- -
- 100%
- +
– Алек, привет. Мы тут в курсе, что вы разбежались, но у нас-то нет от вас никаких распоряжений, как всё заканчивать, поэтому мы дела ведём с каждым из вас, у кого будут доверенность с печатью. Но остальных тоже информируем. Так вот, на той неделе Кузинов с Дубопятовым у нас товаров получили на сорок тысяч долларов, в основном детская одежда.
В означенное время я сидел в кабинете Семёнова, появились Серёга Кузинов с Гуськом, сухо поздоровались, сели напротив.
Семёнов начал разговор, обращался он к Сергею, просчитав, кто в их паре главный:
– Вас как по батюшке?
– Васильевич.
– Сергей Васильевич, я ознакомился с вашим заявлением. Скажите мне, пожалуйста, если бы вся эта группа ваших бывших коллег ушла от вас, не забирая ничего из вашего совместного имущества, у вас были бы к ним претензии?
– Нет, претензий бы не было.
– Очень хорошо, а вот теперь скажите: а Рейн, Орлова и Чертов входили в состав основных учредителей «Софтекса»?
– Входили, но роль их была весьма… – Майор жестом остановил Серёгу.
– Формально входили?
– Формально, да.
– А остальные сотрудники могли бы претендовать на какие-то доли при разделе имущества? Пусть самые маленькие.
– Ну… В общем да.
– Иными словами, при согласовании какой-то другой, существенно меньшей доли при разделе имущества вас устроил бы их уход.
– Ну да.
– Значит, по существу, дело не в их уходе и даже не в самой форме ухода, как вы пишете у себя в заявлении: «…ночью тайно вывезли…», а в правильности раздела имущества – они взяли больше, чем им причитается. Если всю эту словесную шелуху убрать, по сути, так?
– По сути так.
– Вот теперь смотрите, что получается. Коллектив ваш разделился практически пополам, перед разделением у вас шёл разговор о разделе имущества?
– Шёл.
– Давно?
– Месяца три, может, больше.
Я вставил свои двадцать копеек:
– Какие три месяца? Полгода делимся, никак не разделимся.
– А почему не разделились-то?
– Не смогли прийти к согласию.
– Не смогли прийти, так часто бывает. Смотрите, что получается: вы согласны, что ваши бывшие коллеги имеют право на свою долю, вас не устраивает только её размер. Как вы расстались, это не имеет никакого значения, выбор такого способа – это вопрос этический, но не более. Я не вижу здесь признаков преступления – нет хищения. Алек Владимирович всё осуществил в рамках своих полномочий. Я вам больше скажу: он бы мог всех вас просто уволить по тем или иным причинам, и я уверяю вас: ни один суд не смог бы вам помочь в восстановлении справедливости. Вам надо обращаться в суд, требовать более справедливого раздела, приводить аргументы, почему вам должно достаться больше. Для возбуждения уголовного дела я не вижу оснований, типичное гражданское дело. Вы мне объясните – я просто хочу понять: что вы сейчас от них хотите?
– Мы хотим, чтобы они вернулись назад.
Семёнов опешил:
– Назад – для чего?
– Мы начнём процедуру раздела заново.
Семёнов с недоумением поглядел на меня, и я вдруг вспомнил про вчерашний звонок из Риги, обратился к Семёнову:
– Можно мне дать пояснения?
– Говорите.
– Сергей Васильевич предлагает начать делиться заново. Почему нет? Только что у нас получается с разделом? Ты меня, Серёжа, а потом и всех нас в воровстве обвинил, ладно, твоё право, даже доказывать ничего не собираюсь. Но пока делились, к разделу ещё «Форд Транзит» приплюсовался, только ты, Серёжа, забыл всем рассказать, что ты его получил. На днях с Дубопятовым получили товара по доверенности «Софтекса» на сорок тысяч долларей и заныкали где-то по-тихому, это как?
Семёнов вдруг преобразился, как будто на него свежим ветерком подуло, спросил Сергея:
– Вы получали товар по доверенности «Софтекса»?
– Да.
– Какой товар, где он хранится?
– Детская одежда. Хранится у меня дома и в старой квартире, у Дубопятова в гараже.
– Товар был оплачен из средств «Софтекса»?
– Да.
Евгеньевич повернулся ко мне.
– Алек Владимирович, вы выдавали Сергей Васильевичу доверенность?
– Нет.
Потом обратился к Гусеву:
– А вы в курсе этой торговой операции?
– Нет. – Гусёк был явно ошарашен.
Семёнов обратился снова к Кузинову:
– Сергей Васильевич, вы получили по поддельной ведомости товаров в пересчёте на рубли – на четыре миллиона рублей. Это хищение общественного имущества в особо крупном размере, у нас пока размер особо крупного – это десять тысяч рублей. Действовали в группе, это отягчающее вину обстоятельство. По этой статье минимальный срок – три года, и условного быть не может. Если сейчас Алек Владимирович напишет заявление, то я задерживаю вас, чтобы вы не смогли чинить препятствий следствию. Потом едем к вам, конфискуем товар, потом – к другу вашему. Преступники изобличены и задержаны, улики налицо, всё, дело раскрыто, недели три максимум – и дело в суде. До суда отпустим, скорее всего, а там… Но перспективы весьма неблагоприятные – в лучшем случае дадут три года, отсидите, скорее всего, полтора. Как вам такие перспективы.
Серёга откинулся на спинку стула, как-то подняв голову, глядел куда-то поверх головы следователя, лицо его стало мертвенно-бледным, даже с каким-то зеленоватым оттенком. Семёнов обратился к Гусеву:
– А вы точно не в курсе всего произошедшего?
Гусёк занервничал, заёрзал на скамейке.
– Я вообще не при делах.
Серёга вдруг распрямился и произнёс, по-прежнему глядя куда-то в вверх, в пространство:
– Пусть восторжествует истина, – после чего поднялся и ушел, не прощаясь.
Майор с удивлением спросил меня:
– Это что было?
– Я сам не понял.
Вслед за Серёгой со стула вскочил Гусев и, буркнув «До свиданья», тоже исчез.
Владислав Евгеньевич спросил:
– Заявление будешь писать?
– Я что, сумасшедший, что ли? У него двое малышей, мы дружили пятнадцать лет. Нет, конечно.
– Ну, тогда давай прощаться, если будут вопросы, обращайся. Телефон есть.
– Спасибо, до свиданья.
***
Людуся, жинка моя, уволилась из отдела писем приёмной Госдумы, куда их всех в полном составе перевели из бывшего Верховного Совета вследствие его ликвидации. Уговаривал я её давно, атмосфера в коллективе у них стала невыносимой, многие боялись увольнения по сокращению. Народ в коллективе был «из блатных», в том смысле, что в основном люди попадали туда по протекции, по блату. Боясь потерять тёплое местечко из-за всех произошедших пертурбаций, теряли бабёнки человеческий облик. А ей чего бояться? Поменялся и депутатский контингент, Людмила рассказывала, что появилась такая публика, с которой было неприятно входить в лифт. Время поменялось, и я уговорил её уйти с работы.
***
В августе я зашёл в Красный угол посмотреть, что у них нового, поболтать с Сашей Поляковым. Стояли, разговаривали. Пришёл знакомый художник с расстроенным лицом, Александр спросил:
– Ты чего такой, случилось что-нибудь?
– Случилось. Война в Абхазии.
– А тебе чего? Осколок, что ли, в окно залетел?
– То-то и оно, и не просто осколок. Накрыло медным тазом, если не сказать хуже. Я только что с Вернисажа у Крымской набережной8.
– И чего там произошло?
– Произошло. В Абхазии, Грузии война полным ходом, кто в это время покупать картины будет? Inter arma silent Musae – Когда говорят пушки, музы молчат. Дальше сам знаешь.
– Что знаю?
– То. Все их художники у нас на рынке уже, продают за бесценок, чтобы хоть как-то прокормиться. Мы просто не знаем, что делать. Ребят, понятное дело, жалко, но нам-то как теперь выживать при таких ценах?
Я, из вежливости постояв пять минут, распрощался и убыл – паскудна натура человеческая, виноват, это я о себе. Наверно, про таких, как я, придумали поговорку: кому война, а кому мать родна. Не скажу, что меня обрадовало известие о войне в Абхазии, но, услышав, что цены на рынке обвалились, понял: завтра с утра надо ехать туда, закупаться.
Позвонил Мишке Цимесу:
– Мишань, здорово, у тебя какие планы на завтра?
– Особо никаких, а что, есть предложения?
– Слушай, из стопроцентно проверенного источника – цены на картины в Москве обломились. Я еду срочно закупаться на Крымскую набережную, присоединяйся.
– На Крымскую набережную? А давай, прогуляемся, я Маришку с Машкой возьму.
Мы договорились, и часов в одиннадцать следующего дня уже бродили между толпами художников, представляющих свои работы. Художник не соврал: если москвичи ещё как-то пытались держать цену, грузины продавали работы по цене холста и красок. На беду продавцам, но на удачу выжигам вроде меня, пошёл дождик. Я купил пару картин у двух грузин или абхазцев и одну у чудесного сибиряка – «Площадь Казанского вокзала в дождь» – не хуже Пименова. Взял бы ещё, но в жигуль много не запихнёшь. Мишка ничего не стал покупать, хотя я его уговаривал, но предложил заехать в Stockann, где купил костюм, туфли, рубашку, что-то своим девчонкам.
Поехали обмыть покупки к нам домой, наклюкались, ребята остались ночевать. Мишка с Маринкой разместились на диване.
Машуню уложили на три мягких стула, приставленных вплотную к дивану и установленных в ряд.
***
Ремонт на Бауманской шёл полным ходом, как я и предполагал, в сметную стоимость мы не уложились. Завкафедрой, Валерий Степанович, захотел иметь там свой кабинет в секции сварки и уговорил Павлова внести в проект изменения. Володька, не согласовав со мной, дал задание строителям строить второй этаж в сварочных мастерских.
После того как мы съехали в «Волну», ремонт стал курировать Сергей Чиков, наш бывший завлаб на кафедре АМ 13, с которым мне довелось трудиться в начале своей работы в МВТУ. Серёга был очень к месту в качестве куратора строительства, благодаря ему мы уложились в смету при расчётах со строителями. Но в чём-то не помогала даже его квалификация. Когда сварщики стали монтировать своё оборудование, выяснилось, что энергосеть корпуса была рассчитана, что вполне естественно, только на освещение – надо было тащить силу в корпус. Тележников с Гаврилюком разводили руками, мол, а мы откуда знали, но что тут поделаешь, выручай. Наверняка они тоже об этом не подумали, по сути, завкафедрой и декан не хозяйственники, институт не завод, да и чего им думать-то – не им платить. Увы, платить пришлось нам. Заключительным аккордом кампании по опустошению наших карманов была просьба Валерия Степановича:
– Алек, нам нужен станок для механообработки шеек кривошипных валов.
– Валерий Степаныч, а это-то вам зачем? Вы же сварщик, халтуру, что ли, затеяли?
– Нет, ты что, ещё не в курсе? Мы же теперь выпускающая кафедра, занимаемся реновацией, восстановлением деталей и прочим. У меня тема – «Восстановление коленвалов», мы восстанавливаем изношенную поверхность сваркой. Навариваем послойно металл. Для понимания, качественно у нас получается или нет, нам нужен станок, чтобы полностью восстанавливать валы, изучать их, исследовать и прочее. Ну, ты понимаешь.
– Да я-то понимаю. Не понимаю, почему мы за это платить должны.
Степаныч, действуя как удав, обвил меня кольцом звонков, разговоров, моментальных появлений, когда приезжал посмотреть, как идёт ремонт. Я пытался отбиться, будучи уверенным, что толку большого от этого приобретения не будет, о чём прямо говорил ему:
– Валерий Степанович! Да не будет никакого толку от этой покупки ни мне, ни вам. Я только деньги потеряю, а вы поставите его и забудете. Только душу будет греть, что он у вас есть. А кто работать на нём будет?
В итоге он меня дожал – станок мы всё же оплатили. Сыграло здесь и то, что я понимал: после вселения в офис мне придётся постоянно взаимодействовать с заведующим кафедрой, надо дружить.
Но больше всего влияло то, что МВТУ вообще было и остаётся для меня как бы первой любовью. Это очень действовало на меня, когда возникали какие-то незапланированные траты, связанные с дорогим моему сердцу технилищем. Когда любишь, о потраченных деньгах не думаешь, а если думаешь, то это уже любовь за деньги, сиречь проституция. Потом в душе теплились сомнения: может быть, я не прав, что-то начинает в технилище шевелиться, снова кто-то занимается железом? Про науку я даже думать не помышлял.
Увы, к сожалению, я оказался прав. Забегая вперёд, скажу, что через полгода после того, как мы уже обосновались в эмвэтэушном офисе, ко мне подошёл Валерий Степанович и, смущаясь, спросил:
– Алек, ты не помнишь, куда ты платил за станок? А то мы реквизиты организации потеряли.
Я, чуть не задохнувшись от возмущения, спросил:
– Валерий Степанович! Год прошёл, а вы ещё станок не получили?
– Ну, ты понимаешь, время такое, опять же ремонт. У меня станком Дима Слинко занимался, куда-то реквизиты потерял.
Диму я знал отлично, мы с ним вместе трудились на шабашке, и если бы год назад Гаврилюк сказал мне, что этой проблемой занимается именно он, я бы денег не дал ни в коем случае. Дима – парень хороший, но весьма предприимчивый, ясное дело, деньги куда-то инвестировал, они там крутятся, принося ему копеечку. Я как бы готов был помочь кафедре, а не Диминому карману.
Реквизиты платежа были в нашей бухгалтерии, и станок через какое-то время был найден и благополучно доставлен на кафедру. Работник секции сварки, занимавшийся его доставкой – разгрузкой, как-то подвыпив на кафедральном мероприятии, на котором я присутствовал в качестве гостя, рассказывал:
– Я тут станок разгружал, купили за бесценок, а я шофёру тридцать тысяч заплатил за доставку.
– Когда я оплачивал этот станок, мне не показалось, что он ничего не стоит.
– Да ладно, копейки платил, ребята наши его нашли, не рассказывай.
Не стал объяснять недоумку, что на момент покупки за деньги, заплаченные за станок, можно было в Москве купить квартиру.
Окончательно меня добил с этим грёбаным станком Юра Буянов, который стал каким-то хозяйственным боссом в технилище, появившись года через два после всех этих перипетий у меня офисе с грозным вопросом:
– Это твой гондурас в подвале стоит?
Стали разбираться, о чём, собственно, разговор. Выяснилось: в подвале стоит какой-то станок, которым никто не пользуется, и никто не знает, чей он, на меня указали как на возможного владельца. Я-то сразу понял, о чём speak, и повёл его к Гаврилюку. По счастью, он был на месте и не занят, я обратился к нему:
– Валерий Степанович, вот Юрий Ильич мне вопрос задал, я думаю, у вас ответ на него есть, – и, повернувшись к Буяну, сказал: – Юра, задай Валерию Степановичу тот же вопрос, что и мне.
Юра, не понимая, что за цирк я затеял, сказал:
– Я не понял, зачем он меня к вам притащил. Мне сказали, что в подвале стоит его станок неиспользуемый, ржавеет. Я сейчас всё ненужное железо по факультету собираю, давайте его на металлолом определим?
Гаврилюк поглядел на меня, я картинно развёл руками, пытаясь изобразить на лице недоумение, сожаление, непонимание и всё, что только возможно было изобразить. Валерий Степанович не просто стушевался – явно был весьма сконфужен.
– Юра, это мой станок. Алик, извини, так получилось, но он в самом деле нам нужен. Только никак не получается за это дело взяться… – он продолжал говорить, но я, изобразив горечь и непонимание, махнув рукой, повернулся и ушёл, не попрощавшись. Не скажу, что я был рад этому обстоятельству, но и не шибко огорчился – всё, что было связано с арендой офиса, это просто бизнес. А бизнес – это всегда и прибыль, и потери. Главное, чтобы прибыль превышала убытки.
Но это было потом, а пока шёл ремонт.
***
В январе 93 года Миха сообщил, что девушка его понесла и он собирается жениться, с девушкой своей они встречались около года. Избранница его успела побывать замужем и развестись – муж, естественно, был подлец. Мнения наши по выбору сынка разделились, мне она нравилась – красивая, волевая, самостоятельная, жене не нравилась – злая очень. В феврале они зарегистрировали брак, свадебка была скромная, собралось человек пятнадцать родственников и друзей у нас на квартирке. Молодые начали жить в квартире тёщи.
***
Закончив ремонтировать помещения кафедры, строители приступили к ремонту нашего офиса, надо было думать о планировке. Решил разделить помещение на три объёма: комнату бухгалтерии, дилерский зал, кабинет руководителя с секретарской и комнатой отдыха. В комнате отдыха я планировал вести тонкие переговоры с партнёрами.
В дилерском зале выделил комнату релаксации, отделённую от него стеклянной перегородкой. Там стояли только диваны, можно было посидеть отдохнуть. Мы там иногда собирались всем коллективом – отмечали праздники. Здание было вековой постройки, потолки пятиметровые, строители предложили светильники прикрепить прямо на потолок. С точки зрения освещённости, то есть количества люксов необходимых для чтения и работы с документами, всё было нормально, но с точки зрения дизайна это гляделось бы диковато, и я предложил другой вариант. На длиннющих металлических трубах, прикреплённых к потолку и покрашенных в белый цвет, мы повесили хрустальные люстры модели «Каскад» производства Харьковского завода. Повесили довольно низко – на высоте двух с половиной метров. Люстры эти, когда-то довольно популярные, вышли из моды и слабо продавались, а тут пригодились. Подвешенные таким образом, они подчеркнули аристократическую высоту потолков, оказались вполне уместными по стилю, но хрусталь задал определённую планку для офисной мебели.
Не помню, кто рассказал, что есть фирма, торгующая задёшево кожаной мебелью. Поехал посмотрел – всё так, маленькая фирма производила офисные гарнитуры, в состав которых входили кресло, двухместный и трёхместный диваны за очень умеренную цену. Сгоряча заказал штук пять с предоплатой, вышло совсем недорого, но, когда привезли в офис, понял, что пожадничал, перегрузил офис мягкой мебелью. Но деваться было некуда, впихнули кое-как. К себе в комнату отдыха тоже взял маленький гарнитурчик из дивана и двух кресел.
Полы затянули тёмно-серым ковролином. В целом офис выглядел мрачноватым, но респектабельным. Было море посуды, бокалы, стаканы были только хрустальные.
Парни наши рыскали по городу, искали столы и стулья, иногда это приводило к забавным последствиям.
Как-то вечером в квартире у нас раздался телефонный звонок, незнакомый голос произнёс:
– Это Рейн Алек Владимирович?
– Да, а кто меня спрашивает?
– Дежурный Бабушкинского РОВД Акиньшин. Алек Владимирович, у вас работают Филиппов и Бедунков?
– Работают, а что случилось?
– Вы не могли бы подъехать к нам в РОВД?
– Сейчас подъеду, а что, они что-нибудь натворили?
– Подъезжайте, разберёмся.
Через полчаса я был в комнате оперуполномоченного в районном отделе милиции. Колька с Максимом сидели на стульях перед сорокалетним мужчиной в цивильном костюме. Я представился, показал паспорт. Изучив его, мужчина спросил:
– Ваши?
– Мои, и что они натворили?
– Были задержаны нарядом милиции вот с этим.
На этих словах сотрудник милиции поднял с пола сумку из чёрного кожзаменителя и поставил на стол. Я заглянул в сумку – там были деньги, которые я выдал ребятам на покупку столов.
– И что?
– Вы не могли бы объяснить, что они у вас с такими сумками по городу шастают?
Денег было полсумки, и менты, видно, решили, что мы подломили где-то банк.
– Вы знаете, обычный письменный двухтумбовый стол чёрного цвета стоит сто тысяч. Десять тысяч рублей – это одна стандартная столистовая пачка десятирублёвок – самой ходовой купюры. Чтобы купить шесть письменных столов, нужно шестьдесят таких пачек, они все в сумке.
Моя занимательная арифметика милиционера удивила и расстроила.
– Это что ж, стол письменный сейчас сто тысяч стоит?
– Качественный – да, бывают подороже, бывают подешевле.
Милиционер схватился за голову.
– Ох…ть, это что ж, выходит, я за месяц на письменный стол не зарабатываю?
– Я могу ребят забрать?
– Езжайте, конечно, – и, повернувшись к ребятам: – Вы поаккуратней с такими сумками по городу, мало ли чего.
Летом 93 года мы переехали в новый офис. Новоселье отметили сначала всем коллективом, через пару дней я пригласил Тележникова и Гаврилюка, сказав ему:
– Валерий Степанович, хотел завтра отметить новоселье с коллегами бывшими, Сашку Тележникова уже пригласил – обещал быть. Подойдёте?
– Хорошо, буду. А кого с собой-то взять? Вам виднее, но, конечно, Илюшу хотел бы видеть, Юру Хациева.
– Договорились.
Мы составили в ряд три журнальных столика, в урочное время наши сотрудницы организовали нам застолье. Из напитков была американская водка в пластиковых бутылках, но вполне приличного качества – другой найти не смогли. Пришли мужики из нашей секции и из других, Гаврилюк пригласил Дальского. Выпили, поговорили, вспомнили, как работали вместе. На душе потеплело.
Через несколько дней ректор по каким-то делам был на факультете, и Гаврилюк затащил его к нам. Игорь Николаевич, осмотрев наш офисок, повернулся ко мне и сказал:
– Ну, теперь вы должны и на кафедре всё в такой же порядок привести.
Я так растерялся от такой интересной концепции развития нашего сотрудничества, что согласился:
– Конечно.
Гаврилюк даже заурчал, как кот, который видит мышонка. Вот ведь звери, только бы ободрать кого-нибудь как липку. А ещё в очках.
Работа наша после переезда стала проистекать подинамичнее, с некоторыми изменениями. Все предыдущие наши темы потеряли актуальность, но значительно вырос объём торговли с предприятиями России и бывших советских республик. Нужен был транспорт. По сохранившимся связям мы купили на ЗИЛе четыре сто тридцатых грузовика. Машины, диковатые для города, но лучше ничего достать тогда по вменяемой цене мы не смогли. Потом взяли там же тягач с полуприцепом для дальних рейсов. Торговали всем, что могли достать, поначалу бизнес был вполне рентабелен.
Народа наведывалось за день в наш офис немало, поддержание его в приличествующем состоянии требовало ежедневного приведения помещений в порядок, а найти уборщицу оказалось проблемой. Все кандидатки, взглянув на нашу картинную галерею, хотели зарплату на уровне уборщицы американского посольства, мы могли предложить им только уровень посольства Гондураса. В итоге всё же нашлась дама, работавшая уборщицей в МВТУ. Я дал ей комплект ключей и выбор, убираться до или после работы, но она выбрала вариантом уборки время, совпадающее с нашим. Это было не совсем удобно, но что поделаешь, выбирать было не из чего. На работе она появлялась в новом цветастом кримпленовом платье, иногда ей помогал муж.
Однажды, часов в одиннадцать утра, через пару месяцев с того момента, когда эта пара начала нас тиранить, я сидел, тихо ковыряясь в бумагах, у себя в кабинете, когда в него бесцеремонно вторглась пара наших уборщиков. Муж подталкивал пылесос, а уборщица шустро, как будто она орудовала шваброй, двигала щёткой. Пылесос не гудел, как полагается солидному отечественному «Уралу», а истошно визжал, как свинья на заклании или как истребитель на форсаже. Когда они проезжали мимо моего стола, я повернулся, дабы сказать им, чтобы они проверили, не переполнен ли пылевой мешок, но я опоздал. Раздался хлопок – пылесос превратился в пылешумовую гранату, которая, взорвавшись, погрузила кабинет в непроницаемый сумрак пылевой взвеси. Чтобы как-то дышать, поскольку дышать без какой-либо маски было невозможно, я, расстегнув рубашку, натянул себе её до бровей. Когда пыль осела до такой степени, что можно было что-то разглядеть, я увидел, что я сам, стол, стулья, диван, книжный шкаф, полы – всё, что я мог разглядеть, – покрыто слоем пыли в палец толщиной.
Два пылевых истуканов молча моргали глазами, не понимая сути происходящего. Я потихоньку, стараясь не поднимать пыль, встал из-за стола.
– Вы за два месяца хотя бы раз мешок для пыли очищали?
– Какой мешок?
Стало понятно: бедолаги эти впервые в жизни пользуются этим диковинным устройством под названием пылесос. Им и в голову не пришло, что пыль, собираемая с ковров, перемещается в брюхо пылесоса, откуда её периодически надо удалять.
– Ладно, обсудим позже, пока приберетесь в кабинете.
Веник и влажная тряпка в их руках были им более привычны, но я решил найти кого-то более продвинутого в использовании современных средств уборки. Таковая нашлась, тоже уборщица МВТУ, бабка лет шестидесяти, которая тоже упорно отказывалась от использования пылесоса.
***
Я по-прежнему навещал художественный салон «Красный угол», как постоянный посетитель, заходил посмотреть новинки и потрепаться с администратором – Александром Поляковым. Как-то разговорились, и я предложил:
– Саш, у меня тут мыслишка появилась, обдумай со своими. У меня офис в центре, народу в день проходит немало, бизнесмены в основном. Я так понимаю, что продажи у вас сейчас практически на нуле. А что, если часть своих работ вы у меня развесите. Я думаю что-нибудь да продастся. Продавать буду по вашей цене, без прибыли для себя.