- -
- 100%
- +
Он стонет. Тихо и сдавленно, будто вжал лицо в наволочку или стиснул зубы до сведённой челюсти, но стены в этой новостройке — десять сантиметров дешёвого гипсокартона, пропускают каждый звук.
Я лежу, уставившись в потолок на полоску жёлтого света от уличного фонаря, и не двигаюсь. Одеяло натянуто до подбородка, пальцы вцепились в край пододеяльника, я чувствую каждую нитку застиранного хлопка под подушечками, и пытаюсь не сосредотачиваться на том, что происходит за стеной. Безуспешно.
Он стонет снова, громче и ритмичнее, дыхание тяжелеет, нарастает с хриплым надломом на выдохе, и это невозможно спутать ни с чем. Так звучит мужчина, который трогает себя в темноте. В десяти сантиметрах от моей подушки. Он не знает, что я слышу каждый вдох и каждую паузу, после которой ритм начинается заново, быстрее и отчаяннее прежнего.
Мне жарко, низ живота тяжелеет и наливается густым пульсом. Моё тело, не спросив разрешения у разума, отзывается на чужой ритм: бёдра сжимаются сами, между ног уже влажно, хотя я не шевелюсь и не делаю ровным счётом ничего, только лежу и слушаю, потому что не слушать не могу.
Зажимаю рот ладонью.
Сорок минут назад я закончила стрим. Погасила три монитора, отключила захват движения и рухнула в кровать после четырёх часов эфира на тысячу зрителей, тысячу пар глаз, следящих за КамиПандой, аниме-девочкой с дерзкой ухмылкой, которую я нарисовала сама полтора года назад. Ками — это я, единственная версия меня, которой разрешено быть громкой: она дерзит донатерам, поёт с хрипотцой на низких нотах, и ей хватает заработанных денег, чтобы платить за однушку и отправлять переводы маме.
Но здесь, в темноте, я Камилла. Мне двадцать лет, я учусь на факультете гостиничного дела, ношу безразмерную серую куртку и смотрю в пол. Моё главное правило с четырнадцати лет: чем меньше тебя замечают, тем безопаснее.
И прямо сейчас эта безопасная броня трещит по швам, потому что живое тело реагирует на стимулы.
Стимул за стеной выдаёт финальный аккорд, вибрирующий низкий стон.
От этого звука у меня сводит челюсть и бёдра, а глубоко внизу сжимается так туго и горячо, что я до боли прикусываю кожу у основания большого пальца.
Потом всё обрывается разом, ни скрипа, ни шороха, как будто за стеной выключили человека. А я лежу с ладонью на губах и колотящимся сердцем и никак не могу отлипнуть от этой тишины, всё жду продолжения, дура. Трусы противно липнут к коже, и бесит меня именно эта мелочь, бытовая и унизительная, потому что злиться на неё проще, чем на себя. Ненавижу, когда тело решает за меня. Трогать себя не стану. Хочется так, что дрожат бёдра, но за стеной лежит человек, лица которого я ни разу не видела, и если сейчас сдамся, получится, что он мне нужен. Что мне вообще кто-то нужен.
За двадцать лет меня ни разу не целовали. Никто не держал за талию, не дышал мне в шею, и от одной мысли, что живой мужчина окажется настолько близко, что услышит, как я сглатываю, внутри всё привычно каменеет.
А сейчас плавится, и это самое паршивое.
Переворачиваюсь на бок, обнимаю плоскую подушку и делаю единственное, что умею в темноте без стыда: тихо, одними губами, напеваю.
Четыре часа назад.
— Добрый вечерочек, бамбуковые мои. — Голос в микрофоне звучит звонко, нахально растягивая гласные. На экране ушки аватара шевелятся, откликаясь на движение моих бровей. — Караоке-пятница, детки, вы знаете правила.
Чат летит, донаты с заказами песен появляются на экране. Я пою, шучу и отмахиваюсь от влюблённых подростков, всё идёт по сценарию, пока взгляд не цепляется за знакомый ник.
YourNeighbor_: «Сегодня на низких звучишь чище, чем на прошлой неделе. Занимаешься?»
Сердце сбивается. Он пишет каждый стрим, три месяца подряд, и не как обычный подписчик — как человек, который препарирует каждый мой вздох, помнит песни месячной давности и подчеркивает, что эфир начинается на десять минут позже обещанного. Я баню его, зная, что через два дня появится новый аккаунт: до этого был Your_Neighbor_, перед ним UrNeighbor. Он играет со мной, демонстрируя пугающую внимательность, только мне совсем не весело играть в эти игры, и каждый раз, блокируя его, я чувствую холод между лопатками.
— Он опять сидел весь стрим, — говорю Лизе в голосовом чате, когда эфир закончен. Лиза — моя единственная подруга, три года общения в сети и ни одной личной встречи. На фоне у неё замолкает стрельба: когда разговор серьёзный, она ставит игру на паузу.
— Так, стоп. Это какой по счёту акк, шестой? — Сон из её голоса выветривается мгновенно. — Мил, нормальные люди после бана обижаются и уходят навсегда. А этот как герпес, обратно отрастает. Я ржу, конечно, но вообще ни разу не смешно. Так себя ведут психи. Не хочу тебя пугать, но будь осторожнее, ладно?
Ладно.
Её «так себя ведут психи» всё ещё крутится в голове, когда будильник вытаскивает меня из сна в шесть сорок пять.
Сажусь, и бёдра сжимаются сами, тело помнит ночь лучше, чем мне хотелось бы. Стягиваю трусы с ощущением, что уничтожаю улику, лезу под душ и выкручиваю кран до кипятка.
За стеной тихо. Спит, наверное. Или стоит под водой так же, как я, и знать не знает, что этой ночью я украла его стоны себе.
Натягиваю джинсы, серую куртку не по размеру, волосы прячу в хвост. Из зеркала в прихожей на меня коротко смотрит девочка с загнанными глазами и тенями от недосыпа, и я ей не нравлюсь — впрочем, она мне тоже. Коридор длинный, пахнет свежей штукатуркой, справа его дверь, коричневая, с глазком, такая же, как моя, как и все остальные на этаже.
Я ускоряю шаг и натягиваю наушники на голову. Выкручиваю громкость на максимум — чем меньше слышишь, тем спокойнее.
Глава 2. Мила: Парковка
Автобус воняет соляркой и чужим утром. Держусь за поручень двумя пальцами, он липкий и нагретый десятками ладоней, и большего контакта с этой поверхностью я себе позволить не могу. Рядом кто-то хлебает кофе из термоса, у кого-то духи из сетевого магазина, приторные до дурноты, и я стараюсь дышать через раз. В приоткрытое окно задувает май, утренний холодок к обеду сгорит без следа, а сейчас ещё щиплет скулы.
Сорок минут от моей окраины до кампуса, ежедневная повинность. Маршрут заучен, ноги сами выносят на нужной остановке, голова уплывает в музыку, и до самого универа меня как бы нет.
Куртка на мне серая, лёгкая, на размер больше, чем нужно, и это не потому что моего размера не нашлось. Просторная ткань ничего не облегает, не очерчивает и не выдаёт. Когда ты невысокая худощавая девочка с тягой к невидимости, оверсайз становится не модой, а способом спрятаться.
На своей остановке я выхожу в поток студентов, и он обтекает меня, как речная вода камень на дне, не задерживаясь и даже не меняя скорости. Это правильно, ровно ради этого я три года оттачивала искусство не-присутствия, быструю походку с опущенным подбородком, при которой ни один человек не поворачивает голову, потому что смотреть не на что.
Факультет гостиничного дела — коробка на отшибе кампуса, сложенная из жёлтого кирпича, с табличкой, которую полгода назад заклеили стикером «Добро пожаловать, страдальцы». Деканат его до сих пор не снял, видимо, признав юридическую точность формулировки.
Дальше парковка. Я вижу их каждый день и каждый день обхожу по широкой дуге, тем бессознательным манёвром, которым обходят крупную собаку: она, может, и на поводке, но зубы-то на месте.
Пять спортбайков стоят в ряд, раннее майское солнце лупит в хром и пластик. Зелёный, белый, жёлтый, матовый чёрный, а крайний справа чёрно-красный, натёртый до глубокого масляного блеска. Так блестят только вещи, которые хозяин по-настоящему любит.
Сегодня взгляд цепляется за них дольше обычного, хотя ноги уже несут меня дальше по привычной безопасной дуге.
Парни стоят тесной кучей, громкие, татуированные, в расстёгнутых кожанках и растянутых толстовках, и занимают парковку так, будто вопроса, можно ли им тут находиться, в природе не существует.
А один, тот, на кого я стараюсь не смотреть и каждый раз проигрываю, сидит на своём чёрно-красном коне. Высокий, под метр девяносто, темноволосый и темноглазый, рукава татуировок ползут от плеч до самых костяшек сплошным плотным рисунком, в ушах тоннели, в брови стальной шарик пирсинга. Сидит, будто парковка вместе со всем кампусом — продолжение его личного дивана, нога на подножке, спина расслаблена, и до суеты вокруг ему нет ровным счётом никакого дела.
Рядом крутятся две девчонки, кажется, с экономического, и хихикают тем щебетом, который у некоторых включается сам при виде определённого сорта мужчин. Блондинка в короткой юбке делает шаг к байку и улыбается так старательно и открыто, что мне неловко за неё даже издалека.
— Шикарный аппарат. — Патоки в голосе столько, что увязнуть можно. — Покатаешь как-нибудь?
Он поворачивает голову медленно и лениво, как человек, который не торопится никогда, потому что мир подождёт. Смотрит на неё тяжело, и она отступает на полшага, не от страха даже, просто под таким взглядом игривость улетучивается. Это не интерес, это оценка, холодная и короткая.
— Покатал бы. — Голос низкий, вибрирующий, невозмутимый до наглости. — Но на выезде глубокая яма. Пассажиры после неё обычно начинают верить в бога, а я терпеть не могу религиозные диспуты.
Лицо у него при этом не меняется вообще, будто он озвучил прогноз погоды.
Его друг за спиной, крепкий подвижный парень, ржёт так, что слышно, наверное, в деканате. Блондинка идёт красными пятнами, подруга дёргает её за локоть, и обе спешно ретируются под частый стук каблуков.
Красавец с пирсингом в носу, привалившийся к зелёному мотоциклу, лениво добивает:
— Рэм, ты просто чудовище. Единственная девчонка, которая сама подошла — и ту отшил. На вымирание нашего вида работаешь?
— Мой вид прекрасно чувствует себя в одиночестве. Как панды.
— Панды вымирают, Рэм. Буквально. Размножаться не хотят.
— Значит, моя мизантропия одобрена эволюцией.
Я прохожу мимо, глаза в асфальт, наушники всё ещё на шее, потому что я замешкалась, слушая, как чужой мужчина произносит слово «панда» низким голосом. Просто совпадение, само по себе слово ничего не значит. И всё же.
Я делаю шаг, и бордюр, проклятый серый бетон в полуметре от тротуара, ловит носок моего кроссовка. Спотыкаюсь, не падаю, но на долю секунды теряю контроль: руки взлетают в воздух, рюкзак бьёт по рёбрам, и в это мгновение я поднимаю глаза и ловлю его взгляд.
Тёмные глаза смотрят прямо, без насмешки, со спокойным вниманием, фиксируя. Зато ухмылка, изогнувшая один уголок его губ, будто только и ждала подобного перформанса.
Ускоряю шаг и злюсь. Он посмотрел на меня так, как смотрят на нелепого прохожего, скользяще, без интереса. Никакого события не произошло, а мурашки от запястий до локтей спишем на реакцию нервных окончаний на майский ветер.
Злюсь на злость, у которой нет адреса. На то, что запомнила слово «Рэм», и теперь оно сидит в голове занозой.
В аудитории меня ждёт ещё тёплый латте, картонный стакан из настоящей кофейни, а не из автомата. Олег ставит его на мою парту с улыбкой, которая у него всегда наготове для меня, как выглаженный носовой платок в кармане приличного человека.
— Ещё горячий. Латте с карамелью.
Я признательно улыбаюсь. Я не говорила, что люблю латте с карамелью, но он заметил.
Олег тихий и аккуратный, с приятным лицом, которое забываешь мгновенно, потому что в нём нет ни одного острого угла. Рядом с ним я превращаюсь в невидимку в квадрате.
Его пальцы тянутся к моему конспекту, якобы смахнуть крошку, и скользят по запястью.
— Всё в порядке?
Я благодарно киваю. Олег — единственный человек в университете, кто регулярно спрашивает, как я, и ждёт ответа.
После пар выхожу на крыльцо, и он там. Рэм. Похоже, курить у входа — его основная специальность, а всё остальное так, факультативом.
Парковка уже опустела, остальные разъехались. Он стоит один, спиной к перилам, кожанка нараспашку, сигарета дымит тонкой струйкой между татуированных пальцев. Послеполуденное солнце бьёт ему в спину, тень лежит через все ступени, и мне приходится идти прямо по ней.
Он не поворачивает головы. Смотрит на пустой асфальт и говорит мне в спину:
— Бордюр на том же месте. Так, на всякий случай.
Ноги требуют идти дальше, а я зачем-то останавливаюсь. Он запомнил. Мало того, счёл нужным сообщить об этом.
— Я не слепая.
— Правда? А я подумал...
— Я не падала, — бросаю, оборачиваясь.
— Разумеется. — Он стряхивает пепел. — Это было тактическое снижение. Плановая проверка гравитации.
— Это называется «споткнулась».
— Безусловно. Между «споткнулась» и «упала» разницы сантиметров девяносто.
— И ноль травм. Нет травм, нет проблемы. — Я вздёргиваю подбородок.
— Насчёт травм не знаю. — Он наконец переводит взгляд на меня, и в тёмных глазах пляшут бесенята. — А вот левый кроссовок, по-моему, пострадал серьёзно.
Открываю рот и закрываю, потому что крыть нечем. Разворачиваюсь и ухожу, пульс стучит в висках, скулы горят, и солнце тут ни при чём. Сзади тихо, он не окликает и не смеётся, но его взгляд я чувствую между лопаток и несу на себе до самой остановки.
Квартира встречает тишиной. Привычный ритуал: два оборота ключа и цепочка, потом чайник и чашка с отбитой ручкой. За форточкой разливается майский вечер, светлый, никак не желающий темнеть.
За стеной тяжёлые шаги. Сосед вернулся.
И тут меня прошибает холодом.
YourNeighbor_. Твой сосед. Ник складывается с человеком за стеной так просто, что непонятно, как я не сообразила раньше. А если это не случайный зритель из сети? Если это не случайный зритель из интернета, а тот, кто живёт прямо здесь, тот, чьи шаги я сейчас слышу.
И чьи стоны слушаю по ночам?
Ложусь на кровать не раздеваясь. За стеной шумит вода, потом низко бухает бас, и приложи я ладонь к обоям, поймала бы этот ритм кожей. Не прикладываю. Лежу и жду, и ненавижу себя за это ожидание, за то, что каждый вечер моё тело замирает вот в этой точке между одеялом и стеной, между стыдом и липким пугающим любопытством.
Сегодня он молчит. Только моё сердце колотится на всю комнату. Засыпаю злая, сама не разберу на кого, и последнее, что крутится в голове, это низкий голос: «Бордюр на том же месте. Так, на всякий случай.»
Глава 3. Мила: Записка
Сначала я решаю, что это реклама. Пиццерия, натяжные потолки, провайдеры — их вечно суют под двери. Потом вижу, что лист лежит не как попало, а ровно по центру коврика, не согнут, не помят, чистый принтерный А4. Его не бросили. Его положили. Аккуратно, как подарок.
На листе глаз. Один, нарисованный чёрным маркером с тонким наконечником. Радужка заштрихована мелкими параллельными линиями, зрачок идеально круглый, каждая ресница прорисована отдельно. Над этим сидели. И не пять минут.
Я стою в дверях босая, в трусах и растянутой футболке, с зубной щёткой в руке, потому что вообще-то выглянула проверить доставку, я всегда ставлю галочку «оставить у двери», чтобы не открывать курьеру. Пакеты на месте. И рядом вот это.
Поднимаю лист за уголок, двумя пальцами, как в сериалах про судмедэкспертов, и мне даже не смешно от этого сравнения. Бумага сухая, маркер не мажется, высох давно. Час назад? Ночью? Я спала по ту сторону двери, метрах в четырёх, а кто-то стоял в коридоре и укладывал лист на мой коврик с надписью «Welcome» за сто двадцать рублей из супермаркета.
Закрываюсь: два оборота, цепочка. Прислоняюсь спиной к двери и стою, пока не замечаю, что зубная щётка мелко стучит о зубы. Это не щётка. Это челюсть.
Набираю Лизу.
— Лиз.
— Ммнхр... — голос из подушки, из другого часового пояса, из жизни, где люди просыпаются чуть раньше — все, кроме Лизы.
— Лиз, подъём.
Шорох одеяла, скрип кровати. Лиза существо ночное, утро для неё насилие над организмом, но есть у меня тон, который она считывает мгновенно, и я слышу, как она садится.
— Что случилось?
— Записка на коврике. Точнее рисунок. Перед дверью. Нарисованный глаз.
Пауза, в которой слышно, как она окончательно просыпается.
— Сфоткай. Прямо сейчас. Чтобы время на телефоне было видно. Фото записки, фото коврика без записки. Если можешь выглянуть в коридор — фото коридора.
— Не буду выглядывать.
— Ладно. Тогда только записку. Мил, слушай меня. Это эскалация. Смотри: сначала чат, это далеко, это интернет, там все смелые. Потом личка. Теперь твой порог. Он каждый раз подходит на шаг ближе и смотрит, что будет. Слышишь?
— Может, это вообще не он. Может, у соседских детей просто появился лишний маркер и много свободного времени.
— Ага. И дети нарисовали глаз и положили его под твою дверь. Мил. Кто ещё?
Крыть нечем. Фотографирую. Первый кадр смазанный, потому что руки трясутся. Второй получше. Отправляю.
— Получила... — Слышно, как она щёлкает по экрану, увеличивает. — Так. Это аккуратный рисунок, не каракуля на коленке. Человек сел за стол, взял нормальный маркер и рисовал. И, поди, думал о тебе, пока рисовал. Потом оделся, доехал до твоего дома, поднялся и положил. Это не порыв, Мил. Это план.
— Перестань.
— Не перестану. Скриншоть всё. Каждое сообщение от YourNeighbor, которое осталось в логах, каждую дату бана. Всё, что найдёшь у двери, фотографируй. Заведи папку.
— Папку?
— Папку. На телефоне. Назови «доки» или «урод», как хочешь, но складывай туда всё с датами. Полиции нужна хронология.
— Лиз, я не пойду в полицию с рисунком глаза. Они решат, что я сумасшедшая.
— Пока нет. Но если будет второй, пойдёшь. Обещаешь?
— Обещаю.
Обещать проще, чем объяснять, почему я в это не верю. Полиция у нас работает по принципу «вот убьют, тогда и приходите», и с рисунком глаза я для них буду не потерпевшая, а девочка с богатой фантазией.
Вешаю трубку и завожу папку. Сначала называю «урод», как советовала Лиза, потом назвала «YN», потому что «урод» это слишком. Перекидываю фото, потом лезу в логи площадки: шесть забаненных профилей, и тонна сообщений, от которых по спине бежит холодок.
Они даже не гадкие. Ни одной пошлости, ни одного «покажи лицо». «На третьей песне сбилась с ритма. Волнуешься?» «Новая заставка. Сама рисовала — видно по штриховке. Стала увереннее в тенях». «Сегодня голос мягче. Хороший день?» По форме комплименты, по сути — сводки наблюдения. Чужой человек из интернета различает мою штриховку и следит, стала ли я увереннее в тенях.
Двадцать три скриншота, все с датами, все в папку. Лист с глазом складываю пополам и сую в ящик стола, между конспектом по маркетингу и квитанцией за свет.
В душе выкручиваю горячую до упора и стою, пока кожа не идёт красными пятнами и зеркало не исчезает в пару вместе со мной.
В автобусе ловлю себя на том, что держусь за поручень всей ладонью. Не двумя пальцами, как обычно, всей пятернёй, и брезгливость молчит. Видимо, у страха приоритет выше. Наушники на голове, а музыки нет, забыла включить, поняла это на третьей остановке и включать не стала. Впервые за три года мне важнее слышать, что у меня за спиной.
На остановке выхожу и оглядываюсь, дёргано, по-птичьи. Толпа как толпа, студенты, никто на меня не смотрит. Вернее, я не вижу, чтобы кто-то смотрел, а это разные вещи. Он же знает мой дом. Значит, однажды шёл за мной, и я его точно так же не увидела.
В полдень сажусь в столовой в угол, спиной к стене. Раньше плюхалась куда придётся. Теперь вот спиной к стене, как в кино про мафию, и от этой маленькой перемены хочется выть: одно дело бояться людей по привычке, оптом, и совсем другое — бояться одного конкретного, у которого нет лица, но есть маркер и мой адрес.
Олег ставит поднос напротив. Он всегда садится напротив, это само собой закрепилось, и я не против: одинокие люди заметнее.
— Латте. — Картонный стакан, ещё тёплый, оказывается передо мной. — Как ты любишь.
— Спасибо, Олег. Ты не обязан каждый раз покупать мне кофе.
— Мне не трудно. — Улыбка у него тёплая, спокойная, из тех, от которых плечи сами опускаются. — Ты бледная сегодня. Всё нормально?
— Не выспалась.
— Семинар по маркетингу? Могу прислать свои заметки, если что. Там нормальный конспект, я вчера до двух сидел.
— Серьёзно? Это было бы... да, спасибо. Реально выручишь.
Олег кивает, несколько секунд возится в телефоне и убирает его.
— Кинул в личку. Посмотри, когда будет время. Там схема по сегментации, я по-своему расписал, может пригодиться.
И это приятно. Правда. Он единственный запоминает, какой я пью кофе, и присылает конспекты, если попросить — хоть в два ночи. Рядом с ним тревога не исчезает, но становится тише, фоном, как вентилятор.
— Ты знаешь, что можешь мне рассказать, если что-то случилось? — Он наклоняется чуть ближе. — Я не полезу с советами и никому не скажу. Просто послушаю.
И я почти рассказываю. Прямо тут, над остывающим латте, про лист, про глаз, про шесть аккаунтов. Слова уже собрались, осталось открыть рот. Но у меня шесть лет стажа в замалчивании, и стаж побеждает.
— Всё нормально, Олег. Правда. Не выспалась просто.
Он кивает и не давит — умеет вовремя отступить, за это я его, наверное, и держусь.
У раздачи грохает поднос, и следом в столовую вваливается смех, густой, на всё помещение.
Поднимаю голову. Компания с парковки рассаживается у окна. Их узнаёшь не по лицам, а по звуку: они занимают столовую, как занимает комнату включённая на полную музыка. Громкий крепкий уже рассказывает, размахивая вилкой, и, судя по жестам, там погоня. Красавчик с зелёного мотоцикла ржёт, запрокинув голову. Блондин в очках, и очки среди всей этой кожи выглядят как опечатка, читает книгу, подперев её солонкой, и умудряется одновременно есть, причём не выглядит нелепо, вот что обидно. Тихий с блокнотом рисует, не поднимая головы, и его свободная рука между делом отодвигает стакан блондина от края стола. Не глядя. Судя по движению, отодвигает так каждый день.
И он. Заходит последним, ставит поднос, оглядывает стол без улыбки. Громкий наклоняется к нему с очередной тирадой, и он слушает, и один уголок рта приподнимается на миллиметр. Всё, больше в лице ничего не меняется. А у меня между рёбер всё равно неудобно сжимается, и я на всякий случай отворачиваюсь.
— Шумные ребята, — говорит Олег, не поднимая глаз от чая, в котором размешивает сахар. — Держись от таких подальше, Мил. Они... непредсказуемые.
Киваю. А на лестнице после обеда, между вторым и третьим этажом, мысль меня догоняет: он сказал не «опасные». Непредсказуемые. Как будто беда не в том, что они могут сделать, а в том, что заранее не просчитаешь. Странная претензия, если подумать. Я вот не уверена, что непредсказуемость это плохо. Если она без опасности, то, может, даже наоборот.
После пар выхожу на крыльцо. Солнце низкое, тени со ступеней стекли на асфальт, парковка почти пустая. Один мотоцикл остался. Конечно.
Он у перил, с сигаретой, кожанка расстёгнута, стоит так, будто крыльцо это веранда его личного дома, а выходящие — назойливые гости, не достойные и прощания. В этот раз молчит.
Иду мимо. На третьей ступеньке носок находит трещину в бетоне. Тело качается вперёд, рюкзак дёргает плечи. Падать я не собираюсь, центр тяжести уже выруливает, но в ту долю секунды, пока выравниваюсь, краем глаза цепляю: его рука отделилась от перил. Раскрылась. Большая ладонь, чёрные линии татуировок, белые точки шрамов на костяшках, пальцы растопырены — он готов ловить.
Я выравниваюсь. Рука останавливается, возвращается к перилам, к сигарете, как будто ничего не было.
Но я видела. Он дёрнулся и дал мне справиться самой. Не схватил «на всякий случай», не устроил спектакль со спасением. Просто был готов, и всё.
До остановки несу с собой эту раскрытую ладонь, которая так и не коснулась, и не могу выкинуть её из головы, как привязавшуюся песню.
Вечером стрим, и слава богу: рутина, правила, тысяча человек, стена, которую я сама выстроила и за которой мне спокойно.
— Бамбуковые мои, вечер караоке, правила знаете, — ушки на экране шевелятся, чат бежит, донаты капают.
Пою. Третья песня, четвёртая, пятая идут нормально, а на шестой взгляд цепляется за боковую панель.
YourNeighbor__
Два подчёркивания в конце. Седьмой аккаунт за три месяца.
«Сегодня начала на семь минут раньше. Что-то случилось?»
Семь минут. Я запустила эфир в двадцать пятьдесят три вместо девяти, потому что не могла больше сидеть в тишине, потому что лист в ящике жёг сквозь дерево, а голос в микрофоне единственное, что я в этой жизни контролирую. И он засёк. Не «ты сегодня пораньше». Семь минут.
Баню. Скоро будет восьмой, я уже выучила его цикл: он не уходит, он переименовывается. Тот же человек, рубашка та же, пуговиц на одну больше.