Сердце прерии

Глава 1.

Утро над прерией разливалось, как густой мёд с золотым отливом. Солнце только-только показалось из-за холмов, и его первые лучи, ещё робкие и прохладные, скользнули по бескрайнему морю ковыля, заставив каждую травинку засверкать, будто её окропили росой. Воздух, чистый и прозрачный, пах разнотравьем остывшей за ночь землёй и далёкой свежестью озера — тем особым, утренним запахом, от которого хочется глубоко вздохнуть и улыбнуться без причины.

Три всадницы выехали из Твин-Форкса, когда город ещё спал. Копыта их лошадей мягко ступали по пыльной дороге, не поднимая шума, и только изредка позвякивали удила, нарушая благословенную тишину. Впереди, на гнедой кобыле с белой отметиной на лбу, ехала Люси Уолш — белокурая, с сияющими глазами, в которых плескалось озорство. Её волосы, сегодня распущенные и прихваченные лишь узкой розовой лентой, развевались по ветру, как шёлковое знамя. За ней, чуть правее, держалась Сара Кендал — в строгой амазонке, с очками на носу и видом учительницы, которая, впрочем, тоже не прочь пошалить, если никто не видит. Замыкала шествие Кэтрин Харрис — самая юная, самая задорная, с тёмными косами, уложенными короной, и румянцем на светлых щеках.

Они не торопились.

Дорога свернула к холмам, и оттуда открылся вид на бескрайнюю прерию, где небо сходилось с землёй в одной далёкой, манящей точке. Ветер, пробежавший по траве, принёс с собой аромат диких роз, что цвели в низине, и сладкий запах клевера.

— Боже, как хорошо, — выдохнула Люси, придерживая лошадь и оглядываясь. — Грудь распирает от этого воздуха. Хочется петь, или смеяться, или просто стоять и смотреть.

— Тогда пой, — усмехнулась Сара, подъезжая ближе. — Только не слишком громко, а то перепугаешь птиц.

— Я хорошо пою, — парировала Люси и, не удержавшись, всё же тихонько затянула какую-то весёлую песенку без слов.

Кэтрин рассмеялась — звонко, по-детски, и её смех разлетелся над полем, как стайка испуганных воробьёв.

— Если бы Николас вас слышал, он сказал бы, что вы ведёте себя не как леди.

— А мы и не леди, — Люси подмигнула. — Мы — бывшие разбойницы, забыла? Правда, теперь уже в отставке.

— На заслуженном отдыхе, — поправила Сара. — С полным пансионом и яблочным пирогом по воскресеньям.

Они рассмеялись уже втроём, и этот смех, лёгкий, беззаботный, казалось, разогнал последние облака с неба. Солнце поднялось выше, и воздух стал теплее, ласковее. Где-то в траве застрекотал кузнечик, ему ответил другой, третий — и вот уже вся прерия зазвенела сотней голосов.

— А знаете, — сказала Кэтрин, когда они въехали в тенистую рощицу у подножия холма, — я до сих пор не могу поверить, что это всё случилось. Их свадьба... она была как сон.

— Какой сон? — переспросила Люси, придерживая лошадь. — Хороший или странный?

— Самый лучший, — Кэтрин мечтательно закатила глаза. — Цветы повсюду, музыка, танцы до упаду, и все такие счастливые... Я даже видела, как старый Пенн прослезился, когда Джоан выходила из церкви.

— Старый Пенн всегда плачет на свадьбах, — заметила Сара. — Он плакал, когда его собственную дочь выдавали замуж, и когда кузнец женился в третий раз. Это у него профессиональное.

— Зато Джоан не плакала, — с гордостью сказала Люси. — Никогда не плачет наша предводительница. Хотя, думаю, внутри у неё всё трепетало. Такое платье! Вы видели это платье?

— Видели, — хором ответили Сара и Кэтрин.

Платье Джоан в тот день было предметом всеобщего восхищения и пересудов. Не белое — слишком банально для такой необычной невесты, а цвета слоновой кости, с тончайшей вышивкой по подолу и рукавам. Вышивку делала сама Джоан — месяца два, при свете лампы, часто до рассвета. Золотые и серебряные нити вились по ткани, изображая дикие розы, ковыль и — если присмотреться — трёх всадниц на лошадях, почти невидимых среди цветов. Фата, длинная, воздушная, спадала с высокой причёски, в которой были заколоты живые ландыши — их прислали из Денвера специальным фургоном, и они не завяли в дороге, будто сама природа решила благословить этот союз.

— А танцы! — продолжала Люси, увлекаясь. — Помните, как Николас танцевал с каждой из нас? С тобой, Сара, он прошёл кадриль, со мной — вальс, а с Кэтрин — польку. Но когда танец кончался, он всё равно смотрел на Джоан. Даже когда разговаривал с другими — смотрел на неё.

— Он всегда на неё смотрит, — сказала Сара. — Как на чудо. Как на спасение. Может быть, так и есть.

Кэтрин вздохнула — не грустно, а скорее задумчиво.

— Она изменила его, — тихо сказала она. — Мой брат... он был таким замкнутым, когда мы приехали сюда. Всё время настороже, будто ждал удара. А теперь он смеётся. По-настоящему. И спит спокойно. Я даже слышала, как он поёт в конюшне.

— Поёт? — Люси приподняла бровь. — Что поёт?

— Не знаю, — Кэтрин пожала плечами. — Что-то про любовь и море. Я не стала долго подслушивать. Это слишком личное.

Они выехали из рощицы на открытое место, и перед ними открылся вид на озеро — то самое, где стоял домик Джоан. Вода сегодня была необыкновенной: бирюзовой у берега и тёмно-синей на глубине, с золотыми бликами от солнца. Старые дубы, обнимавшие домик, стояли зелёные и пышные, а на крыльце, свернувшись клубком, спала Гроза — большая чёрная собака, которая теперь жила у Кэтрин на ранчо, потому что Джоан не могла взять её в Лондон.

— Гроза скучает, — заметила Сара, глядя на собаку. — Лежит и вздыхает.

— Мы все скучаем, — сказала Люси. — Но Джоан должна была это сделать. Вы же знаете.

Кэтрин кивнула. Тема была щекотливой, но они уже обсуждали её сто раз — и всё равно возвращались.

— Тот конверт, — начала Кэтрин. — Николас отдал его Джоан за несколько месяцев до свадьбы. Она открыла его утром, перед венчанием. Я видела её лицо, когда она читала. Сначала она побледнела, потом покраснела, потом заплакала и я не знаю, от счастья или горя были эти слёзы.

— Да, ни слова не сказала, — продолжила Сара. — Просто стояла с этим письмом и дрожала. Николас подошёл, обнял её, и она прошептала: «Они живы. Они в Лондоне. Мои родители».

Повисла пауза. Ветер принёс запах воды и мокрых камней. Где-то на середине озера плеснула рыба.

— И они не искали её все эти годы? — спросила Кэтрин, хотя знала ответ.

— Письмо было от частного сыщика, которого нанял Николас, — объяснила Сара. — Он нашёл их через старые церковные книги и записи в приюте. Оказывается, отец Джоан — английский аристократ, который приезжал в Америку по делам, влюбился в девушку из приличной, но обедневшей семьи. Они обвенчались тайно, родилась Джоан, а потом... потом дедушка Джоан со стороны матери, узнав, что зять — католик и вообще иностранец, выкрал у них дочь и отдал бандитам. А те в свою очередь подкинули её в приют, после того как приехали в наш город. Родители Джоан, долго искали свою дочь, но никаких следов и зацепок. Они так и не смогли её найти.

— Не смогли или не захотели? — горько спросила Кэтрин.

— Этого никто не знает, — ответила Люси. — Даже сыщик. В письме говорилось только, что они живы, здоровы, живут в Лондоне в достатке — дед-аристократ в конце концов простил сына и принял их обратно. Но Джоан... так и осталось потерянной для них.

— Поэтому она и поехала, — заключила Сара. — Не чтобы упрекать. А чтобы увидеться. Что заставило деда так поступить с внучкой? Возможно Джоан хочет посмотреть ему в глаза. Такая уж наша предводительница.

— И Николас поехал с ней, — добавила Кэтрин. — Бросил отель, ранчо, всё. Сказал, что фонд на нас, а он должен быть рядом с женой. Что муж не отпускает жену в такую дорогу одну.

— Он хороший, — тихо сказала Люси. — Твой брат, дорогая. Иногда я думаю, что он слишком хороший для этого мира.

— Нет такого понятия — слишком хороший, — возразила Сара. — Есть понятие — настоящий. А он настоящий.

Они замолчали, глядя на озеро. Солнце поднялось уже высоко, и вода заискрилась тысячами бликов, будто кто-то рассыпал по ней горсть золотых монет. Тени от дубов стали короче, и воздух наполнился полуденным теплом — тем самым, которое заставляет лениться и мечтать.

— А каков Лондон? — спросила вдруг Кэтрин. — Вы читали о нём в книгах?

— Сара читала, — усмехнулась Люси. — Она всё читает. Я только картинки смотрела в газетах, которые мистер Пенн привозит из Денвера. Говорят, там дома выше, чем наши дубы, и улицы вымощены камнем, и экипажей так много, что пешеходу не пройти.

— И воздух там, наверное, совсем другой, — задумчиво произнесла Сара. — Не такой, как здесь. Пахнет углём, дымом, сотнями людей. И морем. Говорят, от Темзы всегда пахнет морем, даже в центре города.

— Джоан никогда не видела моря, — вспомнила Люси. — Она говорила, что мечтает посмотреть на него хотя бы раз. Теперь увидит.

— И Николас увидит, — кивнула Кэтрин. — Он тоже никогда не был в Лондоне. Только в Нью-Йорке. А Нью-Йорк — это не Лондон. Там всё по-другому: язык, люди, обычаи.

— Они справятся, — уверенно сказала Люси. — Джоан не из тех, кто теряется в незнакомой обстановке. Она в любой дыре найдёт, как себя вести. Вдвоём они кого угодно за пояс заткнут.

Сара тихонько рассмеялась.

— Представляю их на каком-нибудь лондонском балу. Джоан в настоящем бальном платье с кринолином и кружевами. И Николас во фраке. И все вокруг шепчутся: «Кто эти красавцы? Откуда они?»

— А она скажет: «Из Техаса, сэр», — подхватила Люси. — И никто не поверит, что в Техасе есть такие леди.

— В Техасе есть всё, — назидательно заметила Кэтрин. — Особенно теперь, когда там поселились Харрисы.

Они рассмеялись снова, и этот смех, лёгкий и радостный, поплыл над озером, будто стая белых птиц.

Потом они спешились у домика Джоан — пустого, но аккуратного. Кэтрин привезла ключ, и они вошли внутрь. В доме пахло сушёными травами, красками и чем-то ещё, неуловимым, что напоминало о Джоан. На мольберте стояла неоконченная картина — портрет Николаса, тот самый, который она рисовала по памяти. Теперь он был почти дописан: глаза смотрели с холста с той самой насмешливой нежностью, которая сводила Джоан с ума.

— Она его так и не закончила, — заметила Сара.

— Потому что теперь он всегда рядом, — ответила Люси. — Зачем заканчивать портрет, если оригинал каждый день перед глазами?

Они прошли в комнату, сели за стол — тот самый, где когда-то пили чай, ели пирог и строили планы. Гроза, учуяв их, заскреблась в дверь, и Кэтрин впустила её. Собака радостно завиляла хвостом, обнюхала каждую, легла у печи — и вздохнула, как человек.

— Скучает, — повторила Кэтрин, она поставила чайник на растопленную печь. — Мы все скучаем. Но они вернутся.

— Конечно, вернутся, — сказала Сара. — Их дом здесь. В Твин-Форксе.

— А если нет? — тихо спросила Люси, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность. — Если Джоан найдёт в Лондоне то, чего ей здесь не хватало? Семью, прошлое, место, где она родилась?

— Её семья — мы, — отрезала Сара. — А прошлое у неё было тяжёлым. Она не захочет там остаться. Да и Николас... он ради неё на всё готов, но он тоже любит прерию. Он говорил, что здесь его сердце успокаивается.

— Сердце успокаивается там, где любимый человек, — философски заметила Кэтрин. — А любимый человек у него — Джоан. Так что где Джоан, там и его сердце. Она помолчала и добавила:

— Но я верю, они вернутся. Она не из тех, кто бросает своих.

Люси и Сара переглянулись и кивнули.

— Тогда поднимем тост, — сказала Люси, девушки заварили чай и разлили его по кружкам. — За Джоан и Николаса. За их путешествие. За то, чтобы они нашли ответы и вернулись домой.

— За любовь, — добавила Сара.

— За сестёр, — улыбнулась Кэтрин.

Они чокнулись кружками, и чай, тёплый и сладкий, обжёг губы. Гроза подняла голову, посмотрела на них умными чёрными глазами, словно спрашивая: «А мне?», но тут же снова улеглась, довольная и тихая.

За окном сияло солнце, и озеро переливалось всеми оттенками синего и зелёного. Где-то далеко, за океаном, в туманном Лондоне, две фигуры шли по набережной Темзы, держась за руки. Им предстояло трудное свидание с прошлым, но в этом залогом было их будущее.

А здесь, в Твин-Форксе, три женщины сидели в доме у озера, пили чай и ждали. Потому что ждать — это тоже любить. И они умели любить — беззаветно, по-настоящему, как умеют только те, кто однажды рисковал всем ради другого.

Глава 2

Обратная дорога к ранчо «Белая грива» тянулась через холмы, где бывало ковыль рос по колено лошади, а воздух становился таким прозрачным, что, казалось, можно дотянуться рукой до далёких синих гор на горизонте. Кэтрин ехала впереди, чуть пришпоривая свою каурую кобылу, и её тёмные косы, выбившиеся из-под шляпки, плясали на ветру. Рядом, высунув язык и радостно повиливая хвостом, бежала Гроза — большая чёрная собака, которая после отъезда Джоан привязалась к Кэтрин с такой преданностью, будто знала её всю жизнь.

— Вы не обязаны меня провожать, — сказала Кэтрин, обернувшись к подругам. — Дорога знакомая, я доеду сама.

— Обязаны, — отрезала Люси, подъезжая ближе. — Одной ехать опасно.

— Мы рядом, — тихо добавила Сара, поправляя очки. — И потом, нам по пути. Фонд требует отчётов, а у меня в конторе остались бумаги.

Кэтрин улыбнулась, польщенная заботой, и хотела было ответить какой-нибудь шуткой — но в этот момент небо над головой дрогнуло.

Сначала ей показалось, что просто набежало облако. Солнце ещё светило, но его лучи вдруг стали совершенно плоскими, безжизненными, будто кто-то прикрыл лампу тряпкой. Она подняла голову и увидела, как с запада, оттуда, где прерия упиралась в скалистые уступы, ползёт тяжёлая, свинцовая туча. Она росла на глазах, разбухая, как чудовищный зверь, раскрывающий пасть.

— Что это? — спросила Кэтрин, придерживая лошадь.

Люси тоже заметила. Её весёлое лицо вдруг стало суровым. Она натянула поводья, заставляя гнедую остановиться, и прищурилась, вглядываясь в горизонт.

— Песчаная буря, — сказала она негромко. — Я такие видела, когда мы с Джоан только начинали свои вылазки. Она налетает внезапно, и тогда ни зги не видно.

— Нужно укрыться, — Сара огляделась по сторонам. — Здесь нет ни дома, ни рощи. Только холмы и скалы вон там, у старого русла.

— Не успеем, — покачала головой Люси. — Буря быстрее лошади.

Небо темнело с каждой секундой. Солнце исчезло, будто его проглотили, и воздух наполнился странным, зловещим гулом — не то ветер, не то земля дрожит. Ковыль пригнулся к земле, и по нему побежали серые волны, как по воде перед штормом. Птицы, ещё минуту назад щебетавшие в траве, смолкли. Только Гроза, большая чёрная собака, остановилась, подняла морду и зарычала — глухо, протяжно, как рычат перед бедой.

— Тихо, — Кэтрин наклонилась и погладила её по загривку. — Тихо, девочка. Всё будет хорошо.

Но в её собственной груди вдруг защемило. Предчувствие — липкое, холодное, как змея, заползшая за пазуху, — сжало сердце. Она посмотрела на Люси: та побледнела, и на лбу у неё выступили капельки пота, хотя ветер, налетевший первым порывом, был холодным, как дыхание склепа. Сара кусала губы и теребила поводья — её пальцы дрожали.

— Что с вами? — спросила Кэтрин, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Это просто буря. Переждём — и поедем дальше.

— Не просто буря, — выдохнула Люси. — Я... я не знаю, как объяснить. У меня внутри всё оборвалось. Как будто... как будто кто-то наступил на могилу.

— Глупости, — Кэтрин заставила себя улыбнуться. — Джоан всегда говорила, что ты слишком много фантазируешь.

— Джоан нет здесь, — жёстко сказала Сара. — А предчувствие есть.

Ветер ударил внезапно, со всей силы, будто невидимый великан размахнулся и обрушил на них кулак. Лошади заржали, шарахнулись в стороны, затанцевали на месте. Гроза зарычала громче, оскалив клыки, и шерсть на её загривке встала дыбом.

— Держите лошадей! — крикнула Люси, перекрывая вой ветра. — Не дайте им понести!

Кэтрин вцепилась в поводья, прижалась к шее кобылы, чувствуя, как та дрожит крупной дрожью. Шляпка — миленькая голубая шляпка с вуалью, которую она так любила, — сорвалась с её головы и полетела, кружась, как сухой лист.

— Ах, чёрт! — Кэтрин спрыгнула с лошади, не думая об опасности. — Я сейчас!

— Стой! — закричала Сара. — Кэтрин, вернись!

— Не надо! — вторила Люси. — Оставь её!

Но Кэтрин уже бежала, пригнувшись к земле, за шляпкой, которая кувыркалась по сухой траве, подпрыгивая на кочках, как живая. Ветер хлестал в лицо песком, песок забивался в глаза, в рот, под воротник рубашки. Она почти догнала шляпку, протянула руку — и в этот момент из-за отвесной скалы, что нависала над старым руслом, вылетели всадники.

Их было пятеро. Или шестеро — песок слепил глаза, и Кэтрин не могла сосчитать. Но она увидела их лица — скуластые, тёмные, пересечённые белыми и красными полосами боевой раскраски. Чёрные волосы, распущенные или заплетённые в тугие косы, развевались за спиной, как крылья хищных птиц. Обнажённые по пояс с боевой раскраской лиц и тел. На ногах кожаные мокасины. В руках — луки, натянутые, с оперёнными стрелами, направленными прямо на девушек.

— Индейцы! — заорала Люси, хватаясь за револьвер. — Кэтрин, беги!

Первая стрела просвистела в воздухе — низко, над самой землёй, и вонзилась в седельную сумку Сары, пробив кожу насквозь. Вторая ударила в луку седла Люси, выбив сноп щепок.

— Чёрт! — Люси выхватила револьвер и выстрелила, не целясь. Пуля ушла в небо, но индейцы — те, что были ближе, — пригнулись, и лошади их, наученные бою, метнулись в стороны, не сбиваясь с галопа.

Сара стреляла следом — аккуратно, как учил её Джоан: выдох, плавное нажатие на курок. Один из воинов вскрикнул — пуля задела ему плечо, и он выпустил лук из рук, но не упал, удержался в седле.

Кэтрин, наконец, поняла, что происходит. Она бросила шляпку — она улетела в сторону скал, голубое пятно на сером фоне, — и рванула обратно к лошади. Но песок под ногами был зыбким, как вода. Она споткнулась, упала на колени, обдирая ладони.

— Кэтрин! — Люси спрыгнула с лошади, побежала к ней, стреляя на ходу. Ещё один индеец покачнулся в седле — пуля попала ему в бедро, и он заорал, но не громко, а как-то приглушённо, будто выплёвывая боль вместе с дыханием.

Сара осталась верхом, прикрывая их огнём. Её револьвер щёлкал выстрелами, и каждый раз, когда пуля находила цель, она вздрагивала — не от страха, а от отвращения к тому, что приходится ранить. Но выбора не было.

Песчаная буря накрыла их окончательно. Воздух стал коричневым, непроглядным. Ветер выл, как голодный волк, и в этом вое тонули крики, выстрелы, топот копыт. Кэтрин побежала в сторону Люси — но не успела.

Сильная, жилистая рука обхватила её поперёк пояса, оторвала от земли. Она закричала, забилась, пытаясь вырваться, но хватка была железной. Её прижали к лошадиной груди, и она почувствовала запах дыма, кожи и пота. Увидела край раскрашенного лица — чёрные глаза без блеска, белые зубы, сжатые в усмешке.

— Пусти! — закричала она по-английски, потом по-испански, потом просто отчаянно забилась.

Индеец не ответил. Он развернул лошадь и поскакал в сторону скал, туда, где песок был гуще, а ветер злее. Его товарищи, прикрывая отход, выпустили ещё две стрелы — одна прожужжала над головой Сары, сбив с неё очки, вторая вонзилась рядом с лошадью Люси. Кобыла заржала, встала на дыбы, сбросила седока.

— Люси! — закричала Сара, спрыгивая на землю, подхватывая подругу за плечи. — Ты цела?

— Цела, — прохрипела Люси, вставая. — Но Кэтрин... они увезли Кэтрин!

Гроза лаяла, заливаясь, и её лай был страшнее воя бури — в нём слышалась не только ярость, но и бессилие. Собака рванула в сторону скал, туда, где скрылись индейцы, но через несколько секунд вернулась — растерянная, с поджатым хвостом.

— Туда, — Сара указала рукой в облако пыли. — Они поскакали к старой тропе, за каньон.

— Догоним! — Люси вскочила в седло, не обращая внимания на испуганную лошадь. Та бежала, чувствуя волю хозяйки.

Они скакали, сколько могли. Ветер хлестал в лица, песок забивал глаза, и Сара, потерявшая очки, видела только размытые пятна — серое небо, серую землю, и впереди, мелькающий между скал, чёрный силуэт всадника, увозящего Кэтрин.

— Держись! — кричала Люси, пришпоривая лошадь. — Мы почти...

Но буря была сильнее. Она сдувала следы, засыпала колею, размывала очертания тропы. Лошади спотыкались, тяжело дышали, и через десять минут бешеной скачки Люси поняла — они потеряли их.

Она остановилась, сползла с седла и упала на колени.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет...

Сара подъехала, спешилась, обняла подругу. Они стояли, прижавшись друг к другу, и ветер выл вокруг, как будто оплакивал то, что случилось.

— Смотри, — сказала Сара, показывая рукой.

В пяти шагах от них, присыпанная песком, лежала голубая шляпка Кэтрин. Вуаль, тонкая и кружевная, трепетала на ветру, как крыло подбитой птицы. Люси подняла её, прижала к груди и заплакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали.

— Мы найдём её, — сказала Сара, и голос её был твёрдым, хотя слёзы тоже текли ручьём, оставляя грязные дорожки на пыльных щеках. — Мы найдём. Но сейчас нужно ехать в город. К шерифу. Он должен помочь.

— Шериф, — Люси подняла голову, и в её глазах, мокрых от слёз, загорелся тот самый огонь, который когда-то горел перед налётами. — Шериф соберёт людей. Мы обыщем каждую ложбину, каждый каньон. Мы вернём её.

Они вскочили на лошадей и поскакали обратно, в сторону Твин-Форкса. Гроза бежала рядом, не отставая, и её чёрная шерсть сливалась с серым песком.

Сзади остались буря, скалы и следы, которых больше не было.

Впереди ждал город, шериф и надежда — последняя, какая бывает у тех, кто отказывается сдаваться.

А голубая шляпка, которую Люси привязала к луке седла, трепетала на ветру, как знамя, как клятва: мы вернёмся за тобой, Кэтрин Харрис. Даже если для этого придётся перевернуть всю прерию.

Глава 3.

Лондон встретил молодожёнов серым, вымокшим небом и запахом угля, лошадиного навоза и чего-то сладковато-приторного — то ли цветы с рынка, то ли духи, которые щедро лили на себя местные щёголи. Темза, широкая и мутная, текла под мостом, как живое существо — тяжёлое, неспешное, полное скрытой силы. На её берегах громоздились здания: старые, почерневшие от копоти, с тысячами окон, в которых отражались низкие облака.

Джоан стояла у перил набережной, вцепившись в каменный парапет так, будто боялась, что её унесёт ветром. Рядом, чуть позади, замер Николас. Он не касался её — чувствовал, что сейчас не время для прикосновений, — но был так близко, что она ощущала тепло его тела сквозь плотную ткань дорожного плаща.

— Ты как? — спросил он тихо.

Она не ответила. Глаза её, зелёные, яркие, скользили по набережной, по экипажам, которые громыхали по булыжной мостовой, по лакеям в ливреях, по леди в пышных кринолинах, которых вели под руку джентльмены в цилиндрах. Всё это было так далеко от Твин-Форкса, от пыльных улиц, от прерии, где ветер свободно гуляет между холмами, что казалось сном. Или кошмаром.

— Всё чужое, — наконец сказала она. — Воздух чужой. Люди чужие. Даже вода в этой реке пахнет не так.

— Это Лондон, — Николас осторожно взял её за локоть. — Самый большой город в мире. Здесь живёт больше людей, чем во всей нашей прерии.

— Поэтому я и хочу обратно, — она повернулась к нему, и он увидел в её глазах растерянность. — Но не могу. Не сейчас.

Она вынула из кармана пальто сложенный листок — тот самый, что прислал сыщик. На нём был адрес: «Белгрейв-сквер, 12, Лондон». Район, где живут аристократы, богачи, те, у кого титулы и земли. Дом, в котором сейчас живут её родители.

— Ты уверена, что хочешь идти? — спросил Николас. — Мы можем сначала снять комнату, отдохнуть с дороги, привести себя в порядок. Завтра…

— Нет, — Джоан выпрямилась, и в её голосе зазвенел знакомый металл. — Если я отложу, я не пойду никогда. А потом буду жалеть всю жизнь.

Он кивнул, не споря. Позвал кеб — двухколёсный экипаж, которые сновали по улицам, словно ульи. Кучер, краснолицый ирландец с прокуренными усами, окинул их быстрым взглядом — пассажиры не похожи на лондонцев, но деньги у них есть, и это главное.

— Белгрейв-сквер, 12, — сказал Николас, помогая Джоан забраться внутрь.

Кеб тронулся, и они поехали по городу, который казался Джоан бесконечным. Улицы сменяли одна другую — широкие проспекты с колоннадами, узкие переулки, где из окон нижних этажей пахло жареным луком и стиркой, площади с фонтанами и статуями, сады, обнесённые чугунными решётками. Люди спешили по своим делам, не глядя друг на друга, и это одиночество в толпе было страшнее, чем пустота прерии.