Алька. Кандидатский минимум

Стоящий у дверей военкомата солдатик строго спросил:

– Документы?

Я достал паспорт и военный билет, солдатик взял паспорт.

– Вам в шестой кабинет.

– А паспорт?

– Там вернут.

У входа стояло человека три. Когда подошла моя очередь, военный спросил, подняв голову:

– ВУС?

Я, как человек не служивший, даже не понял, что меня просят назвать свою военно-учётную специальность, и решил, что у меня спрашивают название вуза, который я окончил.

– МВТУ.

Он с удивлением посмотрел на меня.

– Военный билет.

Взяв мой военный билет, служивый, заглянув в него, сделал какую-то отметку на листе и отправил меня дальше.

Пройдя ещё три кабинета, я нигде не мог добиться ответа, зачем меня вызвали и что здесь такое происходит, все отвечали:

– Вам всё объяснят, следуйте в кабинет номер…

В последнем кабинете мне сказали:

– Вот по тому коридору – и в автобус.

– А что, нас по домам развезут?

– Да, идите в автобус.

Во дворе стоял ПАЗик, забитый почти под завязку. Я сел на свободное место, минут через пять вошло ещё двое, и мы тронулись. Меня надули, никто по домам нас развозить не собирался – автобус двигался в направлении области. Миновав МКАД, мы доехали до бетонки, свернули и потащились по малому бетонному кольцу. Дорога эта в те годы была и днём мало загружена, а ночью не было ни души. Из обрывков разговоров соседей я понял: нас везут на сборы. Предположение это меня удивило – какой толк от меня на сборах? Я ведь не служил, не был, не имею, не знаю, не проходил, не участвовал, и вообще, одни не.

По приезде в часть нам сообщили, что все мы призваны на сборы, которые будут проходить в войсковой части ПВО МВО, какой не помню, переодели, выдали всё, что нужно бойцу: сапоги, портянки, армейские портки, гимнастёрки, шинели и пилотки. Служившие, все, с кем я попал на сборы, прошли срочную армейскую службу, просветили, что вся форменка неношеная, но старого образца, показали мне, как правильно наматывать портянки. Было нас человек двадцать, один парень был мне знаком – он жил в восемьдесят девятом доме у нас на проспекте Мира, где я провёл большую часть времени моей юности, где мы тусили с пацанами, где жила девушка, ставшая моей женой, где жили тесть с тёщей. Изредка он проводил с нами время – был весьма силён, занимался штангой, не помню, как его звали.

Видно, не зная, что с нами делать до прибытия начальства, решили где-то нас уложить поспать до утра, рассовывали, куда только можно, в итоге последнюю пятёрку, в число которых попал и я, уложили спать на пол в генераторной подстанции. Старшина уверял, что это самое лучшее место – полы чистые и тёплые, а что ещё нужно бойцу для отдыха? Тут он не соврал – полы были идеально чисты, горел постоянно свет, но это мелочи. Немного напрягали два безостановочно работающих дизель-генератора, которые грохотали в полуметре от наших голов, но что ж тут поделаешь, если родине нужны наши крепкие руки?

С утра нас повели кормить в солдатскую столовую. Шли мимо срочников, которые делали, наверно, зарядку на плацу. Видок у нас был диковатый, шли мы толпой, небритые, я так вообще с бородой, одеты как-то не по форме.

После завтрака повели устраиваться – подыскали нам пустующую казарму. Двое парней по собственной инициативе взялись помыть полы, остальные таскали со склада кровати, стелили – устроились нормально. Потом повели нас на экскурсию по части. Завели на пункт, с которого, как я понял, следили за воздушным пространством над какой-то частью Подмосковья. Гляделось красиво, как в кино – особенно мне понравилась прозрачная стенка, не знаю из стекла или пластмассы, на которой что-то рисовали. Шли мы в этот пункт по длинной траншее с двускатной крышей, прикрытой дёрном. Когда возвращались, наш старшина-экскурсовод скомандовал нам, чтобы мы встали вдоль стенки спиной к ней. Штангист, с которым мы закорешились, сказал:

– Пилотку сними.

– Чего?

– Пилотку снимай.

Не понимая зачем, я сдёрнул пилотку и посмотрел в ту же сторону, куда глядел штангист. По проходу в сопровождении изрядной свиты шёл невысокий пузатый мужичок в кителе, и пилотку я смахнул с башки, когда он был метрах в пяти. Я вытаращился на него – мужик оказался генералом. Генерал не удивился ничему: ни моим странным действиям, ни диковатому виду, без интереса проследовал мимо. Я спросил:

– А зачем пилотку-то надо было снимать?

– Чтобы честь не отдавать.

Штангист был прав – честь генералу отдать, конечно, мне было не западло, но я не знал, как это делать. В кино, конечно, видел, а как в жизни это исполнить, не представлял.

После экскурсии нас отвели пообедать, а потом велели идти в казарму, сидеть, не высовываясь, и не болтаться по части.

В казарме сразу возникла дискуссия: где достать водки, кто готов бежать за ней, и кто участвует в забеге. Оказалось, что среди нас есть пара ребят, которые уже были на сборах и именно в этой части, они знали все ходы и выходы, но желающих в тот вечер участвовать в забеге в достаточном количестве не нашлось. Сидели в казарме, разговаривали, выяснилось, что среди нас были мужики, которые рассматривали сборы как отдых от семьи и работы, возможность расслабиться в чисто мужской компании.

Утром дверь в казарму приоткрылась, и кто-то прокричал:

– Ребятки! Вставайте.

После завтрака группу нашу разделили на две части – я попал в отделение, которое устраивало ограждение из колючей проволоки вокруг воинской части, вторая половина носила брёвна на строящийся неподалёку объект. За этим увлекательным занятием мы провели с перерывом на обед весь день. Вечером штангист рассказывал мне занимательные байки из своей жизни: он работал грузчиком в какой-то специализированной артели, они разгружали-погружали оборудование и экспонаты различных международных выставок, гастролирующих театров и артистов, помогали в монтаже этого оборудования, и им доплачивали лично владельцы зарубежных фирм, импресарио и прочие заинтересованные в сохранности лица. В итоге он зарабатывал в месяц как профессор МВТУ, был весьма доволен своей работой, при этом он был парень с интеллектом, интересный рассказчик.

Утром четвёртого дня моей армейской службы перед завтраком нам решили организовать утреннее построение. Построили в более-менее ровную линию, встали мы не по росту – не заморачиваясь. Появился командир части, что-то говорил, не помню, в числе прочего сказал:

– Каждый, кому нужно съездить за личными вещами, то есть тот, кто явился на призывной пункт без них, или надо уладить какие-то семейные дела, или порешать что-то на работе, может на один день отлучиться в Москву. Для этого после завтрака можете подойти ко мне лично, распишетесь в соответствующем документе. Одного дня будет достаточно, завтра утром все должны быть в части. Имейте в виду: не вернувшиеся по любым основаниям могут быть подвергнуты уголовному преследованию – все вы военнообязанные. Как добраться, вам в штабе объяснят.

Желающих оказалось трое, и я в их числе.

Прикатив в Москву, я, минуя дом, поехал в МВТУ и оформил письмо за подписью ректора о том, что ежели меня не ослобонят от сей непосильной ноши, то рухнет всё техническое образование в стране, за ним вся наука, далее оборона и, как следствие, вся армия, а где служить полковнику – командиру части подмосковной? Вот и думай, полковник, как жить дальше – у края стоишь.

Дома жена встретила меня с круглыми глазами, как будто я нежданно-негаданно явился с фронта после нескольких лет непрерывных боёв, когда вся страна завалена похоронками, когда уже нет надежды увидеть кормильца снова, когда вся семья меня заочно похоронила – оказывается, она уже съездила в МВТУ, требуя, чтобы родная школа вступилась за меня и вытащила из адского пекла.

Утром следующего дня мы втроём встретились на автобусной остановке – автобусы мимо части ходили с изрядными интервалами, у командира части мы были в кабинете в девять часов. Подглядев, как это делали мои служившие в армии коллеги, я так же браво поздоровался и вручил ему своё письмо. Пробежав его глазами, он сунул его в папку, достал из сейфа мой паспорт и очень тепло попрощался с нами.

В конце весны сдал экзамены в ВУМЛе, получил второе высшее образование – таки я стал философом, не простым – марксистско-ленинским.

По весне Мишка записался в секцию футбола на стадион им. Мягкова, я потихоньку, но старательно подталкивал его к этому решению – считал и считаю, что у детей должны быть какие-то регулярные занятия, кроме учёбы в школе, и неважно какие: спорт, музыка, авиамоделизм, рисование и прочее. Главное, чтобы они были.

Тогда же произошло ещё одно грустное событие, которое началось с вечернего звонка сестры.

– Алька, ты не мог бы ко мне подъехать? Есть разговор.

– Не вопрос, завтра вечером буду.

Вечером следующего дня я был у них в Орехово. Дома были Катька, племяш с племянницей и какой-то мужик. Я спросил:

– А где Гутя-то?

Сестра дома называла мужа Гутей.

– Жора в Японии, должен приехать месяца через полтора. Познакомься, это Николай, наш приятель, работал с нами в Японии. Коля хочет продать несколько тысяч чеков «Внешторгбанка», но не знает, как это сделать. У вас с Милкой нет знакомых, которым чеки нужны? Чеки хорошие – бесполосые.

Я задумался: есть ли у меня знакомые, которым чеки нужны? Да пруд пруди. Да на эти же чеки всё что угодно приобрести в «Берёзке» можно, они всем нужны, вот только денег ни у кого из большинства моих знакомых нет. Хотя как нет, у меня ж свояк – еврей. Он молодой ещё, но батя его – Борис Ильич – зубной техник, наверняка и сам возьмёт, и знакомых техников зубных у него хватает, а им тоже, наверно, чеки нужны – техники зубные – люди денежные, и я ответил:

– Найдутся, конечно. А сколько чеков?

– Пять тысяч пока. Все ведь сразу не стоит пытаться сбыть?

– Резонно, давайте пять тысяч, и я поеду.

Николай спросил:

– А сколько это времени займёт?

– Примерно неделю, всё вряд ли сразу удастся сбыть, придётся подождать.

– Хорошо, я, скорее всего, домой укачу – в Питер, вышлешь почтовым переводом, адрес я Катерине оставлю.

– Договорились.

Николай выдал мне небольшой свёрток с чеками, я засунул его понадёжнее во внутренний карман и убыл.

Телефона Бориса Ильича у меня не было, и я подъехал на квартиру к тёще, у которой проживали тогда дочка с сыном и мужем, Лёшка – мой свояк – был дома.

– Лёха, привет, дай телефон отца, мне с ним надо встретиться, переговорить.

– А чего случилось?

– Да у сестры моей приятель вместе с ними в Японии мантулил, продаёт пятёрку бесполосых чеков по двушке, цена хорошая, они так и стоят, но это для покупателя на улице, а там могут и нагреть. Так я хотел ему предложить, чтобы он по два пятьдесят среди своих знакомых толкнул, а разницу мы с ним пополам поделим.

– Так я к нему завтра как раз собирался заехать, я всё ему и перескажу.

– Отлично.

Через день явившийся ко мне вечером Лёшка рассказал:

– Отец готов взяться, но говорит, что будем доход делить так: нам тысячу четыреста, а тебе шестьсот рублей.

– А чего так?

– Ну, нас же двое.

– Весёлые вы ребята, не, так не пойдёт.

– И чего делать будешь?

– Немного, чеков пятьсот, себе возьму – одежонку какую-нибудь с Милкой прикупим, что-то ребята в МВТУ возьмут – остальное верну.

– А давай сами сделаем.

– А как?

– Я всё сделаю, я знаю.

– А как ты всё собираешься сделать?

– Да всё нормально будет, я знаю как.

– Ладно, я подумаю.

Свояку моему на тот момент было лет восемнадцать-девятнадцать – так, щегол неоперившийся, что он знает, как собирается менять, я не представлял, но вёл себя и говорил он очень уверенно, и я решил посоветоваться с умным человеком – Генкой Павлушкиным. Обстоятельно изложив всё произошедшее, я спросил:

– Как думаешь, Геныч?

– Алик, даже не сомневайся, евреи – это такая нация, насчёт всего, что касается денег, они не ошибаются, так что смело отдавай деньги, я уверен: всё будет тип-топ.

– Ты уверен? Да он щегол сопливый, обштопают его – он и глазом не моргнёт, а деньги-то – в рублях это восемь тысяч, хрен расплачусь, если что.

– Согласен, в делах житейских и ещё в чём-то он, может, ещё сопляк, но в деньгах – будь уверен, всё будет нормалёк, справится непременно.

Такая уверенность Генки в избранности еврейской нации в денежном вопросе поколебала мои сомнения, и решил ещё разок обсудить предложение свояка по обмену чеков, снова приехал к месту их обитания – к тёще на квартиру. Отошли на лестничную площадку.

– А откуда ты так уверен, что всё у тебя получится?

– Да я уже всё решил – нашёл человека, завтра едем.

– Куда едем?

– Куда надо. Нашёл у «Берёзки» нацмена, договорились обо всём цена его устраивает, но ссыт очень. Сам щуплый такой, трясётся, говорит: «Ви меня зарэжете за такие деньги», – но договорились, завтра встречаемся у метро, там, недалеко от «Берёзки». Поедем?

– Ну, давай рискнём. Менять будем четыре тысячи, тысяча – это наш бакшиш.

Утром следующего дня, взяв четыре тысячи чеков, мы шли к предполагаемому месту встречи, метрах в пятидесяти от него Лёшка остановился.

– Дальше я один, договорились встретиться вдвоём, увидит нас двоих – скипнёт, встречаемся здесь.

– Ну, давай, удачи.

Я остался ждать – ходил, маялся. Через пару часов появился довольный Лёха, протянул мне пластиковый свёрток.

– Держи, я же говорил, что всё в порядке будет.

Поймали такси, оба были на подъёме. Приехали домой, я открыл бутылку коньяка – как не обмыть такую удачную сделку? Налил свояку и себе, Алексей начал пить коньяк, а я решил пересчитать деньги. Достал из замусоленного полиэтиленового пакета толстую пачку купюр, сдвинул первую – это была сторублёвка – и обнаружил под ней лист белой плотной бумаги. Я стал лихорадочно перелистывать пачку в глупой надежде, что, может быть, в ней будет ещё хотя бы несколько купюр, но увы – там была ещё только одна пятидесятирублёвая купюра с другой стороны пачки.

Лёхе элементарно впарили куклу, выходит, Генка был не прав, не все евреи не ошибаются в денежных расчётах, во всяком случае, пока молоды. Увидев куклу, свояк мой, поперхнувшись, спросил:

– Это что?

– Кукла.

Он растерянно взял у меня из рук пачку резаной бумаги, начал её перелистывать, дойдя до середины, остановился:

– Там все такие?

– Все, кроме двух.

Задумавшись, он сказал:

– Я понял, как он их подменил. Деньги у него в таком же пакете были резинкой перетянуты, он их достал и отдал мне. Когда я пересчитал, он говорит: «На пакет». Я взял, положил деньги в пакет, он снова говорит: «Давай резинку надену». Я отдал ему пачку, он так кистью крутнул, надел резинку и отдал мне. Говорит: «Положи поглубже, не потеряй». Так всё и произошло.

Я снял трубку, позвонил Катьке.

– Катастрофа, мы сейчас будем.

Взяв с собой куклу и уцелевшую тысячу, прикатили к Яковлевым, я рассказал, как мы хотели заработать на обмене, вернул тысячу. Лёха подробно изложил все перипетии нашей бездарной операции, выпили, сели обсуждать, кто и сколько заплатит за наш просчёт. Катька вдруг заявила:

– А Яковлев и заплатит.

– А он-то почему?

– А он тут хорошо «Волгу» продал, вот теперь пусть и платит.

Жору недавно в самом деле развели при продаже чёрной «Волги». Продавал он её армянам, которые работали в связке с ментами, продавал за двадцать тысяч – десять через комиссионку и десять налом сверху. Получив десятку налом, поехали вместе с армянами в магазин, оформили продажу, он собрался ехать домой, и армяне любезно предложили подвезти его до метро. По дороге их тормознули менты – обэхаэсэсники, устроили спектакль – спекуляция и прочее – и великодушно отпустили, забрав наличные. Был у Жоры один хороший знакомый – начальник ОБХСС Союза, но Гутя зассал звонить ему при ментах. Поехал после разборки прямо к нему, начальник вызвал ментов к себе и тут же уволил, но деньги-то уже тю-тю.

Катька никак не могла ему простить этого промаха, вот и решила поквитаться. Коля эту инициативу тут же поддержал, заявив:

– Счёт один-один, второго тайма не будет.

Его можно было понять, но как мне потом глядеть Жоре в глаза? И я сказал:

– Нет, так не годится. Каждый должен понести свою меру ответственности. Ты, Николай, хотел продать без всякого риска, а так не всегда получается. Тебе, Катюша, всё не сидится спокойно, вот и нашла на свою жопу приключений. Мы – два мудака – влезли в дело, в котором не смыслим ни уха ни рыла, получили своё, поэтому предлагаю по штуке с каждого. Ты, Коля, теряешь штуку, каждый из нас возвращает тебе по штуке чеков. У нас с Лёшкой чеков нет, каждый вернёт тебе по две тысячи рублей.

Предложение даже не обсуждалось, всё признали, что так будет справедливо, выпили, я добавил Николаю:

– Я тебе в Питере дам человека, всё сбудешь по хорошему курсу.

– А откуда у тебя в Ленинграде знакомые?

– А у меня есть друг, в Грузии родился, а у него близкий друг – кавказец, директор овощного магазина на Невском, вот он всё у тебя купит.

– Алик, а не произойдёт всё так же, как сегодня?

– Обижаешь, всё будет по-взрослому, мамой клянусь, ты же сам с ним напрямую будешь общаться.

Я позвонил Сашке Тележникову.

– Сань, привет, Алек. У меня к тебе просьба: позвони Резо в Питер, попроси его об одолжении – к нему человек с просьбой обратится, скажи, что от тебя, пусть поможет. Я тебе завтра всё объясню, сделаешь – перезвони мне по телефону.

И я назвал Катькин номер телефона.

– Хорошо.

Минут через пятнадцать Санька перезвонил.

– Всё, я с Резо договорился, записывай его координаты.

Я отдал телефон Реваза Николаю, мы распрощались и уехали. Николай укатил в Ленинград, через неделю перезвонил и попросил выслать первый транш. Я снял в сберкассе девятьсот рублей, заработанные летом, добавил сотню, отдал Лёшке. Он добавил свою тысчонку и отослал деньги почтовым переводом. На следующий день я получил почтовое уведомление: «Две тысячи имярек вручила лично. Заведующая отделением номер…»

Николай встретился с Резо, и тот купил у него всю оставшуюся сумму. Весной он позвонил мне, мы обсудили, что за нами осталось. В силу того, что я помог ему хорошо продать остаток чеков через Резо, он простил мне мою часть долга, но затребовал, чтобы Лёха закрыл свою часть долга. Я сообщил Алексею, а он посоветовался с отцом и решил не платить.

Этот инцидент весьма повлиял на наши отношения с сестрой. Она вдобавок сказала нашей матери, что не уверена, что мы эти деньги не присвоили. Узнав об этом, я прекратил общение с ней и Георгием, впрочем, они тоже не горели желанием такого общения, в общей сложности мы не общались около десяти лет.

Поначалу я очень переживал – была сестра родная и не стало, потом как-то успокоился, что ж сделаешь, нет так нет.

Весной семьдесят девятого на кортах «Связиста» познакомился с аспирантом секции сварки нашей кафедры Димой Слинко – был он помоложе меня года на три. Играли мы примерно в одну силу, Дима был физически покрепче, я – чуть быстрее. Как-то возвращаясь с кортов в институт, разговорились, Димон поинтересовался:

– Чем летом-то собираешься заниматься?

– Да ничем особенно, тестю, наверное, буду помогать на даче дом закончить.

– А что, имеешь строительный опыт?

– В Норильске был в строяке, рабочий и производственный изрядный – я всё ж таки слюсарь четвёртого разряда, такелажник второго, конструктор первой категории. Практически как Алексей Пешков – кем только не был.

– Слушай, мы тут собрались на шабашку в Калининскую губернию, если есть желание, можешь присоединиться. В бригаду надо не меньше пяти человек, а нас четверо.

– А чего строить собираетесь?

– А кто её знает, на месте определимся.

– А что за ребята, работать-то руками им приходилось?

– Друг детства с приятелем, ещё парень. Всем на шабашках или в строяках трудиться приходилось.

– Ну, давай поработаем, когда отъезд намечается?

– В первых числах июля, ближе к отъезду договоримся.

Договорились. Рано утром четвёртого июля Димка познакомил меня с тремя парнями, ожидающими электричку на перроне пригородных поездов Ленинградского вокзала. Двое – примерно Димкиного возраста, Анатолий – сосед Димки по двору, Вениамин и Алексей лет девятнадцати-двадцати – парни весёлые, лёгкие, с интеллектом. Два часа в электричке до Калинина протрепались о том о сём. Парни рассказали, что конечной точкой маршрута будет Старица – древний городок на Волге, там есть строительная контора – ПМК12, которая набирает летом бригады сезонных рабочих для строительства объектов на селе. Кроме неё, есть ещё другие организации, занимающиеся строительством различных объектов на селе. В Калинине пересели в автобус и через полтора часа были в Старице.

В Старице мы разделились: я с молодым членом нашей бригады поехал в какой-то близлежащий посёлок поискать работу там, а Димка с пацанами должны были искать счастья в ПМК.

Наша поездка оказалась безуспешной, начальник, к которому мы попали, был изрядным «жуком», первым делом поинтересовался:

– Работу ищете? А левый цемент достать можете?

– Да нет. Откуда?

– А чего же вы тогда заработаете, если даже сами цемент достать не можете? Так-то у нас с цементом перебои, не привезут вам в срок – вот у вас и простой. Вы, кстати, надолго приехали? И сколько вас?

– На месяц. Пятеро.

– Так у вас всё должно кипеть, поставки день в день, а иначе ничего у вас не выйдет. Мне цемент задержат, я вам не привезу – вот вы и пролетели. У нас в прошлом году ингуши работали, так они по своим каналам сборный железобетон ввозили: плиты перекрытий, перемычки, балки, колонны, о цементе и говорить нечего. Слухи ходят, что у нас цементовоз трёхсотого цемента можно взять втихаря, без документов, говорят, это пятьсот рублей стоит.

При этих словах он внимательно посмотрел мне в глаза – я понял, где можно будет достать цемент задорого, если мы найдём работу.

– Так что насчёт работы?

Нет, ребята, для пятерых на месяц – это так себе объектик, у меня сейчас такой работы нет.

Перемещались на попутных грузовиках, стоило это копеек пятьдесят-семьдесят, в зависимости от расстояния.

В Старицком ПМК, наверно оттого, что я выглядел в бороде существенно постарше, парни представили меня бригадиром, нахально соврав, что я по профессии строитель. Главный прораб, или инженер, конторы, женщина лет пятидесяти по фамилии Плишкина – умная, толковая и добрая тётка, видно, пожалела нас, засранцев-трепачей, и решила всё-таки подыскать нам какую-нибудь работёнку.

– До конца рабочего дня осталось всего ничего, давайте-ка завтра с утречка пораньше приходите. Вы где остановились, в гостинице?

Один из наших парней заявил с ходу:

– А там мест нет.

В гостиницу мы, собственно говоря, не заходили, но сказал, так что ж?

Плишкина задумалась.

– Куда ж мне вас пристроить? В общежитие мы сезонников не селим. А я вот что сделаю – в актовом зале вас поселю.

Она сняла трубку, набрала номер.

– Вера, поставь на сцене в актовом зале пять коек и застели их чистым бельём. Там пятеро халтурщиков сегодня ночевать будут, а для тебя они молодые очень, ну, давай.

Затем она показала нам, где находится актовый зал, и отправилась восвояси, а мы пошли искать, где можно поужинать, – нашли. Если я не ошибаюсь, это был ресторан при гостинице. Зал был столов на тридцать, работал оркестр, певичка – девушка с сильным, интересно окрашенным голосом пела песни Пугачёвой, пела сидя в глубине оркестра – была в интересном положении, что, впрочем, нисколько не влияло на качество пения – хорошо пела. Во время одного из перерывов оркестра на отдых Толик подошёл к музыкантам, о чем-то пошептался, взял гитару, подошёл к микрофону и начал петь. Пел он, как потом выяснилось, песню собственного сочинения. Играл он вполне прилично, пел легко, на мой вкус, песенка была так себе, критерии как к музыкальному сопровождению, так и к текстам упали уже тогда, но если сравнить с «18 мне уже», так это был музыкально-литературный шедевр. Во всяком случае, публике понравилось – она начала двигать чреслами в такт. Бард наш спел песни три-четыре, оркестр не возражал, было время перекусить, отдохнуть.

Перекусили и мы, вдобавок изрядно выпили, после чего молодёжь потянуло на танцы – а чего не подвигать бёдрами? Все неженатые, молодые. Я себя уже молодым, ну, в смысле таким, кого ещё интересуют танцы, не ощущал, опять же был изрядно женатым, но поплёлся вместе с молодёжью тоже – некуда было деться, тащиться одному в актовый зал ПМК было как-то кисло. Слава богу, обошлось без мордобоя, пришлых на танцульках не очень жалуют. Потусив там пару часов, мы переместились к себе в ПМК.

Зал мы нашли довольно быстро, а вот выключатель искали впятером полчаса – темень в зале была – глаз коли.