Солнце навылет

ТЕТЯ ПОЛЯ

Этот ужасный коричневый. Не тот, дубовый, сочный, какой модельеры сочетают с фиолетовым. А другой, весенне-грязный, разъедающий снежные глаза, оставляя только дырки проталин. Такого же цвета была и ее бесформенная юбка, немного ниже колен, и такого же цвета должны были оказаться и ее радужки. Нина не сомневалась, хотя и не смотрела на ее лицо. Видела только обвисшую, тошнотворно-«пластилиновую» юбку и громоздкие туфли, с квадратными пряжками. Ноги, ровные, белые, без колгот, всё равно казались ногами старухи.

Этот ужасный белый – цвет ее ног – не тот, мягкий, бумажный, уютный белый крашенного потолка над кроватью, а совсем иной – замешанный на пасмурном раннем утре, воспоминание о котором хочется похоронить в пододеяльной темноте.

Две палки ног из-под юбки, как две щелки в осеннее небо… Белый, больше похожий на черный.

Нина бросила короткий взгляд на физиономию гостьи, успела различить острый нос, необъятный лоб и массивные очки, а потом опять вернулась «в юбку». Училка – она всегда училка. Она не может распустить волосы или снять очки. Нина ясно представила себе училкину мать в роддоме, которой приносят спелёнатый сверток, и из него торчит голова с булкой пучка на затылке и в роговых очках на носу. «Добрый день, мама, ты выучила урок?» – спрашивает младенец. Нина слабо хихикнула в ответ на отчетливое видение, что, впрочем, не осталось незамеченным.

– Ниночка, что с тобой? – спросила мать, схватила ее за локоть и подтащила ближе к Юбке. Но Нина продолжала глядеть в пол. – Тётя Поля будет с тобой заниматься. Помнишь, я тебе говорила?

– Я хочу в школу, – еле слышно промямлила Нина, надеясь на телепатическую связь с матерью, и на то, что Юбка ее не услышит.

– Милая, ты же знаешь, что ты слишком часто болеешь, чтобы ходить в школу. К тому же, сейчас лето, школа закрыта. А тебе как раз многое нужно нагнать по программе. – Ответила мама. Шарф Бобби Ангинный, давно приросший к Нининой шее, кольнул ее шерстинкой в знак сочувствия.

А одна из Белых Палок сделала шаг ей навстречу. Старая половица тоже была на Нининой стороне и недовольно скрипнула. Нине мерещилось, что обе пряжки на туфлях училки синхронно разинули рты и прогнусавили:

– Здравствуй, Нина!

А на самом деле это сказала сама учительница. Голос скрипучий, еще противнее древних половиц. Тонкий, но треснутый.

Нина разуверилась в телепатии, и закричала во все свое изъеденное простудами горло:

– Я хочу в школу!!! – и, сломя голову, выбежала из комнаты. Пронеслась по длинному коридору, с одинокой мордой зеркала на стене, и пулей влетела в детскую, от души бабахнув дверью.

Бобби приподнял свой мохнатый хвостик к ее глазам, но ничего не сказал. Что тут добавишь…

– Тебе она тоже не понравилась, да, Ангинный?

Шарф утвердительно кивнул шерстяным хвостом и участливо лег Нине на грудь.

Из прихожей послышались голоса:

– Извините ее… Она у нас такая болезненная, ранимая… Да…Да. Приходите. Может быть, со временем…Да, ждем…Ждем Вас, Полиночка…

Закрываешь глаза в самый разгар ослепительно-расшторенного дня, а там, в глазах – оранжево. Потом сильно-пресильно зажмуриваешься и видишь калейдоскоп: разноцветные звезды, волшебные круги, меняющие цвет, белые провалы в пульсирующем буром космосе. И все они напоминают предметы, на которые смотрела только что, перед тем как закрыть глаза. «Зажмуренный» мир – ее, Нинин, с детскими мечтами и фантазиями. А первый, оранжевый – Божий, чистый, однотонный, свободный от наносного. В нем очень удобно молиться. Оказываешься с Иисусом в матовой рыжей капсуле, и туда, под твои веки, в ваш с Ним общий оранжевый рай, больше никто не проникнет. И читаешь молитвы, которым научил когда-то дедушка, сидя на глубине продавленного старого кресла. Он всё время говорил, учил и наставлял, пока не умер. Но перед тем, как умереть, успел поделиться с Ниной очень важным наблюдением: если дать предмету Имя, то он оживет. Когда дедушки не стало, и Нине было так одиноко одной болеть, она вспомнила его слова. Так появился Бобби.

А мама тем временем перестала верить в Бога. И всё потому, что очень у Него просила, чтобы дедушка поправился и еще немножечко пожил, даже в церковь ходила каждый день. Но дедушка всё равно не выздоровел и вскоре скончался. И тогда мама сказала Нине: «Бог – это миф, нет Его и точка!». Только Нина ей не поверила, верующий дедушка был куда убедительнее. Он говорил: «Если я не дам тебе конфету, то это же не означает, что меня нет? Глупые люди…» Прям как Нинина мама… Когда Бог перестал давать ей конфеты, то она заявила, что теперь верит лишь в деньги. И сделала Бизнес. Наверное, в деньгах тоже душа растворяется, как и в водке (про водку Нина из-за папки знала). Хотя нет, деньги не жидкие – продолжала рассуждать Нина – они – живые и злые, в сейфе лежат и скалятся. Бобби уверяет, что они хотят съесть «нашу маму». Нина столько раз ее просила их выбросить, а она врачей к ней звала. И они ставили ей Синдром. А Бобби, между прочим, сам слышал, как злобные бумажки между собой шептались в сейфе, что вот бы их не потратили, а то им кирдык. Именно это, наверное, имел ввиду дедушка, когда учил, что деньги надо без промедления тратить тут же, как получишь, тогда от них добро и польза. А деньги накопленные, мол, только «вредят душе». Нина очень часто вспоминала всё, что сказал дедушка, многое намертво врезалось в память и спасало в самые тоскливые минуты. Нина никогда не садилась в дедушкино кресло. Она представляла, что дедушка, воскресший, приходит из рая, заходит через окно, и садится на свое любимое место. Она придвигала табуретку к креслу, садилась, и говорила: «Добрый вечер, дедушка!» и рассказывала ему то, что случилось за день. И Бобби тоже рассказывал. А если ей казалось, что сегодня дедушка не прилетел, потому что у него на небе дела, то она всё равно усаживалась на табуретку возле кресла, и предлагала: «Присаживайся, Иисус, давай поговорим, расскажи мне о дедушке, как он там, с какими ангелами дружит?…» И Иисус, естественно, всегда присаживался и всегда отвечал.

Если ненавистная училка появляется именно тогда, когда ты уютно устраиваешься в своей тайной «келье» задернутых глаз, в апельсиновом небе, со своими сокровенными помыслами, то это неприятное событие раздражает гораздо сильней. Училкины очки словно округляются до бездушных совиных луполок, а к краям ее сжатых губ так и подмывает пририсовать две черточки вниз.

– Я тебе принесла деревянную девочку, Щелкунку. Только грызет она не орехи, а сердца.

Набивает себе цену, хочет заинтересовать… Все эти психологические штучки Нина выучила уже давно, с тех пор, когда мама стала приводить к ней подобных дяденек и тётенек.

Делая вид, что занята делом, Нина схватила спицы и Желтый Вязаный Кусочек. А сама краем глаза стрельнула в сторону куклы. Интересно всё-таки! Ишь ты, сердца! А если Щелкунка твоя, как и Щелкунчик, обратно в королевскую особу обратится, то, что же, перестанет сразу? Грызть-то? Такие навыки навек!..

– Не перестанет, естественно. – Вдруг сказала Полька (так стала называть ее про себя Нина сразу же после первого ее визита). – Но одно дело разбить сердце, а другое дело – разбить его скорлупу.

– Мысли читаете? – спросила девочка, с виду совершенно не удивившись.

– Не-а! – засмеялась Юбка-Полька, и бух прямо в Дедушкино Кресло (на которое Нина никогда не садилась). И закинула одну противную белую ногу на другую. – Просто ты думать не умеешь, умеешь только говорить.

Училка разгладила на себе юбку. Посмотрела на нее, затем на Нину, и спросила:

– Розовая, как сегодня, тебе больше нравится?

– Не больше! – с вызовом заявила Нина, вперившись в веселые Полькины глаза – своими, сердитыми. – Когда я яблок на даче объелась, меня точно таким же цветом рвало!..

Словно обидевшись, учительница отвернулась к окну и некоторое время молчала. Молчала без раздражения, умиротворенно и назидательно, а потом вернула взгляд в Нинино лицо:

– Неправда… Знаешь, есть такой ангел специальный, который каждое утро наливает Богу чай в солнечную чашку. А Бог каждый день этот чай проливает, прямо на землю. И тогда земля окрашивается в мягкий розоватый цвет. В такой же, как моя сегодняшняя юбка.

Нина отбросила Вязаный Кусочек, вскочила, подбежала к письменному столу, единым махом развернула и тетрадь и учебник:

– Вы сюда пришли, чтобы про солнечные чашки мне рассказывать? Вам платят, чтобы вы со мной занимались, вот и занимайтесь!

Полька никак не отреагировала, только рукой махнула:

– Да брось ты, какой толк от математики для девочки, которая вяжет пробных невест для своего Шарфика Бобби Ангинного?

Нина отложила ручку в сторону:

– Кто вам рассказал?

– Ты. Еще в прошлый раз.

– Вы обманываете.

– А ты как думаешь, кто мне рассказал?

– Мама, наверное, подслушивала за мной под дверью, а потом всё вам разболтала.

– Посмотри, как Щелкунка танцует.

На столе всё так же стояла толстая деревянная кукла с обнаженными челюстями и мертвыми кружками глаз. В ярко-красном платье, небрежно окрашенном толстым слоем гуаши.

Больше всего на свете Нине нравилась песня «Луч солнца золотого». И сейчас Нина слышала, как она стала подниматься от пола к потолку, крепнуть, как становилась всё громче. Нинина голова вдруг сделалась полой, и внутри нее возник темный зал со сценой, а на сцену выбежала тоненькая-тоненькая девушка и начала танцевать. Балерина совсем не походила на Нину, но ее танец был Ниной целиком и полностью. По вечерам, оставаясь одна в просторной детской, Нина мечтала нарисовать, написать, придумать что-нибудь хотя бы отдаленно напоминающее этот танец. Чтобы душа запрокинула без-шарфовую шею, будто ломая ее, чтобы растопырила пальцы на руках, чтобы приземлилась после высокого прыжка на колени. А на столе всё так же стояла немая толстая деревянная кукла…

– Хорошо танцует, да? – продолжала радоваться учителка.

– И ничего она не танцует, – выдохнула Нина и попыталась унять дрожь.

– Ты бы тоже так могла.

– Я не умею танцевать. – сказала Нина и посмотрела на стопку Разноцветных Вязаных Кусочков на диване.

– Проблема в том, что ты хочешь связать ему невесту, а вяжешь врагов. Они слишком маленькие, чтобы быть его другом.

– Они пробные.

– Пробных невест не бывает. И танцев тоже. И если на шторах завяли нарисованные ромашки, значит в комнате вовсе не лето.

Нина опять вернулась на диван, и продолжила теребить Кусочки. Бобби рычал и кололся.

– Недавно приходил врач и сказал маме по секрету, что у меня Синдром. А я подслушала. – прошептала Нина.

Тетя Поля встала, подошла и села рядом с девочкой:

– Я тебе тоже кое-что скажу по секрету. Во-первых, у таких врачей у самих Синдром, у всех до единого! Правда-правда! А во-вторых, ромашки и впрямь завяли, я вижу. Хотя у меня никакого Синдрома не зафиксировано.

– А у вас действительно юбка такого же цвета, как чай для Бога?…

До Нины долетали обрывки фраз из коридора.

– Чересчур взрослая… Такие дети всегда очень умные…Да-да, она всё написала и задачки решила…Бормотала что-то себе под нос…Будем работать.

Нина молниеносно подлетела к столу. Пустая доселе тетрадка была испещрена буквами и цифрами. Ай да тетя Поля!..

Нина снова уселась на диван.

– Прогони их, – попросил Бобби, выгибаясь коброй навстречу Вязанным Кусочкам.

Нина сбросила их на пол, накрылась пледом с головой, и моментально заснула.

…Когда она проснулась, то нашла свою шею голой, без Бобби, а свой диван на берегу небольшого прудика. Странной он формы какой-то, – не успела подумать она – и тут же поняла, что никакой это не пруд, а громадная наполненная водой Туфля. Массивная Квадратная Пряжка служила ей пристанью. Нина встала и взошла на пряжку. По щекам и плечам ползала утренняя прохлада, над «прудом» колом стоял туман. Нет, не простой туман, а Нога, сотканная из тумана, и уходящая глубоко в небо. Туда, где в розовой «юбке» рассветных туч терялись ее очертания. А Нина думала: вот какая большая тётя Поля, и вот какая я маленькая. Маленькая, взрослая, умная, будемработать.

– Шшш! – послышалось кошачье шипение сзади. Нина обернулась и увидела, как по выложенной плиткой дорожке вдоль пруда ползут все ее крохотные Вязанные Кусочки, как червячки, а их преследует разгневанная змея Шарфа. Все они ползут очень медленно, выгибая, а потом расправляя вязанные спины. Как в замедленном кадре. И у всех, включая Бобби, есть глаза.

Нина потрогала свою шею, и проснулась. Бобби валялся возле дивана, рядом с Кусочками.

Комната тут и там скворчала пылинками, подгорающими на солнечном масле… А в Шторах гулял ноябрьский ветер, накреняя обрубки бывших ромашек…

– У меня не мог урод родиться – всё твои дефективные гены!..

– Да уж, если бы они были твоими, то она бы уже и сейчас хлестала водяру!..

– Дура!

– Дурой была, когда замуж за тебя выскакивала!..

– Значит, денег не дашь?

– Еще чего! Пошел отсюда!.. Ребенка без тебя подниму, ни копейки не получишь!.. Сам знаешь, я уже подала на развод! Убирайся!..

Нина знала, почему мама больше не хочет жить с папой. Теперь у мамы имеются: Бизнес и Другой Мужчина. Почему нельзя было бросить отца без Бизнеса и Мужчины, Нина не понимала, но видела, что решиться на разрыв матери ой как не просто. Сейчас папа орал о разделе имущества и о том, что ему «причитается». О разделе Нины даже не заикнулся. И она поковыляла в детскую, решив, что ничего интересного уже не услышит…

…В пустых глазах Щелкунки плескалась вечная трагедия неповоротливой дурнушки, прячущей в душе тоненькую танцовщицу. Если б можно было вытащить сердце из груди, и положить его в рот Щелкунке орехом… Нина соорудила себе в комнате целый мирок, заставила ожить Шарф и Шторы. Но как же давно ей наскучили все события, связанные с ними!.. Да, она любила Бобби и Ромашки, но они перестали ее удивлять. Страстно хотелось сделать что-нибудь с сердцем. Разбитое Сердце вряд ли тосковало бы по отцовской любви, да и Разгрызенное, показавшее Ядро, нашло бы себе лучшее применение.

Раздался звонок в дверь. Шаги, крики, знакомые и родные звуки прогоняемого отца, выпихивания, мат, фальшивые аккорды шлепающих вон ботинок. А следом елейный мамин голос, используемый для желанных гостей:

– Простите нас, ради Бога! Обещаю вам, этого не повторится и он здесь больше не появится… Раздевайтесь… Проходите…Тапочки… Сюда.

Нина выскользнула из детской и подошла к маминой двери.

– Зоя Семёновна, очень приятно познакомиться!.. Да, убирать, стирать, дочку мою накормить…

Понятно. У мамы появились деньги, потом новые наряды, потом новая учительница для Нины, и следовало ожидать, что теперь она захочет Домработницу.

– Где Щелкунка? – спросила тетя Поля.

Нина привычно повернулась к столу, и нашла его опустошенным, как поле боя, изрытое окопами и израненное бомбами. Очищенное от трупов.

Нет, на столе всё еще лежали тетради, книги, письменные принадлежности, но без Куклы стол казался совершенно пустым и ненужным. В глазах закололо.

– Это сделала Она, я видела ее на кухне, она там что-то варит, – сказала Поля и подошла к окну. Отодвинула осень Штор и вперилась в дымящее торфяниками лето.

– И дым тоже от нее, – добавила она.

– От Зои?! – удивилась Нина и встала рядом. Не видать даже соседнего дома. Весь мир окутан вонючей ватой, комья которой висят в воздухе. В кои-то веки мама разрешила включить кондиционер, несмотря на болезненность Нины, и наглухо закрыла форточки.

– Ты читала Щелкунчика?

– Ну?

– Помнишь, кто его главный враг?

– Крыса, кажется.

– Не крыса, а Мышиный Король. А у нас Щелкунчик-девочка, значит, и Мышь тоже женского пола. Хотя, ты права, Плохая Мышь всегда похожа на крысу. Но важно не это, а то, что она приходила сюда, пока ты спала, взяла куклу и выбросила ее на помойку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.