- -
- 100%
- +
… – Брэдли! Брэдли! – отчаянно тряс за плечи неподвижно лежавшего в глубоком обмороке зоолога Джон. – Ты – живой или нет?!
Видя, что встряска за плечи не помогает, Джон прибегнул к более радикальному средству – звонким и резким пощечинам. После третьей пощечины Брэдли открыл глаза, в которых по-прежнему не виднелось ничего, кроме ужаса и изумления.
– Что здесь стряслось, Брэд?! – нетерпеливо спросил его Джон.
– Большая крылатая крыса! – пробормотал Брэдли не совсем внятно, приняв при помощи сильных рук Гаррисона сидячее положение. – Очень большая крыса, и глаза у нее светились бешеным зеленым огнем… Она хотела меня схватить и сожрать, но я успел выстрелить…
– Эта наверняка – она?! – кивнув в сторону удалявшегося по станционному коридору «вою пожарной сирены», утвердительно спросил нахмурившийся Джон.
– Думаю, что – да! – согласно кивнул Киннон.
– Сержант Гаррисон! – вмешался в разговор генерал Зумер. – Теперь я вижу, насколько вы были правы в вашем требовании немедленно провести тщательный обыск Станции. Я признаю свою ошибку и иду немедленно дать соответствующие распоряжения! – с этими словами искреннего, хотя и несколько специфического, чисто генеральского раскаяния, Зумер быстро зашагал в сторону рубки.
Джон несколько растерянно посмотрел в удаляющуюся спину ганикармийскому генералу, хотел его остановить, чтобы он подождал их с Брэдли, но передумал и сосредоточил внимание на глянцевито поблескивавших пятнах и сгустках темной свежей крови, разбрызгавшихся по полу коридора. Необычно выглядевшая фиолетовая кровь издавала резкий мускусный запах.
– Брэд! – обратился он к плевянину. – По-моему, ни одна твоя пуля не ушла мимо цели. Наверняка эта тварь не смогла бы улететь далеко. По свежему кровавому следу мы могли бы нагнать ее и прикончить. Ты – не против?!
– Нет, конечно! – скорее машинально, чем осознанно, ответил Брэдли, делая попытку подняться на ноги.
Джон помог товарищу, и они пошагали по кровавому следу, оставленному раненым акклебатианином…
…Раненый акклебатианин, теряя много крови, испытывая страшную боль, от которой не переставал коротко периодически взревывать, из последних сил летел к своей каюте – единственному месту на орбитальной Станции, где у него имелась хоть какая-то возможность реально попытаться спасти себе жизнь. До каюты ему добраться удалось и, кажется, никто не заметил его отчаянного рыскающе-ныряющего полета.
Оказавшись внутри, Корлбли закрыл дверь на замок и без сил опустился на колени, зажав развороченный правый бок обеими лапами. Темно-фиолетовая кровь выливалась из огромной рваной раны фонтанообразными толчками и вскоре по полу каюты растеклась довольно обширная лужа. В глазах у Корлбли начало темнеть, под сводами черепа раздавался назойливый неприятный звон, распугивавший в стороны меркнувшие мысли – возможно, что это зазвонил будильник времени, отсчитанного существовать Корлбли в отвратительном обличье акклебатианина. Он вдруг с ужасающей ясностью понял, что ему ни при каких обстоятельствах не спастись и чувство нестерпимого голода навеки останется неутоленным. Голод победил его и по верованиям акклебатиан явится ему непрекращающейся мукой на «том свете». Последняя, совершенно чудовищная по накалу, вспышка ярости придала Корлбли сил добраться до аппарата космической связи, и он вызвал своего агента на станции, Майрека. Майрек немедленно отозвался:
– Да, босс!
– Майрек! … Майрек! … Я умираю… Вступает в силу вариант «Б», мои прерогативы переходят к тебе… Свяжись с Самакко… Я всех ненавижу!!! … – напоследок выкрикнул Корлбли и на огромной скорости отправился прямиком в Голодный Ад, навеки избавив, и без того несовершенную, Вселенную от своего присутствия…
…Джон и немного покачивающийся от недавно пережитого потрясения Брэдли, не особо торопясь, шли по следу раненой «большой крысы». След ее в виде дорожки из кровавых капель назойливо лез в глаза сам собою. У Джона, по мере их поступательного движения по свежему кровавому следу, зародилось нехорошее предчувствие, вполне подтвердившееся всего-лишь спустя несколько минут, когда кровавая дорожка оборвалась у двери-люка соседней с ним каюты.
– Здравствуйте!!! – остановился, как вкопанный, пораженный Джон и затравленным, ищущим весомой моральной поддержки, взглядом, посмотрел на Брэдли.
– В чем дело, Джонни?! – внутренне приготовился к новому неожиданному и неприятному сюрпризу до сих пор полностью не пришедший в себя плевянин.
– Да, соседом моим через стенку оказалась эта твоя гигантская летающая крыса, Брэд! Вот такие вот дела! – и с этими словами Джон дал длинную очередь из автомата в область замочной скважины двери своего соседа. Искореженный замок с печальным звоном выпал на пол коридора. Изувеченная дверь с тихим скрипом раскрылась внутрь каюты и глазам Джона и Брэдли предстало зрелище, страшнее которого они не видели в течение всей своей жизни – коченеющее громадное тело мертвого дьявола во плоти.
Брэдли невольно отпрянул назад, инстинктивно прикрыв глаза машинально поднятой рукой. Джон не отпрянул, но полностью оцепенел на пороге каюты, не в силах поверить собственным глазам и не в состоянии сделать хоть какое-либо осмысленное движение. Что-то колдовское и величественное почудилось Джону в открывшейся перед ним картине смерти, словно бы он попал в ожившую действительность страшной готической сказки, где ведьмы, гоблины и химеры представляли собой самое обыденное явление. Посмертная внешность акклебатианина Корлбли по-настоящему потрясла Джона, отдавшись в его ранимой чувствительной душе горькими сожалением и болью – каких-либо иных чувств не мог вызвать у нормального доброго человека вид навеки оскаленной страшной пасти, вывалившегося наружу раздвоенного языка, широко раскрытых мутнеющих глаз, в которых еще можно было успеть прочесть выражение невыносимой боли и страстной жажды жизни. А апофеозом повергнутых во прах мрачного черно-синего величия и чужой недоброй мощи, служили раскинутые по всей площади залитого кровью пола каюты, огромные кожистые крылья, чьи кончики уже начинали заворачиваться внутрь, подчиняясь начинавшимся процессам разложения умершего организма. Крылья готовы были завернуться вокруг тела своего хозяина уютным коконом, навеки отгораживающим его от мира живых. Так для Корлбли начинался путь в страну «никуда и ничто»…
…Джон вздрогнул, выходя из опасного состояния потустороннего транса – ушей его достиг шум шагов многих людей, быстро приближающихся по коридору, лязг оружия и гул возбужденных голосов. Вскоре перед каютой Корлбли за плечами Джона выросла целая толпа, состоявшая преимущественно из плевян. Здесь же находились Степченко и Иогансен. Осторожно раздвигая плечами притихших ганикармийцев, они пробрались к самому порогу каюты и встали рядом с Гаррисоном.
– Это – кто, командир?! – выдохнул из себя сержант Степченко.
– Мой сосед по каюте – не видишь, что ли! – лаконично ответил Джон и добавил: – Его застрелил Брэдли пятнадцать минут назад.
– Понятно! – кивнул понятливый Степченко.
– Внимание! – раздался распорядительный голос генерала Зумера. – Всем участникам ганикармийской экспедиции предлагается разойтись по своим каютам и ждать дальнейших распоряжений от начальников отрядов! Здесь сейчас начнет работать следственная бригада, так что попрошу побыстрее очистить для нее место!
Дисциплинированные ганкармийцы не заставили генерала повторять дважды и уже через пару минут возле каюты убитого акклебатианина остались стоять земные десантники, генерал Зумер, Брэдли Киннон и начальник службы безопасности Станции командер (ганикармийский чин, соответствующий земному воинскому званию полковника) Амагадиначик. Последний, казалось, был расстроен происшедшей кровавой непонятной трагедией более всех присутствующих. Лицо начальника службы безопасности Станции попеременно становилось то белым, то красным, к поверхности глаз, сменяя друг друга с калейдоскопичной периодичностью, из глубин смятенной души подплывали и показывали себя окружающим ярко выраженные состояния растерянности, ярости, страха, упорного непонимания происшедшего, тупого и глухого раздражения. Генерал Зумер строго смотрел на начальника службы безопасности, ожидая от последнего исчерпывающих объяснений. Но тот пока молчал, лихорадочно соображая, что же ему сказать такого, чтобы всем сделалось понятней и легче. Никто не знал, что у Амагадиначика для полного душевного смятения имелись причины, гораздо более серьезные, чем возможное служебное дисциплинарное взыскание.
В любом случае, первым тяжелое молчание нарушил не он, а землянин, старший сержант Джон Гаррисон, скорее утвердительно, чем раздумчиво проговоривший:
– Я, кажется, где-то совсем недавно видел точно такую же тварь…
– Каждый ганикармиец, старший сержант Гаррисон, знает, что за тварь лежит сейчас перед нами! – веско произнес генерал Зумер. – Вопрос заключается в том – каким образом эта тварь могла проникнуть на ганикармийскую Орбитальную Станцию и куда при этом смотрела наша хваленая служба безопасности во главе с ее начальником?!
Амагадиначик реально собрался сказать вслух какие-то слова оправдания, но ему не дал этого сделать мертвый Корлбли, по огромному телу которого волной пробежала последняя судорога, заставившая изогнуться все громадное черно-синее туловище акклебатианина чудовищной дугой, опиравшейся на затылок и пятки. По стенам каюты застучали свернувшимися кончиками кожистые крылья и стоявшие на пороге каюты люди невольно сделали шаг назад, одинаково предположив, что мертвый акклебатианин собирается отправиться в финальный полет. Но нет, это последние крупицы жизненной энергии окончательно покинули коченеющее тело Корлбли. Из распахнутой пасти выплеснулся большой сгусток почти черной крови, смачно шлепнувшийся в огромную лужу на полу, состоявшей из той же самой жидкости и дугообразно изогнутый труп акклебатианина неподвижно вытянулся во всю свою трехметровую длину, приняв строго горизонтальную позу.
– Так кто же это, все-таки, генерал?! – так и не сумев вспомнить ничего определенного, спросил Джон у Зумера.
– Это – Истиный Акклебатианин! – едва ли не торжественно ответил Зумер. – И он, в принципе, не мог оказаться на борту Орбитальной Станции, принадлежащей Ганикармии!
Генерал вперил грозный взор, мечущий молнии негодования, в глаза начальника службы безопасности. Остальные вслед за генералом посмотрели на командера Амагадиначика.
Амагадиначик проклинал все и вся и, в первую очередь, незадачливого Корлбли, и больше всего на свете мечтал в эти секунды провалиться под стальной пол станционного коридора.
Наблюдательный сержант Степченко вдруг вспомнил, что видел сегодня днем во время обеда в ресторане этого самого Амагадиначика, мило беседовавшего с тем фантастическим обжорой, за полчаса сожравшим несколько лягушек-голиафов, каждая из которых размерами не уступала бройлерной курице, не мерянное количество бараньих бифштексов и целую гору улиточного мяса. Очень смутное, совсем-совсем неясное подозрение родилось в мозгу сержанта Степченко, и он вгляделся повнимательнее в беспокойно дергавшееся лицо начальника службы безопасности Станции.
– Командер Амагадиначик! – в очередной раз обратился Зумер к начальнику службы безопасности. – Вы сейчас пойдете со мной, и при мне напишите объяснительный рапорт происшедшему на борту Станции чрезвычайному происшествию!
Командер Амагадиначик опять не нашелся, что ему можно было бы сказать вслух и, повесив голову, молча поплелся за генералом в служебный кабинет последнего, провожаемый пристальным взглядом наблюдательного сержанта Степченко.
– Что, тревоге – отбой, командир?! – спросил Гаррисона Иогансен. – Весь сыр-бор – из-за него? – кивнул он на труп крылатого чудовища.
– Видимо – да! – ответил Джон и почувствовал внезапно, насколько устал за сегодняшний день и, особенно, за вечер, превратившийся в настоящий ужас, «летящий на крыльях ночи».
Кинув прощальный взгляд на останки Корлбли, Джон негромко распорядился:
– Сейчас всем отбой на три часа. Через три часа встречаемся на складе – на сердце у меня все равно беспокойно. Что-то здесь не то творится…, – и, не дожидаясь, пока солдаты из станционной службы безопасности уволокут тежеленный труп акклебатианина в морг, он открыл дверь своей каюты. Перед тем, как там скрыться, Джон спросил у бледного и слабого Киннона:
– Ты, как – Брэд?
– В смысле?
– Чувствуешь себя как, спрашиваю?!
– Нормально, – устало махнул рукой Киннон и даже слабо улыбнулся при этом.
– Знаешь, что! – немного поразмыслив, предложил Джон. – Давай-ка, наверное, у меня в каюте отдохнешь – а то, не дай Бог, опять что-нибудь с тобой приключится, пока будешь добираться до своего отсека, и я этого просто не переживу. У вас на станции не так уж и скучно! – не мог не улыбнуться он.
Брэдли с радостью согласился на предложение Джона. Джон великодушно уступил плевянину свою кровать, а сам растянулся на толстом упругом ковре, покрывавшем пол каюты, предварительно включив ночной светильник, заливший каюту мягким убаюкивающим голубоватым светом, напоминавшем свет Луны в безоблачную летнюю ночь.
Перед погружением в глубокий освежающий сон, Джон поинтересовался у Брэдли:
– А почему генерал Зумер сказал, что эти самые акклебатиане, в принципе, не могли попасть на ганикармийскую станцию?!
– Потому что акклебатиане издревле традиционно питаются ганикармийцами! – доходчиво и без особых изысков объяснил Брэдли. – Этот черт, просто-напросто, хотел мною поужинать! Мои родители погибли несколько лет назад в авиакатастрофе, я просто раньше не находил целесообразным сообщать тебе эту информацию. Но до позапрошлого года у меня оставался младший брат, родной брат. Он был геологом и в составе одной геологической экспедиции однажды отправился в Дикие Территории. Вся экспедиция бесследно исчезла. Я предполагаю, что их захватили в плен акклебатиане и, скорее всего, съели всех ганикармийских геологов, не исключая моего бедного брата.
Джон лишь легонько присвистнул, никак не прокомментировав объяснение зоолога.
– Акклебатиане, несмотря на реальность своего существования – обязательная составная часть ганикармийского фольклора! – добавил Брэдли к сказанному. – Без них, пожалуй, не найдется ни одной нашей сказки или легенды. Так что чувствовал я себя сегодня почти, как в страшной сказке, Джон.
– О том же самом болтали крысы! – не совсем внятно пробормотал засыпающий Гаррисон.
– В высшей степени странная и непонятная история! – не обратив вниманимя на полусонную фразу Джона, продолжал вслух рассуждать Брэдли. – Этот акклебатианин, действительно, ни при каких обстоятельствах не мог попасть на борт Орбитальной Станции. Остается одно – предательство. А хуже предательства – предание…, – кажется плевянский зоолог тоже начал засыпать, но все-таки сумел закончить задуманную фразу: – … предание о том, если акклебатианин проникнет на борт Ганикармийской Орбитальной Станции, то Станция обязательно скоро погибнет… а вслед за ней погибнет вся Ганикармия вместе с планетой Плева…, – и с этими словами он, как и Джон, провалился в глубокий сонный омут.
Джону сразу же начал сниться генерал Баклевски – злой-презлой. Чем-то неуловимо напоминавший акклебатианина и голодного серого волка – он ничего не мог членораздельно произнести от распиравшей его злости и лишь звонко щелкал зубами. Зубами генерал щелкал, кажется, на него – на Джона, но страшно Джону не было. Даже напротив – его почему-то смешила бессильная генеральская злоба. Дело происходило на Земле в рабочем кабинете Баклевски. Они опять, если так можно выразиться, беседовали о предстоящем Джону задании на Плеве. Но Баклевски упрямо ничего не говорил, продолжая щелкать зубами. А Джон внимательно слушал дробь генеральского зубовного щелканья, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться…
Как вдруг, Джон услышал голос – Е е голос, звонкое, нежное, мелодичное сопрано, лившееся серебристой кисеей дождя из звездного света.
– Мальчик мой любимый! – ласково пропел волшебный космический голос. – Не слушай генерала и не верь ему – он хочет нас разлучить навсегда и потом убить. Он подслушивает биение нашей Любви. Он очень хитрый и коварный. Будь осторожен с ним, Мой Мальчик…
Поздний вечер того же дня. Борт крейсера «Герман Титов»
Генерал Иммануил Баклевски в эти минуты не спал и думал о Джоне Гаррисоне, так что сон Джона имел вполне реальные корни в действительности. Думал генерал о Джоне, безусловно, с ненавистью, правда, не щелкал при этом зубами. Генеральские зубы, напротив, были крепко сжаты, и сам он являл собой яркий образец полной сконцентрированной сосредоточенности. Генерал колдовал над сложнейшей пеленгационной аппаратурой, чьи возможности граничили с невозможным, позволяя фиксировать материально не существующие категории.
Джону, еще раз можно повториться, генерал снился совершенно не случайно – Баклевски «слушал» мощный телепатический позыв, обрывавшийся в мозгу Джона, и берущий начало в кроне одного из Ракельсфагов – самого высокого из всех Ракельсфагов, в мозгу самой красивой девушки из всех девушек, обитавших среди крон Ракельсфагов.
Дело заключалось в том, что уникальные жители Деревьев изучались соответствующими отделами КМБ уже более трех лет – с того самого момента, когда правительство Ганикармии установило официальные дипломатические отношения с правительством России. Специальный разведывательный корабль КМБ России «Снарк-1», оснащенный новейшей аппаратурой слежения и наблюдения, при общем обследовании поверхности планеты Плева во время первой же экспедиции почти перегрузился информацией, имеющей откровенно паранормальный характер. Хотя, возможно, подобная перегрузка явилась следствием того непреложного факта, что новейшая аппаратура слежения и наблюдения, установленная на борту разведывательного корабля «Снарк-1», сама по себе была разработана также на паранормальных технологических принципах. Ее разработчики и создатели в своих полубезумных идеях отталкивались от теории итальянского физика и философа Луко Мальмиччио, жившего и умершего почти двести лет назад. Мальмиччио удалось создать опытным путем (подтвердив этот эмпирический путь реально выведенными на бумагах математическими формулами) способ выделения в свободное состояние многих категорий, ранее считавшимися презумпцией или прерогативой, исключительно, духовного мира.
Особенно богатую пищу для размышлений аналитикам и ученым спецлабораторий КМБ дало обследование Диких Территорий, в частности – Великого Болота и растущих прямо из него Деревьев небывалой не представимой, даже можно смело сказать, высоты. Ту первую разведывательную экспедицию, предпринятую тайно от правительства Ганикармии, технически безнадежно отставшую от России, возглавлял генерал Иммануил Баклевски, занимавший тогда пост начальника «Отдела сбора стратегической информации» КМБ России. Голова у Баклевски варила на особый манер и, будучи, активно действующим функционером полулегального общества под патетическим названием «СССР – жив!», при помощи ценнейших данных, выуженных из паталогически сверхчувствительных сенсоров «Снарка-1», он сочинил проект, первоначально получивший рабочее наименование: «Шкатулка Пандоры». Проект получил одобрение со стороны руководства КМБ и генералу Баклевски был дан «карт-бланш» на его осуществление. Прошло совсем немного времени, и генерал Баклевски превратился в злого гения Ганикармии и всей планеты Плева. Генерала вдохновил смертельный диагноз, поставленный Плеве авторитетнейшим консилиумом российских планетологов и с азартным энтузиазмом прирожденного мародера, Иммануил Баклевски тщательно разработал подробный план полного и безнаказанного ограбления обреченной планеты. Особенно пламенную поддержку честолюбивому амбициозному и беспринципному генералу оказали ключевые функционеры реликтовой политической организации «СССР – жив!», среди которых было, как это ни казалось странным, немало влиятельных людей. Если отбросить в сторону излишние, перегружающие внимание, рассуждения этического и философского характера, то главную жизненную установку генерала Баклевски смело можно было сформулировать следующим сжатым, но точным образом – он хотел стать диктатором в России, предварительно уничтожив демократические принципы ее государственного устройства. Именно такая возможность и привлекала Иммануила Баклевски в политическом наследии древнего монстра – Советского Союза, чей зримый призрак в различных своих ипостасях просочился на поверхности общественного сознания России двадцать девятого века, Бог знает, через какие генетические поры или временные дыры. А быть может, суть проблемы заключалась в извечности и не преходящести человеческих пороков, к числу каковых смело следовало отнести гордыню и властолюбие. Структура мироздания, чью основу по-прежнему составляло великое единство и противостояние добра и зла, оставалась неизменной. Некогда восставший против Бога его бывший любимый ангел, за восемь прошедших столетий не потерял способности активно противодействовать любым начинаниям своего Небесного Отца, выпестовав, в частности, пятизвездочного генерала Иммануила Баклевски, сумевшего наиболее полно и точно сформулировать программу практических действий, родившейся из ниоткуда, сатанинской организации под амбициозным названием: «СССР – жив!».
Среди нескольких десятков принципиально новых видов жестких излучений, испускаемым защитным атмосферным экраном, окружавшем Ракельсфаги прозрачным, но плотным куполом, Баклевски, прежде всего, заинтересовал один из них, которому он дал лирический оперативный псевдоним – «Тропы любви». «Тропы» эти, во всяком случае, одна из них необходимы были Баклевски для того, чтобы рано или поздно группа захвата из числа специально подготовленных десантников КВС (космических вооруженных сил) России могла очутиться непосредственно на кронах Ракельсфагов. Иммануил Баклевски не обманывался насчет тех специфических трудностей природного характера, которые легко могли бы встать непреодолимой преградой на пути оккупации крон Ракельсфагов, и поэтому кропотливо прорабатывал любую, самую мало-мальскую возможность реального попадания туда – в вожделенный аналог универсального вселенского Рая. Одной из них, причем, наиболее перспективной, ему показались «Тропы любви» – необычайно мощные, предельно компактно сгрупированные, не рассеивающиеся в пространстве и времени, телепатические волновые пучки, испускаемые фантастически сложно устроенными мозгами избранных обитателей Деревьев. И, если быть более точным – обитательниц.
Еще ничего конкретного не зная о специфической физиологии женских организмов «Людей на Деревьях», Баклевски на уровне безошибочной дьявольской интуиции, ухватился за столь могучее и неординарное проявление такого универсального гуманоидного чувства, каким являлась любовь, как за Золотой Ключик, открывающий волшебный замок заветной заколдованной двери в принципиально чужие пространство и время – чудесное пространство и счастливое время. Начало маршрута, дальнейший курс и конечный пункт назначения наиболее ярко и выпукло высвечивающейся «тропы любви», запущенной Баклевски в оперативную разработку, были зафиксированны более года назад. И более же года назад, соответствующие спецотделы КМБ взяли под плотное тщательное наблюдение бывшего космического десантника, а ныне студента очного отделения факультета космической зоологии МГУ, Джона Гаррисона, ибо конечным пунктом назначения подробно исследуемой «тропы любви» явился головной мозг не кого-нибудь, а именно – Джона Гаррисона. Конкретность идентификации источника «тропы», в силу естественных технологических причин, ограничивалось весьма обширной зоной – кроной самого высокого из Ракельсфагов. Но генералу Баклевски оказалось вполне достаточным имеющейся информации, чтобы начать свято верить в конечный успех задуманной грандиозной донорской операции по пересадке, образно выражаясь, почек, взятых у организма целой планеты. По сути своей это был тщательно разработанный план штрокомасштабной агрессии против целой цивилизации, который нельзя было оправдать никакими объективными разумными доводами. Но, общей универсальной чертой всех агрессоров в человеческой истории являлосьпатологическое стремление каждого агрессора максимально «обелить» самого себя и безвариантно «очернить» объект своей агресси, не имеющей никакх оправданий перед Богом и людьми. И Иммануил Баклевски не явился в этом плане исключением из правила.
Амбициозный генерал, не без оснований, начал предполагать, что аномально выглядевшие деревья вполне могли существовать во вневременном и внепространственном континиуме, сделать в котором желанную брешь могло лишь попадание туда живого землянина. А попасть на Деревья живой землянин мог лишь, по мнению Баклевски, в одном случае – случае полной генетической совместимости означенного землянина с одним из коренных обитателей Деревьев. Генерала страшно поразил тот факт, что какая-то из коренных обитательниц Деревьев влюбилась в обыкновенного земного парня Джона Гаррисона, сама того ясно не сознавая, ни разу его, не видя воочию и будучи разделенной, при этом с объектом любви, расстоянием, измерявшимся многими миллионами световых лет. Рационального объяснения происходящему Баклевски найти не мог, но, тем не менее, в глубине души он сразу же, против собственной воли, начал завидовать Джону, а, впоследствии, зависть породила мотивированную ненависть и у, ни о чем не подозревающего, Джона Гаррисона появился могущественный враг в лице пятизвездочного генерала КМБ. То обстоятельство, что дочь Иммануила Баклевски Марина оказалась сокурсницей Джона, расценивалось генералом исключительно, как роковая случайность, и паталогическая ненависть генерала к двухметровому космическому десантнику оказалась во сто крат усугубленной глубокой симпатией, испытываемой его дочерью по отношению к Джону. Кстати, сам Джон до, совсем недавнего времени, даже и не подозревал о направленном ему прямо в мозг настойчивом телепатическом сигнале, идущим с далекой планеты Плева. По сути это был сигнал «SOS!!!», отчаянный призыв о помощи. И в описываемые нами минуты, Джон Гаррисон нужен был генералу Баклевски, как никакой другой человек в мире, потому что слишком многое поставил Баклевски на карты, затеянной им опасной азартной игры с жизнью и смертью, любовью и ненавистью. Особая, можно, даже, сказать, драматическая пикантность всей, складывавшейся вокруг Джона Гаррисона, ситуации заключалась в том, что генералу тоже стойко снились весьма странные сны, по своему характеру являвшиеся полным классическим антиподом снам Джона…