Алька. 89

А я уже так и делал, года два, не меньше: учиться перестал, школу дневную бросил. Слава богу, что мать запихнула меня на завод и в вечёрку. Поступки собственные мои, как правило, не приносили мне пользы, но что поделаешь? Несло меня по жизни, как парусное судно, оставленное в море экипажем, повезло, не пошёл пока ко дну. А счёт моих потерь среди близких и друзей начался рано, в восемнадцать лет, похоронили Васю Коркина. Несколько моих бывших друзей и приятелей напоролись уже на рифы тюрем, пьянства, болезней, а моя посудина была и есть пока на плаву. Увы, не было отцов во многих наших семьях, или водка занимала их больше, чем мы, матери наши трудились с утра до ночи, чтобы прокормить нас, одеть и обуть, не было старших друзей, что-то понявших в жизни и подсказавших нам правильный путь. Или не слышали мы, не учились слушать, да нас и не учили слушать. Или этот дар не приобретается, а даётся от Бога?

Повезло, если твои родители, учителя в школе, преподаватель в учебном заведении или твой руководитель на предприятии, где ты начал трудиться, нашли для тебя правильные слова, предприняли нужные действия, чтобы вовлечь тебя в свою систему ценностей, чтобы ты сделал осознанный выбор в пользу простых, обычных истин, не ощущая давления, чтобы различал добро и зло, правду и ложь, солёный пот труда и восторг его результатов, радость познания и скуку безделья, истину всего того, что делает нас людьми. А если не нашлось для тебя времени, желания, просто не хватило сил, что ж удивляться и сетовать, что от осинки не родились апельсинки. Надо помнить, что источник гибели любого организма заложен в нём самом, значит надо стараться самому разбираться, что и как. Надо стараться.

При этом все знают, что в какой-то момент родители, да вообще все люди существенно большего возраста, зачастую перестают являться авторитетами для нас в юном возрасте, у подростков появляются свои системы ценностей. Хорошо если это тренер в секции, или руководитель творческого кружка, или, куда ни шло, какая-то поп-звезда, но бывает, что таким авторитетом становится приблатнённый, сидящий на игле, полудурок.

Мне, кажется, в этом отношении везло. Люди, совершенно обычные, зачастую не шибко отягощённые знаниями и жизненным опытом, встречавшиеся на моём пути, говорили какие-то слова, по сути правильные и от этого кажущиеся тривиальными, и вследствие этого не воспринимаемыми мной абсолютно, по непонятным мне причинам западали в мою память, лежали там, глубоко на дне, без всякой моей мыслительной реакции, и вдруг всплывали впоследствии и радикально влияли на принятие мной каких-то ключевых решений в моей жизни. Мой цеховой приятель Михаил, человек лёгкий, весёлый, большой модник, как я уже рассказывал, не дурак выпить, любивший прекрасный пол, был мне интересен, поскольку был постарше и более осведомлён во многих вещах, я прислушивался к его мнению. Помнится, когда одного из наших коллег, слесаря четвёртого разряда, как учащегося на старших курсах заочного техникума перевели работать техником в заводской техотдел, Мишка сказал: «Молодец! Учится». Сказал с уважением к его труду, старанию чего-то добиться, и это запало мне в голову, как семечка засухоустойчивого растения в неплодородную землю, но когда пришло время, оно проросло. И казалось бы, кто мне ни долдонил о пользе и необходимости ученья: школьные учители, мать и родственники, всё мне было по барабану, сыпались их слова, как сухой горох об стенку, ни пользы, ни вкуса, а сказал мне это Мишка, двадцатитрехлетний слесарь третьего разряда завода «Металлист», и на тебе, сработало, не сразу, правда, года через три. Странная вещь, но я абсолютно уверен, что своему поступлению в один из лучших институтов страны я обязан Михаилу, точнее, той его фразе.

Заболела бабуля, моя любимая бабулечка, баба Гермина, лежала в больнице месяца полтора-два, всё произошло очень быстро, скоротечная саркома, смерть. Тело бабушки кремировали и похоронили на Донском кладбище, прах её покоится там же в колумбарии, в одной ячейке с дедом. Я навещал бабулю в больнице, понимал, что дела её неважные, и когда пришло известие о её смерти, не удивился. Поначалу я остался равнодушен, вспоминая, не мог понять, почему. Бабушку я любил. Понял это через много лет – не было ощущения её смерти. Знать знал, но пазл не складывался. Накатывать на меня стало по дороге в крематорий, ехали втроём, я с сестрой и её хахаль Пашка Талалаев. Он о чём-то весело болтал в вагоне метро, я поддерживал разговор, иногда отворачивался, было муторно, я понимал, что Пашка нас хочет поддержать, но чем ближе была конечная точка маршрута, тем меньше хотелось о чём-то говорить. На кладбище, по дороге до крематория, проходя мимо множества могил, я понял: нет моей бабуленьки, совсем раскис, отвернулся. Отошёл в сторонку и расплакался. На похороны прилетел отец, в детстве мне наверняка приходилось его видеть, но зрительно я его себе не представлял, и мне интересно было посмотреть на человека, являющегося моим отцом. Папенька мой был довольно высокого роста, выше меня практически на голову, ходил с лицом провинциального трагика, фотографировался, склонившись у гроба, стоя на коленях, с выражением вселенской скорби на лице. Когда в зале прощания крематория гроб с телом бабушки опустили вниз и створки, закрывающие свод печного зала, сомкнулись, встал, отряхнул колени и больше о своей матери не вспомнил до конца визита. Остановился он у нас, мама светилась от счастья, любила, несмотря ни на что, его всю жизнь. В первый день приезда подарил мне часы, оно и понятно, он был часовым мастером. Часы у меня были свои, но не взять было бы невежливо. Пару дней он производил впечатление нормального человека, потом по вечерам за столом появилась водочка, и папашу нашего понесло, стал объяснять маме, что она живёт не так, делает не то, что она дура. А мы должны сидеть помалкивать, когда старшие говорят. Я, наблюдая такую картину, размышлял, кого из ребят привлечь, чтобы начистить, в рамках наведения порядка в доме, рожу отцу родному. Мама всё принимала, только нас с Катькой попросила: «Поговорите вы с отцом, что он меня всё дурой называет, меня на работе уважают, и нигде меня дурой не считают». Мы переглянулись и поняли: клиника, любовь зла. Когда деньги кончились, папаша забрал у меня подаренные часы и улетел к себе в Кемерово. Через несколько дней мамуля сказала нам, что они решили с отцом снова попробовать жить вместе, и поинтересовались нашим мнением. Мнение было сформулировано мгновенно: «Караул! Никогда!» Мама, из-за нахлынувших на неё чувств, не видела, а нам было ясно то, что папенька наш вновь приобретённый просто хотел снова вернуться в Москву, в те годы попасть в столицу было непросто, существовал институт прописки, и по тому, как он вёл себя эту неделю дома, было понятно, что её он не любит, не уважает, если не сказать хуже, и дети ему собственные нужны, как зайцу триппер. Это ей мы и объяснили. Мама в лёгкой растерянности сказала: «А что же делать? Он поехал увольняться». Мы ответили: «Так он же тебе телефон оставил, позвони». Мама заказала звонок в Кемерово, через полтора часа нас соединили. Поздоровавшись, она сказала: «Володя, дети против твоего возращения, не приезжай». – Наблюдая за её лицом во время их разговора, я понял, что всё она видела и понимала относительно его отношения к ней, просто пыталась убедить себя в обратном, и ещё я понял, что ей было даже приятно отказывать ему, в этом была её маленькая месть за то, что когда-то он принял решение бросить её с двумя маленькими детьми, а теперь она и её дети не принимают его назад, и он бессилен изменить их решение, она стала сильнее и значительнее его. И кто из них дурак?

Через полгода батя наш явился снова, после смерти бабушки осталось весомое наследство: восемьдесят соток земли в садовом товариществе «Искра» на станции Удельная по Казанской дороге и какая-то доля в доме, всё перечисленное батя наш посчитал необходимым забрать, что вполне логично, не с детьми же делиться, в самом деле. Мама пыталась оспорить это в суде, ссылаясь на бабушкино завещание в письменной форме, но поскольку оно не было заверено нотариально, советский суд, как известно, самый справедливый в мире, отверг её наглые притязания. Я идти на суд не собирался, мне тогда вся эта канитель показалась ненужной, но отец почему-то попросил, чтобы суд вызвал меня. До сих пор не понимаю, на кой чёрт я ему понадобился. Судья задала мне несколько весьма тупых, по моему мнению, вопросов: чем я занимаюсь, сколько зарабатываю и что-то вроде того, как я отношусь к своему отцу. Я рассказал всё по порядку, добавив, что упомянутого гражданина отцом не считаю, потому как вижу его второй раз в жизни. Дачка отошла отцу, он её тут же забодал и пропал с горизонта лет на семь.

После похорон бабушки осталось много исписанных листов бумаги, она писала книгу-воспоминания, видно, писать воспоминания – наше семейное хобби, к сожалению, она писала их на латышском языке, носителя языка не стало, и мама посчитала бессмысленным их хранить. Осталась небольшая этажерка книг, я взял одну и прочитал довольно быстро, это была книга Джона Рида «10 дней…» 1958 года издания. Мне эта книга показалось интересной тем, что в ней версия событий 1917 года излагалась с большими отличиями от официальной, но главное было даже не это. В приложениях к первой главе были три интересных таблицы, составленные комитетом представителей Московской торговой палаты и московского отделения Министерства труда и опубликованные в газете «Новая жизнь» в октябре 1917 года. В них указывались заработная плата основных рабочих профессий и цены на предметы первой необходимости в 1914 и 1917 годах. Таблицы эти обосновывали возникновение революционной ситуации в России в 1917 году, и мне показалось очень интересным исследовать этот вопрос. В таблицах, в числе прочих сведений, указывался дневной заработок слесаря в размере девяти рублей, то есть где-то двести тридцать четыре рубля в месяц, и цены на все основные товары. Все дореволюционные цены были приведены из расчёта за фунт, аршин, кружку, пересчитать их из расчёта за килограмм, метр, литр не представляло труда, а затем, зная зарплату слесарей в цехе и цены на все основные товары, я рассчитал и составил таблицу, в которой были указаны цены на все основные товары в долях зарплаты на тот момент. Полученная картина меня удивила до невозможности. Оказалось, что в 1966 году еда и одежда нам обходятся гораздо дороже, чем в 1914. Сравнение с ценами 1917 года было не столь удручающим, но всё равно, по многим позициям, не в пользу нашего времени. Я накропал сравнительную табличку, приволок её в цех и показал во время перекура мужикам, реакция была настолько бурной, что работа в цеху притормозилась на полдня. Народ поначалу воспринял мою инфу полускептически, однако когда я объяснил, откуда я взял данные, задумались: кто-то остался сидеть на скамейке и обсуждать, остальные разошлись по рабочим местам, но периодически откладывали инструмент, подходили к спорящим и заново ввязывались в разговор. Потом подошёл кто-то из станочников, и всё продолжилось и потекло дальше. Через пару дней ко мне подошёл парторг нашего цеха и спросил меня в лоб: «Ты чего народ мутишь?» Когда я понял, что он имеет в виду, то объяснил ему, что я просто привёл данные из книги американского коммуниста (потом я узнал, что коммунистом он не был, но тогда не знал, впрочем, парторг этого тоже не знал) Джона Рида и просто сравнил с нашим временем. Имя Джона Рида знали все, мало кто его читал, но все знали, что о его книге положительно отзывался Ленин, и как тут полемизировать? С Лениным не поспоришь, он же памятник. Поэтому беседа прошла примерно в таком ключе: «Так ты читатель? Ну прочитал и сиди, помалкивай. Много вас таких, читателей». В общем, не убедили мы друг друга. Дня через два-три всё забылось и потекло по-прежнему.

А через пару недель ко мне подошёл начальник цеха и сказал, что меня просили срочно зайти в отдел кадров, что-то нужно подписать. Я пошёл со спокойной душой – отлынить полчаса от работы, что плохого? Поздоровавшись с инспектором ОК, молодой симпатичной девушкой, я спросил: «Чего надо подписать?» Она, состроив какую-то неопределённую гримасу, ничего не отвечая, показала пальцем на дверь начальницы и жестом подогнала меня, мол, давай быстрее. В кабинете я увидел за столом начальницы мужика и сидящую сбоку Лидию Сергеевну. Увидев меня, она встала, поздоровалась и сказала: «Алек, с тобой поговорить хотят, ответь на все вопросы», – и вышла из кабинета. Он жестом предложил мне сесть, я расположился на стуле напротив незнакомца, сидящего в кресле начальницы. Это был мужчина лет сорока, в костюме, белой рубашке с галстуком, на заводе я его не видел, решил, что он из отдела кадров института. Мужик спросил: «Вас Алеком зовут?» – Я подтвердил. – «Не возражаете, если я вас так буду называть?» – Я не возражал, было бы странно, если бы он называл меня, к примеру, Егором. Поначалу он детально расспросил меня, где и с кем я живу, где я учусь и где учился, с кем дружу, про мать, отца и про чёрт его знает ещё что. Тон разговора был располагающий, а темп разговора был такой, что я не успевал подумать, зачем ему всё это нужно знать. Потом он достал из папки, лежавшей на столе, замусоленный до черноты листок бумаги, протянул его мне и сказал: «Расскажи, что это такое». Я взял листок и непроизвольно расплылся в улыбке, узнал свою табличку, заулыбался, так как понял: не пропали старания даром, плод труда моего изрядно походил по рукам. Потом рассказал всё то, что рассказывал парторгу цеха. Для себя решил, что мужик из парткома института, сейчас начнёт мозги вскрывать. Мой визави заметил мою улыбку, но никак не отреагировал на неё, выслушал рассказ, а потом вступил со мной в дискуссию по существу написанного мною. Сказать по правде, дискуссия не получилась, поскольку часть фактов была неоспорима, а в какой-то части я не был достаточно осведомлён. Он говорил о бесплатной медицине и бесплатном образовании, о разрушенной после войны стране, о необходимости перевооружать армию, о космосе, почти убедил. Потом спросил о книге Джона Рида, спросил, откуда она у меня, я рассказал про деда и бабку, старых большевиков. В итоге попросил дать посмотреть книгу, сказал, что в книге, которую читал он, не припоминает таблиц, увидев, что я немного задёргался, понял: боюсь, что книга уплывёт навсегда, подмигнул и добавил: «Зуб даю, верну». На мой вопрос: «А как передать?» ответил: «Занеси Лидии Сергеевне, она мне передаст, а я потом через неё верну». На другой день я занёс книгу в отдел кадров, передавая её Лидии Сергеевне, спросил: «А откуда этот мужик?» Она ответила: «Да работает тут у нас».

Возвращаясь в цех, я размышлял о нашей беседе, надо сказать, мужик мне понравился. Спокойный, убеждая в своей правоте, не истерил, аргументировал основательно, убедительно, но всё равно в мозгу свербило: ну да, разруха после революции, разруха после Отечественной войны, ну космос, враги-капиталисты, но ведь почти пятьдесят лет после революции, двадцать пять после войны. Как же в других странах, ведь вроде бы получше нас живут, даже в той же Германии, а победили-то мы.

В цеху меня сразу взял за шкибот бригадир: «Ты где болтаешься?» Я всё подробно рассказал о своей встрече. Бугор помрачнел, закурил, сказал: «Сексот у нас завёлся». Я спросил: «А кто это?» – «Дятел, стуканул кто-то». – «Кому стуканул, куда?» Лёха задумчиво вымолвил: «Куда-куда, коту под муда. В контору глубокого бурения». Я с удивлением: «В какую контору?» – «Да в КГБ, мать твою перемать. Да не бери в голову, провели беседу, всё нормально. Идей поменьше в цех таскай, целее будешь. Ладно, пошли работать».

В апреле шестьдесят шестого года страна перешла на пятидневную рабочую неделю. Известно об этом было загодя, руководство готовилось к переходу, и рабочие были в курсе, работяги постарше были против, ожидали какого-то подвоха, не верили властям. Ибо, как сказал незабвенный Осип Эмильевич: «Власть отвратительна, как руки брадобрея». А молодёжь ждала пятидневки с нетерпеньем, ещё бы – отдыхать два дня подряд, это ж песня, а если вдруг повезёт и на пятницу или понедельник придётся праздник, да это маленькая жизнь.

Но тогда нам не повезло, Первомай пришёлся аккурат на воскресенье, в те годы в таких случаях праздник ко дню отдыха не прибавлялся. Помню, что погода была пасмурная, но настроение было чудесное – праздник. Я зашёл за Витьком, пошли прогуляться и заодно прикупить какого-нибудь бухла. Зашли в магазин «Диета», там был винный отдел, тщательно изучили витрину и решили взять яичный ликёр, праздник всё-таки, потом надо попробовать, интересно же, что за штука. Взяли пузырь, пошли к Витьке, а чего, мужики, оба работаем, имеем право. Мать его быстренько сгоношила нам столик, разжарила яишенку с сосисками, настрогала солёных огурчиков, капустка солёная, грибочки, всё как положено к яичному ликёру. Пить с нами не стала – домашние дела. Мы с Витюхой решили с ликёром не церемониться, надо было еще найти пацанов, погулять, отметить с ними. Взяли стаканы, откупорили бутылку, и упс! Разлить не получилось, яичный ликёр вообще продукт весьма специфичный, густотекучий, а ликёр, который мы взяли, ждал нас, судя по всему, не один год, что неудивительно. Градусов в нём было всего двадцать, а стоил он как хороший коньяк. Да на эти деньги можно было четыре бутылки портвенюги восемнадцатиградусной взять, это ж как ужраться можно было, а мы бутылку перевернули над стаканом, а оттуда ничего не льётся. Выколачивали мы этот клятый ликёр, как простоквашу из узкогорлой склянки, около часа, наколотили по стакану и выпили. Не скажу, что залпом, скорее, съели, затолкал в себя кое-как, и в следующее мгновение у меня возникло ощущение, как будто мне в пищевод, на расстоянии от ямки между ключицами до мечевидного отростка, загнали кол. Это грёбаный ликер явно застрял там и никуда дальше двигаться не собирался, какая яичница с сосисками, какие огурцы. Я глянул на Витюху, он смотрел на меня глазами, полными слёз. Решили пойти продышаться, прошлись, не помогло, нашли друзей, гуляли, разговаривали, но кол не рассасывался. Помогла выпивка, портвейн размыл плотину, как мы сразу не догадались?

К нам в цех пришёл новый пацан, Славка Штыкин, постарше меня года на два, на три, необыкновенной физической силы, раньше бы сказали: бретёр, теперь скажут: хулиган, безбашенный, отчаянный и очень интересный человек. Априори, авторитетов для него не существовало, он сам был лидером от природы. Сейчас я думаю, попал бы в детстве в хорошие руки, был бы, возможно, большим спортсменом или крупным руководителем. Не скажу, что мы были друзьями, но отношения были хорошими, приятельскими. Он относился ко мне снисходительно-добродушно, как старший товарищ, и иногда давал мне полезные практические советы. Помнится, когда я впервые собрался с девушкой, своей будущей женой, в театр и рассказал ему об этом, он, деловито уточнив, идём мы на одноактную пьесу или нет, спросил: «В первый раз идёте?» Я ответил: «Да, в первый». Он сказал: «Тогда надо в буфет. В буфете возьми апельсин, недорого и любят все. Если нет денег, то вдвоём стрескаете, и нормалёк. Но я всегда беру своей бокал шампанского и мороженое, себе рюмку коньяка». – Я так и сделал, только взял и апельсин, и себе шампанского.

Дисциплина была ему чужда, когда наступили жаркие дни, он предложил пойти обедать в железнодорожную столовую минутах в десяти хода от завода, в этой столовой продавали разливное пиво. В жару это было заманчиво, и мы втроём, я, Пашка и Колька, без колебаний согласились. Славка свалил с завода на перерыв пораньше, минут за десять, чтобы занять очередь. Всё получилось нормально, пообедали, попили пивка, успели к окончанию перерыва, казалось бы, чего ещё желать, но, проходя через проходную завода, я лоб в лоб столкнулся со своей матерью. Маманя моя, увидев нашу развесёлую компанию, сразу всё поняла – ходили пить водку, все пьяные, попадут руками или ногами в эти страшные станки и погибнут, что мне и заявила. Я пытался растолковать, что это не так, просто жарко, пошли пройтись, заодно пообедали, за обедом выпили по кружке пива, но её ничто не могло убедить. Мама всегда считала ложью всё, что расходилось с её видением ситуации, той картинкой, которую она нарисовала у себя в мозгу. Мало того, для нашего блага она пошла к нашему начальнику цеха и сказала ему, что проследила за нами, как мы покупали водку, пили её в подъезде. К счастью, узнал я об этом через несколько лет, мама сама рассказала мне, а тогда бы у меня башню снесло точно. Странная вещь, но каждый раз, когда мама пыталась корректировать моё поведение с целью его улучшения, поведение моё ухудшалось, равно как и деградировал круг моего общения и круг моих интересов. А тогда начальник цеха вызвал нас к себе и спросил: «Где вы были в обеденный перерыв?» Пойти и выпить кружку пива в обед не считалось большим проступком. В заводском буфете было в продаже пиво в бутылках, можно было выпить по бутылочке и там, но разливное пиво – это совсем другое дело. Мы спокойно рассказали начальнику нашу историю, что да как. Начальник, поочерёдно глядя каждому из нас в глаза, спрашивал каждого: «Ты где был? А ты был с ним? И ты?» Теперь я понимаю его, он надеялся, что кто-то из нас не побоится сказать правду. Он, наверное, и представить себе не мог, что взрослая женщина, участница войны, наврёт ему с три короба, пусть из благих побуждений, но наврёт. В какой-то момент начальник наш вскипел от нашей беспардонной, как он полагал, лжи, вскочил со стула, заорал на нас: «Вон с завода, чтобы я ваши наглые рожи сегодня не видел, всем по прогулу, радуйтесь, что легко отделались». Это нам очень не понравилось, мы вышли в коридор, переговорили и решили идти жаловаться на начальника. Не представляя, куда и кому мы можем жаловаться, по совету какого-то работяги, который вник в наши проблемы, пошли в заводской местком, то есть к председателю профсоюзного комитета завода. Председатель наш изрядно перепугался, когда его мирная жизнь была нарушена четырьмя молодыми дебилами, пришедшими с идиотской идеей призвать к ответу начальника цеха, выгнавшего их из цеха за распитие, которого, как они утверждают, не было. Но, стараясь держать марку, он позвонил начальнику цеха и попросил его зайти. Пришедший начальник озверел, увидев нас, такого вольтерьянства на заводе себе никто никогда не позволял. Жаловаться на начальника, будучи пойманными фактически с поличным. Куда катится этот мир? Озверевший начальник, рассказывая о произошедшем, наверно, чтобы всё выглядело ещё убедительнее, вдруг заявил, что он лично проследил за тем, как мы покупали и пили водку. Тут уже рассвирепели мы, врать нам в глаза, тоже, блин, начальник ключик-чайник. Предместкома, не зная, что делать, позвонил секретарю парткома завода. А вот секретарь парткома был мужик нормальный, из тех, кто готов принимать решение и брать ответственность за него, ему было под шестьдесят, он воевал, прошёл всю войну и закончил её в звании подполковника, по возрасту в кадрах армии его не оставили, предлагали должность заведующего кадрами, ещё какие-то, но он захотел на рабочую должность – разметчика. Работа разметчика чистая и интеллектуальная. Заводик у нас был маленький, он был секретарь неосвобождённый, то есть совмещал работу разметчика со своей деятельностью в парткоме. Пришедши, он выслушал наши версии событий, задумался. Было видно, что мы абсолютно трезвы и запаха от нас практически не было, но начальник цеха, закусивший удила, уже не мог остановиться и буровил свою версию. В итоге триумвират в составе парторга, предместкома и начальника цеха решил посовещаться без нашего присутствия, и нас выдворили в коридор. Мы стояли, активно обсуждая между собой создавшуюся коллизию, когда к нам подошёл незнакомый мужик, потом я узнал, что это был бригадир бригады слесарей сборщиков из МСУ Анатолий Курганов. Он уже откуда-то был в курсе нашей истории, подошёл и сказал: «Да ничего они вам не сделают, но и завцехом не тронут. А вы после смены подкараульте его да рожу ему набейте. – Сказав это, пошёл по коридору, чуть повернувшись, на ходу добавил: – Я вам ничего не говорил».

У нас появились отличные планы на вечер.

Тем временем из кабинета выскочил багрово-красный начальник цеха и запылил по коридору, не обращая внимания на нас. Тут и нас позвали в кабинет месткома. Предместкома, а затем парторг, пространно рассуждая, стали нам растолковывать, что ходить в обеденный перерыв пить пиво – это непорядок, а уж водку-то – это вообще злостное нарушение трудовой дисциплины, но они нам верят, что мы не пили, да и видно это. Но они не могут и не верить начальнику нашего цеха в том, что лично наблюдал, как мы водку кушали, и поэтому их вердикт таков: нам объявляется устное порицание за то, что мы покинули территорию завода в рабочее время без спроса, и на сегодня мы можем идти домой. Пусть начальник отдохнёт от наших нахальных образин.

Мы переоделись, вышли с территории завода, решили пойти в «Шайбу» – пивную, расположенную минутах в пятнадцати хода, и там обсудить, как и где будем вечером мочить начальника. По части, где, разобрались быстро, оказалось, что он жил недалеко от Кольки, был приятелем его отца, и Колька точно знал его адрес, а вот как? Тут возникли проблемы. Понимали, что если засветим свои морды, то можно загреметь в места не столь отдалённые, стали размышлять, как не засветиться. Для прояснения сбегали за водкой. Славка предложил зарядить пацанов из своего дома, но эту идею отвергли, решили, что должны сами пощупать физиономию руководителя. Для прояснения сбегали за портвешком, портвешок помог, возникла идея смастерить балаклавы, отвергли и это, делать не из чего, да и по одежде всё равно срисует, не решалось, но стало весело. За разговором забыли, для чего собственно собрались. Вспомнили, стали придумывать разные фантасмогоричные схемы нападения, стояли, ржали, для прояснения взяли пива, как домой попал, не помню. Слава богу, всё обошлось без мордобоя, а то бы аукнулись нам все наши планы.