Под звездным дождем

Глава 1

«Все-таки как хорошо в селе, подальше от городской духоты и едкого запаха расплавленного асфальта», – думала Соня, разглядывая обложки привезенных томов. Гюго, Флобер, Булгаков. Ее любимые писатели. «С кого начать?» – ломала она голову.

Она сидела на полу перед раскрытой дорожной сумкой и аккуратно вынимала книги. Свежий ветерок приятно задувал через открытое окно комнаты, развевая непослушные рыжие локоны девочки.

Соня всегда привозила с собой в село гору книг, надеясь за лето непременно прочитать их все. Но на деле ей едва удавалось осилить одну-две. И в конце каникул она так же аккуратно складывала их в сумку и волокла обратно домой.

– Сонь, это ты? – послышался за спиной заспанный голос подруги Вики.

– Я, – бодро ответила Соня.

– А чего вскочила? – спросила Вика, сонно приоткрывая глаза.

– И ты вставай, пора уже. У нас тут не принято долго спать.

Вика села на кровати и, взглянув на часы, простонала:

– О боже, рань же несусветная, нафига мне вставать? Ты делай что хочешь, я спать буду.

– Вставай, говорю! Бабушка этого не любит, – предупредила Соня.

Вика хотела было возразить, мол, бабкой ее не возьмешь, но не успела. Дверь в комнату распахнулась, и в проеме показалась бабушка собственной персоной. Широкая, тучная, с круглым румяным лицом, в легкой ситцевой кофте, подоткнутой за пояс, и синей юбке. Она бы не казалась грозной, если б не пронзительный колющий взор некогда голубых, а ныне выцветших глаз. Брови бабки сошлись на переносице, недобрый взгляд метнулся в сторону Вики.

– Здравствуйте, – произнесла та, выдавив улыбку, и, не получив ответа, быстро нырнула с головой под одеяло, не желая далее испытывать судьбу.

– Привет, бабулик, мы уже идем, – быстро сказала Сонька и тоже растянула губы в улыбке.

– Ну-ну, – отозвалась бабка, уперла руки в боки и, оглядев комнату, недовольно пробурчала: – Вы что это тут устроили? Почему все разбросано? И чего ты уселась на полу? Фу, ну и пылищу развела, – она брезгливо махнула рукой. – Опять макулатуру притаранила. Мы ее из дому, она – в дом!

Бабушка прошла вглубь комнаты, перешагивая через книги и тяжело вздыхая.

– Вот откуда в тебе такая тяга к собирательству? Прямо как у Семеныча. В дом к нему не зайти: банки, склянки, сам в сенях сидит – места нет. Но этот старый хрен головой поехал, Господи, прости. А ты-то…

– Бабушка, это все мои любимые, за лето хочу прочитать.

– Тьфу. Нашли себе развлечение! В доме дел невпроворот, а они сидят днем и ночью с книжками в руках, глазами тычут, что, спрашивается, выискивают… прямо меломаны какие-то.

– Бабуль, вообще-то меломаны – это те… – начала было Сонька, но наткнувшись на суровый взгляд бабки, осеклась. – Меломаны так меломаны, – тихо согласилась она, – какая уж тут разница.

С Серафимой Пантелеймоновной, бабушкой Сони, никто не решался спорить: не положено. Она была «старшей по званию», обладая в семье Сувориных авторитетом и абсолютной властью. Ее слова являлись законом для всех членов семьи. Так сказать, истиной в последней инстанции. Дочь генерала Орбана и вдова генерала Суворина – она была дважды генеральшей. И в свои 74 года с гордостью несла на своих немолодых плечах это звание вместе со всеми тяготами сельской жизни.

Снизу доносился запах свежевыпеченной сдобы, приятно заполнявший комнату девочек. Бабка насторожилась, принюхалась.

– Давай убирай свой хлам и маршируй за стол, – скомандовала она. – И ты тоже, как там тебя? – обратилась она к Вике. – Тоже мне, укрылась в бомбоубежище.

– А что на завтрак? – живо спросила Соня, вдыхая манящий аромат.

– Отставить вопросы, не в ресторан пришла. Что мать твоя наготовила, то и будешь есть. Хотя она та еще повариха, – недовольно заметила бабушка. – Дым столбом, чем пахнет, не поймешь. Дышать нечем. У меня тут с вами криз гипертонический случится, – тяжело вздыхая, сокрушалась она и снова принюхалась. – Абсолютно непонятный запах, прям душок. Господи помилуй, – она быстро перекрестилась.

Серафима все еще ворчала, покидая комнату девочек, но в голосе уже не звучали прежние жесткие нотки.

– Соник! – шепотом позвала Вика из-под одеяла. – Ушла?

– Ушла, – подтвердила Соня.

– Капец, ну и бабка у тебя, конь в пальто… Я ее боюсь!

– Ты? – прыснула Соня. – В ее возрасте ты хуже будешь…

– Я? – вытаращилась подруга. – Да я только с виду такая.

– Так и она тоже, – весело перебила Соня. – Вид у нее грозный, ей надо сразу всем показать, кто в доме хозяин, а так она крутая, с понятиями. Вот увидишь. Давай вылазь. На завтрак опоздать? Упаси боже!

Сонька изобразила выражение лица Серафимы Пантелеймоновны и быстро перекрестилась. Вика захихикала.

– Ладно, – она сладко потянулась, издав тихий стон удовольствия, и побрела в ванную комнату.

Сонька живенько заправила постель, сложила на полку книги, так и не выбрав ни одну. Она тщательно причесала свои длинные волосы и привычным движением собрала их в хвост. Затем подошла к старому зеркалу и с любопытством в него взглянула. Большие карие глаза отражения, обрамленные длинными пушистыми ресницами, встретились с пристальным собственным взглядом Сони. Темные густые брови машинально подпрыгнули вверх, добавляя лицу выразительности. Пухлые губы, чуть выпятившись вперед, дополнили образ весьма очаровательной девушки.

«Ну, что ж, хороша, – Сонька одобрительно кивнула и придала своему лицу томное выражение. – Девушка-мечта, а может даже вамп, кто знает». Она хихикнула и, высунув язык, скорчила рожицу, дразня саму себя. Теперь в зеркале отразилось странное рыжее существо с выпяченной нижней губой. Ее новый образ вызвал еще больше веселья. Девочка громко засмеялась, в глазах заискрились смешинки, а на щеках заиграли ямочки, выдавая задорную натуру.

Вика осторожно просунула голову в дверной проем. Прямые шоколадные волосы ее рассыпались по плечам, зеленые глаза посмотрели по сторонам.

– Ты с кем это разговариваешь? – настороженно спросила она.

– Да так, – Соня что-то невнятно пробубнила. – Выходи уже, Вик. Пошли вниз.

– Вниз, вниз… Скажи, что надеть-то?

– Да что угодно, Вик, это деревня, сельцо. Тут, кроме быков и свиней, мало кто на тебя посмотрит. Хотя нет, козлы еще есть, – припомнила она.

– Да ну тебя, а Милан тебе что…

– Что-что… Милан и подавно не посмотрит, сколько раз я тебе говорила. Он только на схемы и задачки смотрит, ну и на Марию свою иногда. Пойми же, Милан у нас однолюб, еще в первом классе влюбился в эту свою Марию Бенкович и обещал на ней жениться. Они даже ни разу не ссорились с тех пор…

– Мария, Мария… Что ты заладила? Где ты видела, чтобы школьная любовь переходила во что-нибудь серьезное, – Вика театрально закатила глаза. – Все это ерунда, – махнула она рукой, – просто ему другая еще не попалась, более предприимчивая.

– Такая, как ты, что ли? – подтрунивала над ней Соня.

– Не такая, как я, а я. Только брать его надо сейчас, горяченького, понимаешь, пока до института не дошел. Там Марии куда более опасные, – со знанием дела подметила Вика.

– Тебе виднее, – хихикнула Сонька и тут же добавила: – У тебя ровно две минуты, потом я уйду.

– Ну нет, мне выбрать нужно…

– Две минуты, – перебила Соня Вику и закрыла руками уши. – Время пошло!

– Окей, ладно… – недовольно буркнула девочка. – На фига я, спрашивается, сюда ехала и все это барахло с собой тащила? Если даже одеться времени нет… – Вика горько вздохнула, глядя на аккуратно развешанные в шифоньере[1] вещи.

Глава 2

Милан – двоюродный брат и ближайший друг Соньки. В детстве они проводили много времени вместе. Мама Сони и папа Милана были двойняшками, да такими – не разлей вода.

И хотя Горан, папа Милана, и Катерина, мама Сони, жили в соседних странах, они регулярно созванивались, ездили друг к другу на праздники, а лето Милан проводил в селе у Серафимы Пантелеймоновны.

Сонька с Миланом, как и их родители, были связаны особыми узами. Только ему Сонька могла доверить свои самые сокровенные тайны. Вике что ни скажи, все равно сболтнет. А Милан надежный, его хоть пытай.

А еще Милан был красив: зачесанные назад темные вьющиеся волосы открывали правильные черты лица под тонкой оправой очков. Задумчивый взгляд его ярко-голубых глаз заставлял сердца девчонок биться быстрее. Высокий, хорошо сложенный, он казался старше своих лет. Милан был серьезно увлечен техническими науками, и никто, кроме него самого, не удивился, когда он с легкостью поступил на физмат.

Вежливый, всегда отзывчивый и не гнушающийся любой работы Милан был всеобщим любимцем. Его уважала даже Серафима Пантелеймоновна, известная своим непростым нравом. Она его ценила и позволяла, как она выражалась, «бездельно читать», но в сердцах жалела, что такой парень за книжками гибнет.

– В военное ему надо, – сокрушалась бабка. – Характер и дисциплина у него – во! – говорила она, выпятив большой палец. – А ответственный какой… Вот из кого получится генерал, – но тот о военке и не думал, ему даже служба в армии не грозила с его астигматизмом.

Для Милана каждая поездка в село была приключением. Там была Сонька, а с ней не соскучишься, та еще егоза. Думая о своей младшей сестренке, Милан невольно улыбался. Сонька… Сонька чего только не придумает! То на забор залезет, а слезть не может. Он кричит ей: «Спускайся вниз!» А она: «Высоты боюсь». «А лезла зачем?» – спрашивает он. – «Отсюда вид красивый!» Вот что тут скажешь? Приходилось забираться на забор и спускать ее на себе.

А однажды она к соседям яблоки воровать наведалась. «Зачем тебе? – отговаривал ее мальчик. – У нас сад полон яблок». – «У соседки Вали всегда все вкуснее, – заверяла Сонька. – Одолжу пару…» Вкуснее, может, и вкуснее, но во дворе жил волкодав. При виде ребят он сорвался с цепи, и они еле ноги унесли.

Вообще, с соседкой Валей у Милана с Сонькой было связано много воспоминаний. Ребята регулярно наведывались к ней в гости, но далеко не всегда по приглашению. Нравилось им у Вали все: и фрукты, и овощи, а Соньке еще и домашний скот. Особенно привлекали ее индюк и индюшки… Окрестив каждого по имени, она могла за ними наблюдать часами, и даже не боялась их гладить.

– Отойди, – ругал ее Милан, – они клюнуть могут.

– Кого? Меня? Зита, Гита и Ганс меня не тронут, – хвасталась Сонька. – Я на Ганса даже верхом могу сесть, – и она поднимала ногу, стараясь оседлать птицу.

– Прекрати! – кричал Милан, оттаскивая ее от индюка. – Ненормальная.

– Нормальная, нормальная, – смеялась Соня, – смотри, Ганс даже обрадовался.

Радости в глазах Ганса Милан не замечал.

– Да ты куда смотришь? На голову смотри, – учила его Сонька. – Видишь, кожа какая бледная с синим отливом? Это значит, что они спокойны и довольны.

– Понятно, – он не спорил, все его знания об индюках сводились к Сонькиным рассказам.

– Сонь, а почему ты им дала такие странные имена? – однажды поинтересовался Милан.

– Долгая история. Но если быстро, фильм такой был во времена бабушкиной молодости, индийский, там две близняшки, которых в детстве разделили. Одна богатая, другая бедная, – рассказывала Соня. – Их звали Зита и Гита.

– Ясно, – отозвался Милан. – А индюки-то тут при чем?

– Как причем? – Сонька удивленно вскинула брови. – Фильм индийский. Индия – индюк. Да и на вид они на одно лицо.

Его прорвало от смеха.

– Подожди, а Ганс? Ганс там тоже был?

– Ганса не было, но он мог бы и быть, – с серьезным видом сказала Сонька.

Но приключения с Зитой, Гитой и Гансом на этом не закончились. Однажды Сонька вычитала в журнале, что индюки склонны к депрессии, и, чтобы улучшить качество их жизни, стала подкармливать птиц.

– По-моему, ты много еды им даешь, – переживал Милан. – Вдруг у них несварение случится?

– Не случится, – заверяла Соня. – У индюков два желудка. Если в одном поломка, другой переварит.

Индюшки оживились, обрадовались и вскоре стали сами к Соньке наведываться, перелетая метровый забор. И вот однажды произошел инцидент, о котором еще очень долго потом судачили в селе. Индюшки прилетели, а у Соньки ничего под рукой не оказалось. Поискав у бабки на кухне вкусные отходы, она нашла кастрюлю с какими-то ягодами, похожими на остатки после варки компота. Милан пробовал ее отговорить. Но Сонька, недолго думая, взяла кастрюлю и высыпала ее содержимое на траву.

– Надеюсь, им понравится, – сказала она.

Индюшкам действительно понравилось. Они торопливо клевали ягоды, стараясь ухватить как можно больше, а индюк, деловито их расшвыривая, тоже не отставал.

– Вот видишь, – восторженно кричала Сонька. – А ты, Милан, еще сомневался! Лучшее средство от депрессии – это еда. И не только для птиц.

– Ну да, – соглашался Милан, удивленно глядя сквозь очки на поглощающих ягоды птиц. – Я не знал, что им компот понравится.

Индюшки улетели, подростки ушли к себе. Но вскоре со двора вдруг послышался дикий вопль, переходящий в жалобный стон и причитания. Милан и Соня выскочили из дома и увидели Валю со слезами на глазах и бабушку, которая стояла возле нее и громко охала. А подле их ног сразу за забором лежали дохлые индюки…

– Кто же вас так, бедные вы мои. У кого рука на вас, безобидных, поднялась? – причитала соседка. – Померли-и! Все трое… – Валя заплакала навзрыд. – Отравили, Серафима Пантелеймоновна! Говорю вам, отравили!

– Это я… – заголосила Соня. – Я отравила, я скормила им ягоды из кастрюли… – девочка разрыдалась.

– Какой кастрюли?

– Той, что возле помоев стояла, – пояснил Милан.

– Рябина обычная и черноплодная, я наливку делала, – сообщила бабка.

На шум прибежал Сонин отец, Николай. Узнав о случившемся, тяжело вздохнул, а потом рассудительно заметил:

– Слезами горю не поможешь. Ощиплите дичь пока свежая, хоть мясо будет. Они ж не от болезни сдохли. Милан, тащи большой таз, – распорядился он.

Милан принес огромный таз, всхлипывающая Соня помогла ему собрать бедных индюков. Валя понемногу успокоилась, громкие причитания сменились тихим оханьем. Все расположились на кухне и принялись ощипывать индюшек.

– Может, ошпарить их? – все еще вздыхая, предложила Валя. – Дело быстрее пойдет, и грубые перья уйдут вместе с пеньками.

– Верно говоришь, – согласилась Серафима, вытирая рукавом пот с лица и укладывая Ганса обратно в таз. – У этого все перья жесткие, еле хвост выщипала.

– Ой, батюшки-светы, – снова запричитала Валя. – Выварка-то моя занята, я в ней яблоки с утра замочила, а другой большой кастрюли у меня нету.

– Милан, Соня, бегите домой, скажите Катерине, чтоб сюда шла и посуду с собой принесла.

Дети выскочили во двор и, не добежав до калитки, снова услышали громкий крик – на этот раз кричала бабка. Они ринулись на кухню, но тут же застыли. Посередине кухни на нетвердых ногах стоял наполовину ощипанный Ганс и тряс кораллом. В тазу, пытаясь вылезти, копошились голые Зита и Гита. Бедная Валя сидела облокотившись на стул и готовилась в любой момент упасть в обморок. А бабка, уставившись на птиц, тихо приговаривала:

– Слава тебе, Господи, что не ошпарили…

Птицы выбрались и, шатаясь, разбрелись по кухне. Ганс напугался видом голых индюшек и рванул в дверь. Те же обступили кадку с водой и жадно пили.

– Сушняк, – констатировал Николай, и все громко захохотали.

Об этой истории узнала вся деревня. Соседи с выпученными глазами стояли у забора, глазея на общипанных птиц.

Ганс большую часть дня просиживал в индюшатнике, пребывая в глубокой депрессии. Кожа у него на голове была ярко-красная. Лишь иногда он выходил к кормушке, избегая встреч со своим обнаженным гаремом. Видимо, вид Зиты и Гиты с единичными перьями на теле его травмировал еще больше. Зато Зита и Гита, стройные, как балерины, польщенные всеобщим вниманием, грациозно вышагивали по забору, величаво осматривая публику.

Много еще разных историй мог вспомнить Милан об их с Сонькой общих приключениях. Но бывали и обычные дни, когда они ходили по селу с местными ребятами, гуляли в лесу, удивляясь его красотам, и плавали в речке, наслаждаясь свежим воздухом и прохладой воды. И вот теперь Милан снова подъезжал к дому Серафимы Пантелеймоновны. В глазах его заиграли радостные огоньки с ноткой легкой грусти. Он понимал, эти каникулы – его последние беззаботные дни перед началом новой взрослой жизни.

Глава 3

По дому разносился запах свежеиспеченных пирожков, жареного сыра и травяного чая. В столовой звучали радостные голоса.

– Ну, наконец-то! – завидев девочек, весело сказала мама. – Здесь вам не дома, валяться в постели допоздна не положено.

– Это кто сказал? – вступился за них Николай. – Положено, не положено, каникулы…

– Ты это своей маме скажи, – понизив голос, проговорила Катерина.

Она положила на стол тарелку с кружевными блинчиками, сняла салфетку с еще дымящихся пирожков и, убедившись, что все на месте, поманила присутствовавших рукой.

– Так, садимся, садимся, все готово. – заметив, что свекрови в столовой нет, закричала: – Серафима Пантелеймоновна, мы сели.

Бабка в ту же секунду выросла возле стола.

– Че орешь как недорезанная? – возмутилась она. – Или у тебя парашют не раскрылся, иль глухая я, по-твоему?

От неожиданности Катерина подпрыгнула. Бабка с шумом отодвинула стул и встала во главе стола, возвышаясь, как столб. Свысока она оглядела свою семью и с вызовом спросила:

– Ну, вылезли из окопов?

Сидящие за столом молчали.

– В окопах не победишь… Так вот, завтра на этом же месте все как один ровно в восемь. – она набрала в легкие воздуха и командирским голосом добавила: – Всем понятно?

– Так точно, – эхом пролетело по комнате.

– Есть, маман, – отрапортовал Николай и стащил с тарелки горячий пирожок.

У бабки лицо пошло пятнами, но говорить она ничего не стала, только наградила сына тяжелым взглядом.

– Положи, – Катерина быстро стукнула по локтю Николая. – Не видишь, мама еще не села… а ты хватаешь.

Бабка опустилась на стул и, развернувшись лицом к невестке, иронично заметила:

– Это он такой стал безалаберный, потому что с тобой связался, кумушка. Глянь, жует и не подавится.

Николай машинально опустил пирожок на тарелку и почти обиженно спросил:

– Мать, ну че опять не так…

– Да все не так, – зацепилась за его слова Серафима, как будто того и ждала. – В доме кавардак, в огороде тьфу… – она презрительно прищурилась. – Спят до обеду. И ты! Когда здесь жил, четко соблюдал субординацию. А теперь что?

– Что? – возмущенно спросил Николай.

– Что?! Чего? – передразнила бабка. – Слава Богу, отец твой этого не слышит, а то… О, Господи, прости, царствие небесное Витеньке, – она стала быстро креститься и причитать со страдальческим выражением лица: – Бедная я, бедная, никому не нужная, одинокая. Ушел, оставил меня на этих юродивых любоваться. Меня на амбразуру, сам в кусты.

На глаза Серафимы навернулись слезы.

– Мамуль, ну че ты, – испугался Николай. – Какая ты одинокая, да я за тебя жизнь отдам…

– Да что мне твоя жизнь, она гроша ломаного не стоит… Ой дожила, дожила, – снова запричитала та.

Николай поднялся и нежно обнял мать.

– Мама, родная ты моя… Ну что мне сделать, чтобы ты не расстраивалась? – ласково спросил он. – Хочешь всю картошку перекопаю и забор починю… и покрашу?

Николай судорожно вспоминал, что еще нужно сделать по дому.

– И кладка осыпалась, – печально подсказала бабка, – а в сарае крыша прохудилась.

– Подумаешь, беда, все починим. Ты, маманя, даже не думай. Для нас никого дороже тебя нет. Ты и представить себе не можешь как мы тебя любим, – рассыпался в признаниях сын.

– Конечно, представишь тут, с моим воображением. Ну да ладно, будет тебе, – великодушно сказала Серафима и с лицом победителя смерила невестку взглядом, как бы напоминая: знай, голубушка, кто тут главный.

Катерина потупила взор и прикусила губу. Уже больше 20 лет она жила с Николаем и хорошо знала свою свекровь, но до сих пор тяжело воспринимала ее нападки. Серафима Пантелеймоновна в упор не замечала Катеринины обиды, а если и замечала, то попросту игнорировала. «Тоже мне нашлась… неженка, фифа, видали мы и таких, – говорила она Николаю. – Невестка, невесть кто». Вот и сейчас, не обращая ни на что внимания, она церемонно встала и официально обратилась к домочадцам.

– Дорогие мои родственники, – неестественно громко и слишком торжественно начала она.

Сонька хихикнула и толкнула под столом ногу Милана. «Началось, – думала она, счастливо улыбаясь, – летний сезон открыт. Бабуля в прежней форме!» А Серафима Пантелеймоновна продолжала:

– Я рада, что вы явились ко мне живыми, – почти сердечно проговорила она и, еще раз оглядев сидящих, добавила: – хоть вы и серые, и полудохлые. Работы на вас всех найдется… за зиму дел набралось невпроворот. После завтрака каждый получит наряд и сразу приступит к выполнению. Все понятно?

– Так точно! – хором ответили сидящие, не первый год слышавшие одну и ту же речь.

– Что ж, – одобрительно сказала бабушка, – приятного аппетита.

За столом возникло оживление, все заговорили одновременно, шутки и смех переплелись со звяканьем столовых приборов и посуды.

– Катюш, передай мне еще блинчиков с ягодами, – попросил Николай.

– А не объешься? – ласково спросила жена, накладывая новую порцию.

– Не-е, да я их хоть сто штук за раз съесть могу.

– Герой, – восхитилась Катерина, с удовольствием глядя, как муж поглощает блинчики, запивая их теплым молоком.

– Ты мне бурек[2] еще положи, – попросил он, – уж очень аппетитно он выглядит.

И не успела Катерина положить бурек, как он тут же исчез с тарелки.

– Господи, как у тебя все это только переваривается? – удивилась она.

– Да запросто. Это не просто пища, а как там ее, симфония вкусов. Во, точно! – и он выставил указательный палец.

– Ну да, – бабка громко рассмеялась. – Из тебя, сына, ни генерала, ни поэта, – беззлобно сказала она. На лице ее не было прежней строгости, морщины на переносице разгладились, а в глазах светилась радость.

Вика украдкой изучала Серафиму Пантелеймоновну. «Что за типша такая? – думала она. – Как ее понять? То строит всех, то рыдает, теперь радуется чему-то. Загадочная какая-то бабка». На ум девочке вдруг пришла услышанная где-то присказка: «Я и лошадь, я и бык… Я и баба, и мужик». Может, это про нее? А может, она просто того, чокнутая, возраст все же.

Соня тоже внимательно смотрела на бабушку. Она заметила новые, появившиеся за этот год, морщины, тоненькой паутиной переплетающиеся с глубокими широкими складками кожи, вырытыми годами. Сонька знала, что за каждой из них скрывались боль, потери, нужда.

Глава 4

Еще ребенком Серафима осталась без матери. Все детство и юность провела с отцом, скитаясь из одного военного гарнизона в другой. От отцовских женщин она не чувствовала ни теплоты, ни заботы. Своих подруг тоже не нажила, да и как тут дружить, когда все время переезжаешь?

Зато от ухажеров не было отбоя! Яркая, с круглым как солнышко лицом и большими голубыми глазами, она была мечтой всего младшего офицерского состава – подчиненных ее отца. Они ухаживали, баловали ее и, конечно, хотели жениться. Серафима присматривалась, выбирала – и выбрала. Подающий надежды лейтенант с васильковыми глазами и белозубой улыбкой, Виктор Суворин, родом из Славии, моментально покорил сердце девушки. Как потом рассказывала бабка: «Суворин мужиком был, перед папенькой не дрогнул. Пришел, увидел, победил. Увез меня, как восемнадцать стукнуло». И снова – гарнизоны, казенное жилье. Молодые любили друг друга, жили душа в душу и все тяготы переживали с легкостью и юмором.