Алька. Кандидатский минимум

В торце зала одиноко скучала буфетчица, я подошёл, огляделся.

– Мне бутербродик с рыбкой сделайте двойной – не успел на работе пообедать, одну бутылочку пива откройте, две с собой, и килограммчик краковской. А-то в перерыве к вам не протолкнёшься.

– Это Вы верно сказали.

Буфетчица соорудила мне гвардейский бутерброд, поставила на стойку три бутылки пива, открыв одну, взвесила кило колбасы, завернула её в пакет.

Расплатившись, я подошёл к столику, стоящему недалеко от огромных витринных стёкол, сложил на него своё, точнее, наше богатство, после чего встал и начал не есть, а жрать огромный бутерброд, запивая его пивом из бутылки, наблюдая сквозь двенадцатимиллиметровое стекло, как Сашка пытается понять, что происходит со мной в глубине здания. Разглядев сквозь запылённые стёкла, как я невыносимо нагло, на его глазах наворачиваю что-то, демонстративно выпячивая своё мгновенно округлившееся брюхо, он рванул с высокого старта как с низкого и через мгновенье уже любезничал с буфетчицей. Что говорить – старая школа, тоже затарился колбаской, пивком – до конца командировки мы были в шоколаде.

В СССР для командированного колбаса копчёная или полукопчёная – это большое подспорье, не нужен холодильник, не успел или не нашёл, где пообедать, не беда – вода, кипятильник, чай, сахар, хлеб, колбаса и ты сыт.

Слава богу, в наши годы большевики – дай им бог здоровья – уже отменили карточки на хлеб повсеместно.

В той же командировке Воронин – мастер участка порошковых фильтров – умным советом произвёл революцию в нашем производстве пористых сетчатых материалов.

Одним из важнейших этапов технологии производства являлась до этого момента промывка сеток с целью их обезжиривания, это обеспечивало хорошую сварку слоёв материала при прокатке. Толпа доцентов-процентов, кандидатов, апсирантов, анженеров думала, как мыть, чем мыть. Мыли бензином, фреоном, дышали этой дрянью, потом везли в Выксу на завод, где эту грёбаную нержавейку, только в виде порошка, спекают при нагреве в водороде.

Так вот, Воронин, зная наши проблемы с мытьём сеток, спросил:

– А чего вы дурака валяете со своей сеткой, моете её, морочитесь?

Санёк с умным видом стал втолковывать туповатому мастеру, для чего мы морочимся, мастер ответил старшему инженеру:

– Да это понятно, а чего вы их не положите просто в печь водородную?

Сашка, не очень понимая ни ход мыслей простоватого мастера, ни того, что произойдёт с нашими сетками, поинтересовался:

– И что будет?

Воронин, удивляясь нашему хреновому знанию процессов, происходящих в металлах при высокотемпературном нагреве в безокислительной среде, ответил:

– Восстановится окисленный слой на ваших сетках, масла и грязь ваши сгорят и без следа улетучатся.

С этого дня мы перестали мыть сетки, что в разы упростило подготовку материалов к прокатке – один простой совет цехового мастера – толкового специалиста, а сколько пользы. Сонм доцентов, кандидатов, аспирантов, инженеров без малого десять лет, зная о существующей на ВМЗ технологии спекания порошковых материалов, не догадался засунуть перед прокаткой эту нашу клятую сетку в водородную печь. Если б не Мишка Воронин, так бы, наверно, до сих пор и мыли её во фреоне. Тут задумаешься, может, мы всё ж таки не тем делом занимались и нам нужно было найти другое применение для себя? Что-то попроще.

В сентябре меня на неделю загнали на овощную базу. Интересная вещь – пока работал слесарем, ни на одной овощной базе и ни в одном колхозе не требовались мои умелые руки, как только поступил в институт и начал работать техником-конструктором, всё, пошли овощные базы, колхозы и прочее. Наверно, поэтому нынешние либералы практически всю промышленность, которую большевики строили, под нож пустили – они вообще, видно, с этих баз не вылезали, ну и решили: а пошло оно всё нах…

В октябре меня направили учиться считать население, сказали, что в январе 1979 года будет его Перепись.

При Бауманском исполкоме создали переписной отдел, начальником которого назначили замначальника отдела кадров МВТУ. В отделе было, кажется, десять-двенадцать, точно не помню, секторов, и меня назначили в один из этих секторов заведующим. Обучали нас две недели, суть обучения проста – как должна быть заполнена каждая клеточка в опросном листе и как проконтролировать безошибочность заполнения. Закончив обучение, мы сами неделю дрессировали счётчиков – студентов МВТУ и стали ждать январской даты начала переписи.

В ноябре Илюха защитил диссертацию – всё прошло блестяще. Банкет тоже был на высоте – в «Метрополе». Посидели славно, мне запомнилось, как какая-то дама комплекции, близкой Монсеррат Кабалье в зрелые годы, гулявшая в кабинете второго яруса, вышла на балкон и стала петь романсы, пела громко. За давностью не помню, насколько хорошо, но это оживляло – хорошо посидели.

На день рожденья – у меня прилетел тридцатник – я пригласил народ в Астраханские бани. Зять мой Жора в то время подвизался в «Аэрофлоте», и от него нам перепало с десяток аэрофлотовских подносов, кои я забрал в баню – оказались чрезвычайно полезны в стеснённых банных условиях. В кабинку, рассчитанную на четырёх человек, нас набилось человек восемь и ещё двое в соседнюю. Каждому я вручил такой поднос, в углубления которого были положены горячее мясо, приготовленное Милкой дома и принесённое в термосах, соленья и закуски. Пили водку, пиво, парились в парной, произносили тосты – было весело. Декабрь был холодный в тот год, пространщик, поднося пиво, забирая пустые кружки или проходя мимо нас, говорил:

– За бортом минус двадцать четыре; за бортом минус двадцать шесть; за бортом минус двадцать восемь.

После пятого тоста у меня возникло ощущение, что я в самолёте.

На улицу высыпались вместе с закрытием бани. Холодина стояла под тридцать градусов, мне надо было на трамвай. Натянув поглубже шапку-ушанку – чтобы не отморозить уши, – стал прощаться. Мужики, увидев, что я не опустил «уши» у шапки, наперебой заорали:

– Уши застудишь.

Содрали с меня шапку и стали по очереди пытаться развязать тесёмки «ушек» негнущимися на морозе пальцами, развязывали минут пятнадцать-двадцать, за это время мокрые волосы на голове замёрзли колом.

Что любопытно, ничего не отморозил, и даже насморка не было – видать хорошо прогрелся.

С первых чисел января семьдесят девятого года я трудился на переписи населения. Разместили наш отдел в деревянном доме, явно предназначенном под снос. Помещение слегка привели в порядок – постелили новый линолеум, поклеили обои, повесили новые люминесцентные светильники, отремонтировали систему отопления, привели в порядок уборную.

Было у нас комнат где-то восемь-девять, одну занимал заведующий отделом, в остальных работали секции. У каждого заведующего сектором, и у меня, была карта, на которой был обозначен поделённый на сектора жилой массив, какой должны были обойти мои счётчики, коих было у меня человек десять-двенадцать. Каждому счётчику выдавались: удостоверение, дававшее право на бесплатный проезд в общественном транспорте, значок и повязка с гордой надписью «Перепись населения», чемодан с анкетами, карандаши и ластик.

Первые два дня девушки, опасаясь эксцессов, ходили по двое, потом осмелели и ходили поодиночке. Парень у меня был один, работал быстрее всех, у него была своя методика работы в многоквартирных домах, каковых было большинство. Войдя в подъезд, он заходил он в ближайшую квартиру первого этажа, оставлял там пальто, затем поднимался на лифте на последний этаж и начинал опрос с последней по номеру квартиру, и так по порядку. Налегке он обходил все этажи, возвращался в первую квартиру, проводил опрос, одевался и шёл дальше. Девчушки мои методу его не воспринимали, ходили, как правило, одетыми, потом им становилось жарко, раздевались – где им было комфортно, шли дальше, в конце забывали, где они разделись, и шли снова по квартирам с вопросом:

– Я не у вас раздевалась?

А моей работой была проверка правильности заполнения всех переписных листов. Самой распространённой ошибкой счётчиков были родственные связи, кто кому был зять, сват, брат, шурин и прочее. Сидел, вытирал ластиком, ставил новые метки.

В домике нашем, кроме нас, обитала семья, главу которой напрягало возникшее соседство, и хотя работа наша, по сути, канцелярская, не шумная – машинистка только стучала на машинке, наше присутствие за стеной как-то очень его раздражало. Один раз, изрядно приняв на грудь, он стал лупить по стенке с такой силой, что стена стала прогибаться как мембрана, и я ожидал уже увидеть его голую пятку – наш сектор как раз соседствовал с его квартирой. Не преодолев стену, сосед ввалился к нам – обсудить перспективы нашей немедленной панической эвакуации. Это он сделал зря – перепись – дело политическое, начальник наш вызвал милицию, вместе с ними прибыл участковый, который спросил у начальника:

– А сколько дней вы ещё будете здесь находиться?

– Счётчики ещё десять дней будут работать, потом дней пять контрольный обход заведующие секторами будут производить, потом собрать все материалы – дня три. Дней двадцать.

– Работайте спокойно, больше он вас не потревожит.

– А как Вы это сделаете?

– Дам ему два раза по пятнадцать суток, пусть отдохнёт.

Больше он нас не беспокоил. Работа для мозгов была несложная, но всё время надо было напрягать внимание – уставал от этого я изрядно, и не только я. Стресс от усталости снимали регулярно – собирались в комнате начальника, она была в середине, и звуки нашего застолья никто не мог услышать. Выпивали, разговаривали. Там я познакомился с очень известной и влиятельной в МВТУ женщиной – Валентиной Ивановной Сержантовой. Валентина Ивановна работала то ли секретарём, то ли замом в отделе загранпоездок, и хотя должность её была не очень значительна, но могла она, по слухам, очень многое. Как-то во время одной из наших посиделок я подсел к ней, мы поговорили о всяких пустяках, она поинтересовалась:

– А вы в МВТУ чем занимаетесь?

– Я инженер кафедры АМ 13, диссертацию кропаю потихонечку. Когда её закончу, то не очень представляю, что мне на кафедре делать.

– А почему так?

– А я не член партии, так что преподавателем я вряд ли стану, а научным сотрудником работать на кафедре не вижу особого смысла.

– Да, тут Вы правы.

– Валентина Ивановна, а могу я к Вам после защиты диссертации подойти, поговорить, обсудить, хотя бы теоретически, возможность поездки куда-нибудь в Алжир?

– Да, конечно, всегда буду рада Вас видеть, заходите без всяких церемоний.

– Большое спасибо.

Так я, как думал тогда, застолбил себе на будущее возможность зайти в отдел загранпоездок, или как он тогда назывался, зайти, как она сказала, без всяких церемоний.

По окончании работы счётчиков по написанной каким-то идиотом инструкции я должен был с целью проверки достоверности их сведений за пять дней посетить четверть жилищного фонда своего участка. Интересно, тот, кто писал это, задумался хоть на секунду, как это осуществить? А потом, чтобы понять достоверность проведенной работы, не нужна выборка в двадцать пять процентов. Десять счётчиков за две недели работы потратили на обход сто сорок человеко-дней, четверть составляет тридцать пять человеко-дней, а я то, на что было потрачено тридцать пять дней, должен был сделать за пять. Что в головах у людей, которые пишут такие инструкции?

Ещё на стадии своего обучения, когда нам сказали, что мы по окончании работы счётчиков должны будем обойти двадцать пять процентов квартир, я написал список тех объектов, которые мы должны проконтролировать за счётчиками. В списке тех, кого я должен был посетить, были люди, достигшие столетнего возраста, и ещё что-то в этом роде, и я, когда проверял работы своих птенцов, выписал себе на бумажку их адреса. Их-то я и обошёл, ну и ещё десятка полтора на выбор, в смысле от балды.

По окончании переписи я заболел, что-то там с сосудами оказалось не так – видать, население считать – совсем не моя работа.

На работе появился в конце февраля, съездили в командировку в Выксу с Генкой Полушкиным. За время работы в Технилище мы стали закадычными друзьями именно с Генкой. Я думаю, что наша дружба отодвинула защиту наших диссертаций года на полтора-два, но не жалею об этом. Гена был удивительным человеком, сочетающим в себе, в своём характере массу различных качеств: ситуативно он был очень тонко чувствующим и корректным или резким, вплоть до грубости, был очень умён, образован, обладал обширными познаниями в специальности, никогда не боялся прямо сказать о том, что не знает или знает не достаточно хорошо. Был абсолютно честен, не прогибался под мнение вышестоящих, но, как любой нормальный человек, имел недостатки. Один его особо крупный недостаток нас и сблизил сразу, наверно, потому, что я обладал таким же – мы оба были изрядными выпивохами. Сказать, что мы были пьянью обоссанной, было бы изрядным преувеличением, но мы уверенно двигались к этому результату.

Но тогда… тогда мы были молоды, бесшабашны, успевали всё – работали как черти и пили, не как свиньи – вот этого не надо, скорее как подсвинки, то есть сохраняли ещё в состоянии опьянения весёлый нрав, бодрое повизгивание и немного мозгов.

Закончив раньше срока программу работ, запланированную на поездку, мы стояли недалеко от популярной местной забегаловки, в которую мы никогда не ходили – шумно, грязно, многолюдно, скандально, – размышляя, чем нам занять оставшиеся до отъезда полдня и вечер. Забегаловка уже открылась после обеденного перерыва, но народ что-то не устремлялся в неё. Удивлённая этим буфетчица открыла дверь и приветственно помахала нам рукой. Мы с Генкой увидели её приглашающий жест, но не отреагировали – пить не хотелось, бывали такие странности в нашем поведении. Всё ж таки мы были пьяницы, а не алкоголики, а как известно, алкоголик хочет – пьёт и не хочет – пьёт, а пьяница хочет – пьёт, а не хочет – не пьёт. Встревоженная нашим странным поведением буфетчица, которая по только ей известной причине отнесла нас к завсегдатаям своей забегаловки, вышла из заведения, прошлёпала метров десять по обледенелой дорожке до нас – пивная стояла в центре пустыря – и, подойдя, вкрадчиво, как своим самым близким клиентам, шепнула:

– Ну чего ждете-то, заходите, вкусным угощу – Агдамчиком.

Зыркнув, на её засаленный до черноты белый фартук, мы ошалело поглядели друга на друга и, не сговариваясь, произнесли друг другу:

– Пошли в баню.

Повернулись и направились прочь от этого кагала в храм чистоты, воды и пара. В храме, в силу того что рабочий день был в самом разгаре, было немноголюдно, купили при входе берёзовые веники, мыло, билеты, вошли в предбанник. Пространщица – женщина, что нас крайне удивило, ввела нас в курс дела:

– Раздевайтеся до трусов, ключи от шкафчика берёте с собой, идёте вон в ту дверь, там снимаете трусы, вешаете на крючки с таким же номером и проходите в мыльную и парилку.

– Какой-то у вас в бане странный порядок, две раздевалки?

– Не идут у нас мужики в баню работать, мало плотют, поэтому и такой порядок завели.

– А можно полотенце попросить и простыночку?

– Не продаём.

– Да нет, нам в прокат, протереться после бани, посидеть.

– У нас все со своими полотенцами ходят. А простынки вам зачем? Что, спать, чо ли, собрались?

– Да так, посидеть, отдохнуть.

– А чо рассиживаться, помоетесь – и домой.

– Понятно, а купить полотенце или простыню у вас можно?

– В магазине надо было покупать, а у нас баня.

Мы переглянулись, но желание попариться было сильнее желания комфорта, и мы, не сговариваясь, взяв свои майки, чтобы использовать их в качестве полотенец, мыло и веники, пошли в мыльно-парильное отделение. Тазы мы брать не стали – не понимали, для чего они нам могут пригодиться.

Пройдя мыльное отделение, зашли в парилку – там стоял белый непроглядный туман, где-то были слышны энергичные хлопки берёзового веника по телу, пошли на звук этих хлопков. Подойдя поближе, увидели парня, стоящего ногами в тазу с водой, который с остервенением лупил себя веником, периодически макая его в таз. За ним виднелись деревянные ступени поло́ка, по которым мы забрались до последней скамейки. Сидели, с недоумением поглядывая друг на друга, – было очень сыро, но прохладно, температура на самой верхней скамейке не превышала градусов тридцать-сорок. Посидев минут десять, поняли, что это не та парилка, к которым мы привыкли в Москве. Спустились, помылись, обтёрлись майками, надели трусы и вышли в предбанник, где каждый открыл ключом свой шкафчик. Тут нас ждали новые сюрпризы – в наших шкафчиках висела не наша одежда.

В растерянности мы стояли, глядя на чужую одежду, выручили нас соседи, которые, заметив нашу реакцию на одежду в шкафах, сказали:

– Так это вы, что ли, те, которые без тазов мыться ушли?

– Мы, и что?

– Ха-ха-ха, кто ж без таза мыться идёт? Антонина, подь сюда, нашлись те, которые ушли из бани, не одевшись.

Появилась пространщица, взяла у нас ключи, потом дотошно расспросила, как мы были одеты, принесла и отдала нам нашу одежду, заявив:

– Я уж решила, что вы без одежды ушли.

– Куда ж мы зимой-то без одежды?

– Всякие бывают.

– Интересные у вас бывают, в трусах, босиком по снегу сваливают.

– Сами учудили, кто ж без таза мыться ходит?

– На кой он хрен нужен-то, что с ним делать в парной или помывочной?

Ответ этот вызвал дружный смех всего предбанника, над нашей наивностью ржали все.

Так мы и ушли, не поняв, для чего нужен таз в бане человеку, который пришёл только попариться, – душ-то был в наличии.

Больше в Выксе мы в баню не ходили – холодно, и таз мешает.

Начал писать литературный обзор различных теорий пластичности, сидел, тихонько скрипел на работе шариковой ручкой, вечером позвонил Мишанька.

– Пап, будешь домой возвращаться – возьми мороженое.

– Хорошо, обязательно возьму.

Дело было несложное, пара палаток, торговавших мороженым, была прямо у метро, она стояла у перехода возле нашего дома – проблем не должно было возникнуть. Но всё оказалось не так: ни в одной палатке мороженого не было, но везде торговали портвейном – Мишка огорчился, и я расстроился ужасно.

Страна наша передовая постоянно сваливалась в крайности: то вырежет или вышлет всех читающих и пишущих, то вырежет всех эффективно сеющих и пашущих, то по лагерям начнёт распихивать тех, кто ей не улыбался, то зальёт всё дешёвым пойлом, то любые напитки запретит. В те годы как раз была пора дешёвого пойла.

Как было не огорчиться? Зимой мороженого не купишь, а бормотухой всё забито – построили суки большевики страну, всё на благо народа.

Утром, придя на работу, я рассказал эту грустную историю, снабдив её родившейся в моей огорчённой башке теорией.

Вкратце суть её была такова: девяносто процентов работяг, которые по марксистко-ленинской теории являются движущей силой всего, бухают по-чёрному, радуясь всему тому, чем коммунисты их наградили, и пьют они преимущественно водку и изредка бормотуху. Себестоимость производства водки с бутылкой и наклейкой, по информации из проверенных источников (раскрыла нам глаза подруга Солдатенкова, впрочем, это не было большим секретом), составляла порядка сорока копеек, а народу его слуги продают её по два рубля семьдесят восемь копеек, то есть бизнес у них, как сказал бы российский землепашец, посеявший пуд зерна и получивший, после обмолота семь – сам семь, или как сейчас бы сказал современный бизнесмен – семь концов. Такой рентабельности не достичь ни в одном производстве, так пусть они, то есть все мы, – номинальные хозяева страны – пьют больше, всё равно их, то есть нас, за две копейки покупают. Вот она власть большевистская, что творит – поэтому и мороженого нет, а портвейн в любой палатке.

Слушали мою взволнованную речь несколько учебных мастеров, Валерка с Валентином Плаховым, завлаб Сашка Кузьмин и двое преподавателей, Аркадий Иванович Легчилин, тоже беспартийный, как и я, и парторг нашей кафедры Анатолий Фёдорович Трындяков. Выслушав мою речь и пресекая возможную дискуссию, Анатолий встал и отчеканил:

– Если ты ещё один раз в моём присутствии будешь излагать подобные теории, я обращусь в соответствующие органы.

Тут уж мне добавить было нечего, и я пошёл на десятку11 за Генкой Полушкиным, который звонил с утра и предложил сегодня пообедать в нашей столовой на Бригадирке – агентура сообщила, что туда завезли московское пиво, а пиво с чебуреками – это как раз было то, что мне нужно.

С тех пор в присутствии Толяна я свои теории не развивал, сразу на память дедушка приходил – пламенный латышский революционер Рейн Рихард Петрович, который, как говорят в Одессе, умер в сорок два года посреди полного здоровья в двадцать восьмом году ещё до начала всех репрессий – тоже, наверно, любил повитийствовать.

Генка собирался жениться, переехал из общаги в квартиру будущей супруги, за чебуреками ворчал на тёщу. Тёща его работала начальником участка на каком-то производстве, характер у нее был соответствующий, и попыталась сразу взять будущего зятя в ежовые рукавицы. Генке это не нравилось: «всё время мозги мне вскрывает, что пить, как жить, всё чему-то учит, бубнит, бубнит».

Успокоившись, рассказал забавную историю:

– Я у друга однокашника на свадьбе свидетелем был, а тут раз – повестка мне пришла – вызывают в суд. Явился – оказывается, друг разводится с женой, а так как они год не прожили, то свидетелей вызывают. Ну, спрашивали меня: как же так свидетельствовал на свадьбе, а они года не прожили.

– Ну и чего сказал?

– А чего скажешь? Сказал, любили. Там история такая забавная, судья его жену спрашивает:

– Вы почему просите развести вас, Вы больше не любите своего мужа?

– Люблю.

– А почему разводитесь?

– Ну, вот мама говорит…

– Так это Ваш муж, а не мамин, Вы то хотите с ним жить?

– Хочу.

– Так что, Вы отзываете заявление о разводе?

– Нет.

– Почему?

– Он маме не нравится.

Судья, обращаясь к тёще:

– А вам чем он не угодил?

– Да такой тип отвратный, он же пьёт, гад, дочь мою бьёт и не так е…, дерёт.

– Что Вы имеете в виду?

– Он её раком ставит.

Судья, обращаясь к дочери:

– Он что, разонравился Вам? Он пьёт? Он Вас бьёт?

– Нет, он мне нравится. Иногда выпивает с друзьями, но редко. Он меня ни разу не ударил.

– Он Вас сексуально не удовлетворяет?

– Нет, всё в порядке.

– Вам не нравится эта поза?

– Да нет, нормально.

– Так почему Вы хотите развестись?

– Он маме не нравится.

Я спросил:

– Ну и что, развели их?

– Тогда нет, но через три месяца она опять подала на развод – развели.

Вечером Генка укатил в командировку, вернулся через неделю какой-то задумчивый, предложил выпить. Свалили с работы под какими-то благовидными предлогами, сидели в КЗС на Энгельса, он рассказал:

– Собирался в командировку, тёща заколебала: не так положил, надо это взять, так сделать – задолбала. Я плавиковку в канистре пластиковой вёз, надо было для травления образцов, тёща говорит: «Положи на всякий случай канистру в полиэтиленовый пакет». «Куда она, на хрен, денется, канистра полиэтиленовая, специально предназначенная для перевозки и хранения плавиковой кислоты? Не нужно ничего, не мешайте, пожалуйста, собираться». Баба – дура, губы поджала, пошла, взяла пакет полиэтиленовый, положила в него канистру, завязала пакет узлом и сунула мне в сумку. Думаю: хрен с ней, не ссориться же с ней из-за этого сраного пакета. Ну, хочется ей заботу проявить – пусть задохнётся, проявит. В купе такая славная компания попалась – трое вахтовиков, всю дорогу анекдоты про свои похождения травили – ужрались все в хлам. Утром проснулся, гляжу – сумка моя лежит на боку опрокинутая. Вечером, когда водку доставал из сумки, она и завалилась. Ну, канистра тоже, конечно, на боку – половина плавиковки за ночь из неё вылилась в пластиковый пакет. Гляжу и понимаю: если бы пакета не было, прожили бы мы четверо недолго, в купе жарко, пары кислоты бы нам за ночь лёгкие проели бы только так.

Гена задумался и с удивлением произнёс:

– Алик, а тёща-то мне и ещё троим жизнь спасла.

Где-то в апреле ночью, часа в два, раздался телефонный звонок, снял трубку.

– Это Рейн Алек Владимирович?

– Да.

– Вам необходимо срочно явиться в военкомат.

– Зачем? Это что, шутка такая?

– Не кладите трубку.

После этого в трубке что-то лязгнуло, меня явно переключили на другой канал, и кто-то металлическим голосом сообщил, что в соответствии с таким-то законом я должен быть по такому-то адресу, и указали адрес военкомата. На мой вопрос, зачем я им вдруг понадобился, прозвучало:

– Вам всё объяснят. При себе иметь паспорт и военный билет.

Что сделал бы любой нормальный человек, не служивший в армии? Ну, конечно. Просто отключил телефон и повернулся бы на другой бок, но это не про меня. Я понял – Родину припёрло, и без меня ей никак. Оделся, поцеловал жену, спящего сына, стёр скупую мужскую слезу, распрямился – я вообще-то сутуловат, выпятил грудь, втянул живот, гордо поднял голову и пошкандыбал спасать родину.