреть на этих людей — беззаботных, богатых, живущих в другой вселенной. Не чтобы завидовать. Просто чтобы убедиться, что они действительно существуют. Как туристы едут в джунгли смотреть на диковинных животных.

— Ладно, — сказала она пустому кабинету. — Схожу. Один раз.

Она позвонила мистеру Киму, сказала, что завтра нужен выходной, и тот, услышав в её голосе что-то новое — может быть, усталость, перешедшую в безразличие, — согласился без возражений.

На подарок денег не было совсем, но Су А вспомнила про книгу. «Сказание о Чунхян» в твёрдом переплёте, на которую она откладывала два месяца, а купив завернула в плёнку и убрала до лучших времён. Книга стоила сорок пять тысяч — почти столько же, сколько новая колодка для байка. Су А достала её с верхней полки шкафа, провела пальцами по корешку и вздохнула.

Чанхо, наверное, не читает. Но подарок должен быть.

На следующий день после работы она приехала домой, перевязала руку — ожог удивительным образом выглядел лучше, мазь явно работала быстрее любой аптечной — и достала из шкафа единственное платье, которое можно было назвать «выходным». Серое, с длинными рукавами и закрытой горловиной, купленное на распродаже два года назад для собеседования в «Тэхан Медиа». Оно сидело идеально — подчёркивало талию, скрывало бледную кожу рук и делало её глаза ещё светлее на фоне ткани.

В зеркале отражалась девушка, которую Су А почти не узнавала.

— Дура, — сказала она себе. — На один вечер можно и покрасиветь.

Байк завёлся с третьего раза, и она покатила в Каннам, где в переулке между высотными офисами и посольствами стоял дом Чанхо. Су А никогда там не была — Юна приглашала, но она всегда отказывалась, находя тысячу причин. И вот теперь, когда она свернула на мощёную дорожку и увидела двухэтажное здание с колоннами, фонтаном перед входом и садом, в котором росли не просто кусты, а настоящие сосны, подстриженные в форме облаков, она пожалела, что согласилась.

Припарковала байк за углом, чтобы не портить вид, — её старенький «Хонда» на фоне припаркованных «Мерседесов» и «BMW» выглядел как велосипед на парковке гиперкаров.

Юна встретила её у входа — в платье цвета шампанского, с бриллиантами в ушах и такой счастливой улыбкой, что Су А на секунду забыла о своей неловкости.

— Ты пришла! — подруга обняла её, потом отстранилась, оглядела с ног до головы. — Боже, какая ты красивая. Почему ты всегда ходишь в этих своих мешках?

— Потому что на работу не нужно красивое платье, — ответила Су А, протягивая пакет с книгой. — Это Чанхо. Скажи, что я... ну, что я рада, что он родился.

— Сама ему скажешь. Пошли.

Внутри дом оказался ещё больше, чем снаружи. Гостиная тянулась через всю ширину здания, заканчиваясь стеклянной стеной, за которой виднелся бассейн с подсветкой. Гостей было человек сто пятьдесят — мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях, все с бокалами, все смеющиеся, все такие гладкие и отполированные, будто их нарисовали.

Су А почувствовала себя грязным пятном.

Она нашла Чанхо в толпе — высокий, улыбчивый, с лёгкой небритостью. Он чмокнул её в щёку, взял пакет, сказал «спасибо, Су А, ты чудо» — и бросил подарок в общую кучу на столике у входа, даже не взглянув, что внутри.

Книга упала на коробку с виски и скользнула на пол. Чанхо не заметил. Су А заметила, но промолчала.

— Держи, — Юна сунула ей в руку бокал с прозрачной жидкостью и пузырьками. — Шампанское. Пей.

— Я не пью.

— Сегодня пьёшь. Это газировка. Почти.

Су А, никогда в жизни не пробовавшая шампанского, сделала глоток. Потом ещё один — сладковато, с горчинкой, пузырьки щекотали нёбо, и это было приятно. На третьем глотке она не заметила, как осушила бокал до дна. Юна и Чанхо переглянулись и засмеялись.

— Осторожнее, — сказал Чанхо. — Это не лимонад.

— Ты сказал «газировка», — ответила Су А, чувствуя, как тепло разливается по груди и щекам.

— Иди развлекайся, — Юна подтолкнула её в сторону гостиной, а сама утянула Чанхо танцевать.

Су А бродила среди гостей, как неприкаянная. Она пила ещё шампанское — уже осознанно, маленькими глотками, — рассматривала картины на стенах (оригиналы, судя по подписям), ела изысканные закуски, слушала обрывки разговоров про инвестиции, акции, отдых на Бали и покупку яхт. Эти люди говорили на языке, который она понимала — цены, сделки, деньги, — но с такими цифрами, что её мозг отказывался их обрабатывать.

Пятьдесят миллионов за картину? Это она могла бы заработать за... сколько? Десять лет? Пятнадцать?

Она отошла в тень, в угол, где почти не было света, и прислонилась к стене. Отсюда, с расстояния, вся эта красота казалась декорацией к фильму, который она смотрит с закрытого показа, куда не должна была попасть.

А потом она заметила его.

В дальнем конце сада, у каменной беседки, где фонари горели тусклее, чем у дома, стояли двое. Один — толстый мужчина в костюме, с залысинами. Второй — высокий, очень высокий, в чёрном плаще, который в летнюю жару выглядел так же нелепо, как и вся эта ситуация.

Ли Минхо.

Су А замерла, не веря своим глазам. Что он здесь делает? В доме Чанхо? Среди этих людей?

Она прищурилась, пытаясь разглядеть его лицо, но тень скрывала черты. Зато голос — низкий, жёсткий, какой-то другой, не тот, которым он говорил с ней на крыше — долетал до неё обрывками.