Сердце прерии

— Они не улыбаются, — заметила Джоан.

— Кто?

— Все. Никто не улыбается.

Николас усмехнулся.

— В Нью-Йорке тоже не улыбаются. Это большие города. Здесь каждый сам за себя.

— У нас в Твин-Форксе улыбаются, — сказала она. — Даже те, кому тяжело. Потому что знают, что есть сосед, который поможет.

— Твин-Форкс теперь и наш дом, — тихо ответил он. — И мы туда вернёмся.

Кеб остановился перед чугунными воротами. Николас расплатился, помог Джоан выйти, и они оказались на Белгрейв-сквер — одной из самых фешенебельных площадей Лондона.

Дома здесь стояли как солдаты на параде: одинаково строгие, из светлого камня, с высокими окнами, пилястрами и лепниной. Перед каждым — маленький палисадник с подстриженными кустами самшита и ухоженными розами. И тишина — такая густая, что казалось, её можно резать ножом. Ни криков торговцев, ни грохота телег, ни пьяных песен. Только цоканье копыт по мостовой да шорох метлы, которой дворник подметает тротуар.

Дом номер двенадцать был больше других. Три этажа, мансарда, кованый балкон на втором. Над дверью — герб: лев и единорог, что-то на латыни. Джоан смотрела на него и чувствовала, как у неё немеют пальцы.

— Ты как? — снова спросил Николас.

— Ноги не слушаются, — призналась она. — И язык будто чужой.

— Я рядом, — он взял её за руку. — Идём.

Они поднялись по белым каменным ступеням. Джоан подняла тяжёлое бронзовое кольцо.

Цок. Цок. Цок.

Звук получился глухим, неуверенным, но внутри, должно быть, услышали, потому что через полминуты дверь открылась.

На пороге стоял лакей — высокий, худой, в ливрее тёмно-синего цвета с серебряными пуговицами. Лицо его было непроницаемым, как у статуи, и только глаза — быстрые, цепкие — скользнули по приезжим, оценивая внешний вид.

— Слушаю вас, — произнёс он голосом, который не выражал ни радушия, ни враждебности. Обычная формула, отточенная годами.

Джоан сделала шаг вперёд, и её голос, который не дрожал даже когда на неё наставляли револьвер, сейчас сорвался на хрип:

— Мне нужно видеть хозяев дома.

— Хозяева не принимают без предварительной договорённости, — лакей чуть склонил голову. — Вы можете оставить свою карточку, и если…

— У меня нет карточки, — перебила Джоан, чувствуя, как внутри всё закипает — не гнев, а отчаяние, которое ищет выход. — Я не из Лондона. Я приехала из Америки. И мне нужно сказать им кое-что лично.

Лакей помедлил. Его взгляд стал ещё пристальнее — он заметил и дорожное платье Джоан, и то, что её ботинки запылились, и что её спутник хоть и выглядит как джентльмен, но слишком загорел для английского солнца.

— Ваше имя? — спросил он наконец.

Джоан выпрямилась. В её зелёных глазах зажглось то, что когда-то заставляло бандитов бросать оружие.

— Миссис Джоан Харрис, — сказала она чётко, разделяя каждое слово. — Передайте хозяевам, что их дочь приехала.

Лакей замер. Его непроницаемое лицо на секунду дрогнуло — бровь приподнялась, губы чуть приоткрылись. Он смотрел на Джоан, на её рыжие волосы, которые выбились из-под шляпки, на её фарфоровую кожу, на глаза — точь-в-точь такие же, как у леди, которая живёт на втором этаже.

— Сию минуту, — сказал он и, забыв о правилах приличия, почти бегом бросился в глубь дома.

Джоан осталась стоять на пороге, сжимая руку Николаса так, что побелели костяшки.

— Я сделала это, — прошептала она.

— Мы сделали, — он поднёс её пальцы к губам и поцеловал. — Теперь осталось только ждать.

Из глубины дома, где-то наверху, послышались шаги — торопливые, неровные.

Джоан закрыла глаза.

Сердце её колотилось, как бешеное.

Началось.

Глава 4.

Твин-Форкс встретил их всё той же пылью, всё теми же низкими домами, но теперь этот маленький городок, который они знали как свои пять пальцев, показался Люси и Саре невыносимо далёким от места, где нужна была их помощь. Копыта лошадей грохотали по главной улице, разгоняя редких прохожих, и Гроза, чёрная тень, бежала рядом, высунув язык, не отставая ни на шаг.

У конторы шерифа они спрыгнули с сёдел, даже не привязав лошадей. Люси рванула дверь, и та с грохотом ударилась о стену.

— Шериф! — закричала она, влетая внутрь. — Шериф Бейкер!

Бейкер сидел за столом, склонившись над бумагами. Он был грузным мужчиной с седыми бакенбардами и вечно усталым лицом человека, который видел в этом городе всё, но всё равно чему-то удивлялся. Увидев вбежавших девушек — раскрасневшихся, в пыли, с револьверами на поясах, — он откинулся на спинку стула.

— Что стряслось? Вы настоящие фурии. Где ваши манеры дамы? — спросил он, и в его голосе не было обычной лени. Он видел их лица.

— Кэтрин, — выдохнула Сара, хватая ртом воздух. — Кэтрин Харрис. Её похитили индейцы сиу. На старой дороге, у скал. Мы направлялись на их ранчо.

Бейкер медленно поднялся. Его лицо побледнело под загаром.

— Индейцы? Вы уверены?

— Мы стреляли в них, — сказала Люси, и её голос дрожал от гнева и отчаяния. — Они стреляли в нас. Увезли её прямо у нас из-под носа. Но из-за песчаной бури мы не смогли их догнать. Но мы видели их раскраску, их луки, их лошадей. Это были самые настоящие индейцы, чёрт возьми!

Шериф надел шляпу, вышел из-за стола.

— Сколько их было?

— Пятеро. Или шестеро. Буря мешала.

— Раненые?

— Одного я задела в плечо, — сказала Сара. — Второго Люси — в бедро. Они не бросили своих.

Бейкер кивнул, и его лицо стало жёстким.

— Значит, они не дикие охотники, которые нападают ради добычи. Если они не бросили раненых — у них есть вождь, есть порядок. Это плохо. И хорошо.

— Что хорошего? — почти закричала Люси.

— Хорошего — то, что они не убили её сразу. Им нужна живая. Значит, есть время.

Он вышел на крыльцо, оглядел площадь. Люди уже собирались — грохот копыт и крики девушек привлекли внимание. Из лавки Пенна выглядывал старик, из салуна вышли несколько ковбоев, кузнец опустил молот и вышел из своей мастерской.

— Слушайте все! — рявкнул Бейкер, и его голос, привыкший командовать, разнёсся над площадью. — Мисс Кэтрин Харрис похищена индейцами у старой дороги. Я собираю отряд. Кто со мной?

На секунду повисла тишина — такая густая, что стало слышно, как где-то скрипит флюгер на крыше церкви. А потом площадь взорвалась.

— Я!

— Мы!

— Скажи только когда!

Люди бежали со всех сторон. Фермеры, бросившие поля, ковбои, отложившие кружки с виски, лавочники, закрывавшие ставни. Кто-то уже седлал лошадей, кто-то проверял ружья, кто-то просто стоял и сжимал кулаки.

— Мисс Харрис всегда помогала нашей семье, — сказал старый Пенн, выходя на крыльцо. — Когда моя внучка болела, это она привезла лекарства. Я с вами.

— И я, — сказал кузнец, здоровенный парень с руками, покрытыми чёрной копотью. — Она приходила ко мне заказывать подковы для приютских лошадей. За свой счёт.

— И я! И я! — голоса звучали со всех сторон.

Люси смотрела на это и не могла вымолвить ни слова. Глаза её щипало — не от песка, а от слёз, которые она сдерживала из последних сил.

— Видишь, — тихо сказала Сара, беря её за руку. — Они все помнят. Она не одна.

— Мы должны найти её, — прошептала Люси. — Мы обязаны.

Шериф тем временем уже отдавал распоряжения:

— Браун, проверь оружие. Миллер, собери провизию на несколько дней. Смит, оседлай запасных лошадей. Выезжаем через час. У кого нет лошади — берите у меня в конюшне. Это не облава на кайотов, это спасение человека. И я не потерплю трусости.

— Не будет трусости, — ответил кто-то из толпы. — Мы все знаем, что такое честь.

Сара и Люси, оставив лошадей у конторы, побежали к телеграфу. Маленькая будка на окраине площади, где худой, вечно кашляющий телеграфист мистер Хопкинс принимал и отправлял сообщения во все концы страны. Они ворвались внутрь, и Хопкинс, увидев их лица, не стал задавать лишних вопросов.

— Куда? — спросил он, берясь за ключ.

— Лондон, — выдохнула Сара, вытаскивая из кармана сложенный листок. — Вот адрес. Джоан оставила его перед отъездом. На всякий случай.

— На всякий случай, — горько повторила Люси. — Кто ж знал, что этот случай настанет так скоро.

Сара продиктовала текст, и Хопкинс застучал ключом. Точки, тире, точки — сухой, деловитый язык, который нёс весть через океан:

«Кэтрин похищена индейцами. Увезли к скалам. Шериф собирает отряд. Возвращайтесь как сможете. Люси, Сара».

— Всё, — сказал Хопкинс, поднимая голову. — Отправил. Дойдёт через несколько часов. Если там, в Лондоне, у адресата примут.

— Примут, — сказала уверенно Люси. — Джоан получит. И приедет.

— Успеет ли? — спросила Сара, и в её голосе прозвучало то, чего она не показывала при шерифе — страх.

— Должна, — ответила Люси, но в её глазах тоже застыл вопрос.

Они вышли из телеграфной будки. На площади уже кипела работа: мужчины седлали лошадей, проверяли ружья, загружали в перемётные сумы банки с консервами, патроны, фляги с водой. Женщины приносили хлеб, мясо, тёплые одеяла. Дети стояли в сторонке и смотрели большими глазами — они ещё не понимали, что происходит, но чувствовали, что это очень важно.

— Мисс Уолш! Мисс Кендал! — окликнул их шериф. — Вы едете с нами?

— А вы сомневаетесь? — спросила Люси, подходя к своей лошади.

— Тогда берите оружие и побольше патронов. Индейцы не отдадут добычу просто так.

— Мы знаем, — сказала Сара. — Мы умеем стрелять.

— Знаю, — усмехнулся Бейкер, но усмешка вышла грустной. — Весь город знает.

Он отошёл, отдавая новые распоряжения, а Люси и Сара остались стоять у лошадей. Гроза сидела рядом, положив голову на лапы, и смотрела на них преданными чёрными глазами.

— Она вернётся, — сказала Люси, гладя собаку. — Мы её вернём.

— Вернём, — согласилась Сара.

Но в душе у обеих было темно, как в той песчаной буре, которая унесла их подругу.

Через час отряд выехал. Тридцать всадников — фермеры, ковбои, лавочники, сам шериф, и две женщины.

Пыль поднималась над главной улицей, и жители Твин-Форкса стояли на обочине, провожая спасательный отряд взглядами. Женщины прижимали руки к груди, мужчины сжимали кулаки, дети махали вслед.

— Возвращайтесь! — крикнул кто-то из толпы.

— Привезите её домой!

— Мы будем ждать!

Люси оглянулась на город, который стал был для неё родным, и подумала о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад она разносила виски в салуне и мечтала о справедливости. Теперь она скакала спасать девушку, которую полюбила как сестру.

— Держись, Кэтрин, — прошептала она в ветер. — Мы идём.

А за ними, где-то далеко-далеко, через океан, в Лондоне, в большом доме на Белгрейв-сквер, рыжеволосая женщина и её муж стояли в гостиной и ждали, когда хозяева спустятся к ним...

Глава 5.

В гостиной было тихо. Тишина эта была особенной — лондонской, плотной, приправленной шёпотом догорающих свечей в канделябрах и лёгким поскрипыванием паркета под ногами. Высокие окна выходили на Белгрейв-сквер, где уже зажигались газовые фонари, разгоняя сумерки жёлто-белым светом. Мебель — тяжёлая, красного дерева, с бархатной обивкой — стояла так, будто её расставили раз и навсегда, не допуская ни малейшего беспорядка. Портьеры из тёмно-зелёного дамаста были задвинуты, и только узкая щель между ними пропускала в комнату холодный вечерний воздух.

Джоан стояла у камина. Она не садилась — не могла. Ноги держали её, но казалось, что стоит ей расслабиться, и они подогнутся. Николас был рядом, его рука лежала на её пояснице, тёплая, тяжёлая, как якорь, который не даёт кораблю уйти в открытое море. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, — и это помогало.

Из глубины дома, где-то наверху, раздались шаги. Не торопливые, как несколько минут назад, а размеренные, достойные. Шаги людей, привыкших к тому, что мир вращается вокруг них.

Джоан подняла голову.

По широкой лестнице, обитой ковровой дорожкой, спускались двое.

Впереди — мужчина. Высокий, поджарый, с рыжими волосами, тронутыми сединой на висках. Его лицо было волевым, с тонкими губами и прямым носом. Одет он был в безупречный чёрный сюртук, белоснежную рубашку и шейный платок, заколотый сапфировой булавкой. Он держался прямо, как солдат, и только пальцы его правой руки, сжимавшие перила, чуть заметно дрожали.

За ним, чуть поотдаль, шла женщина.

Джоан увидела её — и у девушки перехватило дыхание.

Женщина была светловолосой, с волосами цвета спелой пшеницы, уложенными в замысловатую причёску. На ней было платье из бледно-голубого шёлка, с кружевным воротником и пышными рукавами. Но не платье приковало взгляд Джоан. И не драгоценности — сапфировые серьги и брошь, которые сверкали в свете свечей.

Её лицо.

Тот же овал, та же фарфоровая кожа, тот же разрез и цвет глаз. И форма — точь-в-точь как у Джоан. Нос — тот самый, прямой, красивый. И линия губ безупречно изящная, чуть капризная.

Джоан смотрела на эту женщину и видела себя. Через двадцать лет. Ухоженную, богатую, но с той же печатью одиночества на лице, которую не могут скрыть ни румяна, ни дорогие наряды.

— Маргарет, — тихо сказал мужчина, предлагая жене руку.

Но Маргарет уже не слушала.

Она увидела Джоан. Увидела её рыжие волосы — огненные, как у её мужа в молодости. Увидела зелёные глаза — свои собственные, только ярче, живее. Увидела тонкую фигуру, сжатую в струну.

— Боже... — выдохнула она.

И побежала.

Она бежала по паркету, неловко, нелепо, как молодая девушка, забыв о возрасте, о достоинстве, о том, что леди не бегают. Её туфельки стучали по полу, кружевной платок выпал из рук и упал на ковёр, но она не заметила.

— Дитя моё... — её голос сорвался на всхлип. — Дитя...

Она протянула руки к Джоан, и в её зелёных глазах стояли слёзы.

Но Джоан отшатнулась.

Она сделала шаг назад, потом ещё один, и упёрлась спиной в грудь Николаса. Он обхватил её за плечи, прижал к себе, и она почувствовала, как его сердце бьётся — часто, тревожно.

— Не надо, — прошептала Джоан. — Не сейчас. Я не...

Она не могла говорить. Горло перехватило, язык прилип к нёбу. Она смотрела на эту женщину — свою мать, — и не могла вымолвить ни слова. В голове шумело, как однажды, в той песчаной буре, которая налетела на них с Сарой и Люси в прерии. Только сейчас буря бушевала внутри.

Маргарет остановилась в двух шагах. Её руки бессильно опустились. Она смотрела на Джоан с такой болью, с такой тоской, что у Николаса, на секунду, сжалось сердце.

— Дочь моя, — сказала она тихо. — Ты не представляешь, как я ждала этого дня.

Мужчина — Джон, как назвала его жена, — подошёл медленнее. Его лицо, сохранявшее внешнее спокойствие, выдавали глаза — тёплые, влажные, внимательно изучающие каждую черту лица Джоан. Он остановился рядом с Маргарет, положил руку ей на плечо.

— Маргарет, дорогая, — сказал он негромко. — Дай им время. Дай нам всем время. Не торопись пожалуйста.

Он перевёл взгляд на Николаса, оценивающе, но без враждебности. Потом снова на Джоан.

— Миссис Харрис, — произнёс он, и в его голосе, несмотря на сдержанность, дрожала едва уловимая нотка. — Вы... вы очень похожи на мою мать. Такую же рыжую, такую же... огненную.

Джоан молчала. Николас ответил за неё:

— Моя жена не привыкла к... таким сценам. Мы приехали из Америки. Дорога была очень долгой.

— Понимаю, — Джон кивнул. — Понимаю. Присаживайтесь, прошу вас. — Он указал на кресла у камина. — Стюарт, — Джон повысил голос, и из полумрака гостиной бесшумно вынырнул тот самый лакей, — принесите нам чаю. И бренди.

— Слушаюсь, сэр, — лакей исчез так же беззвучно, как появился.

Маргарет всё ещё смотрела на Джоан. Она опустилась в кресло, но её пальцы судорожно теребили платок — тот самый, накрахмаленный, белый, который она Джон поднял с пола и протянул жене. Взгляд её не отрывался от лица дочери.

— Садитесь, пожалуйста, — повторил Джон, усаживаясь напротив.

Николас подвёл Джоан к дивану, помог сесть, а сам сел рядом защитник, опора, стена.

Тишина затянулась. Слышно было, как потрескивают дрова в камине, как где-то на кухне позвякивает посуда, как за окном цокают копыта проезжающего экипажа.

— К нам уже не в первый раз приходят, — сказал наконец Джон, и в его голосе послышалась усталость. — Не вы лично, миссис Харрис, но... такие, как вы. Молодые женщины, которые называют себя нашей дочерью.

Джоан подняла голову. В её глазах зажглось что-то — не гнев, а холодное, колючее понимание.

— Я не называю себя вашей дочерью, — сказала она, и голос её, наконец, обрёл твёрдость. — Я и есть ваша дочь.

— Многие так говорили, — мягко возразил Джон. — Но когда дело доходило до доказательств... — он развёл руками. — Простите нашу осторожность, миссис Харрис. Но мы с женой уже много лет живём с болью. И мы научились защищать себя от... ложных надежд.

— Джон, — Маргарет повернулась к мужу, и её голос дрогнул. — Ты только посмотри на неё. Посмотри внимательно. Это же наша малышка. Тот же профиль. Те же глаза, те же волосы.

— Маргарет, ты думаешь сердцем, — ответил Джон, и в его голосе прозвучала боль. — А нужно думать головой. Мы уже обжигались.

— Я никогда не обжигалась, — прошептала Маргарет. — Потому что никогда не переставала надеяться.

Она снова посмотрела на Джоан. Пальцы Маргарет сжимали платок так сильно, что побелели костяшки.

— Расскажите нам, — попросила она. — Всё, что помните. Всё, что знаете.

Джоан глубоко вздохнула. Ей хотелось встать и уйти. Но она сдержалась. Она умела сдерживаться — этому научил её приют. И прерия. И одиночество в домике у озера.

— Я не помню ничего, — сказала она ровно. — Я не помню ни лиц, ни имён, ни даже своего настоящего имени. Меня назвали Джоан в приюте. Потому что принесли в корзине в день святой Иоанны.

Маргарет всхлипнула. Джон закрыл глаза на секунду.

— Я выросла в приюте, — продолжала Джоан. — Нас кормили, одевали, но не любили. Это не жалоба. Потом я ушла, жила одна, рисовала картины. И никогда не искала своих родителей. Потому что думала — раз они меня бросили, значит, не нужна им.

— Не бросали, — прошептала Маргарет. — Никогда не бросали.

— А потом, — Джоан не обратила внимания на её слова, — я вышла замуж. И мой муж, — она чуть повернула голову, взглянув на Николаса, — нанял частного сыщика. Чтобы тот нашёл сведения о вас.

Николас встал, шагнул вперёд, достал из внутреннего кармана сложенный листок и протянул Джону.

— Это телеграмма от сыщика, — сказал он. — Здесь всё: отчёты, записи из церковных книг, показания слуг вашего отца, которые помнят тот день. И... результаты осмотра доктора. Родинка на левой лопатке. Форма ушной раковины. Всё, что может подтвердить, что Джоан — ваша дочь.

Джон взял телеграмму. Пальцы его дрожали, когда он разворачивал листок. Он читал долго, вглядываясь в каждую строчку, и чем дальше он читал, тем бледнее становилось его лицо.

— Джон? — Маргарет подалась вперёд. — Что там?

Он не ответил. Дочитал, перечитал последний абзац, потом поднял глаза на Джоан. Его взгляд, такой сдержанный и холодный несколько минут назад, теперь стал мягким, почти умоляющим.