- -
- 100%
- +
Во время своих встреч они всегда сидели на самом краю Ветви, свесив громадные гипермускулистые ноги вниз, нежно сцепившись пальцами рук, и молча любовались бескрайними просторами Болота, раскрашенными лучами заката причудливой разноцветной мозаикой. Иногда Боке с громким восторженным криком срывался с ветви, ловил какую-нибудь особенно вкусную бабочку и подносил ее Олюгоне. Олюгона в ответ благодарно чавкала. Вглубь ветви они заходить опасались – не из-за страха, а из-за необычайно развитого чувства осторожности, свойственного всем акклебатианам.
В этот вечер поблизости не порхали никакие бабочки, и Боке не нырял в воздух, а, тесно прижав к себе подругу, молча любовался необъятными болотными просторами. Олюгона шумно и томно вздохнув, спросила:
– Как ты думаешь – почему сегодня летают одни мухи?
– Так всегда бывает перед началом Гроз! – ответил Боке и вдруг нахмурился, вспомнив о недавнем разговоре с Самакко. Затем прилетело воспоминание о брате Корлбли и настроение Боке еще сильнее испортилось.
– А ты помнишь, обещал, что после окончания сезона Гроз мы поженимся?
– Да! – улыбнулся Боке хищной стегоцефаличьей улыбкой. – Как раз прилетит мой брат.
– А где он у тебя сейчас?
– Далеко. – односложно ответил Боке. – Я не могу пока об этом никому рассказывать, даже – тебе. Слушай?! – он внезапно повернул к ней голову. – Может, полетаем где-нибудь в новых местах? А то мы здесь, как мне кажется, сильно засиделись.
– Можно я еще немного отдохну, мой благородный любимый Боке? – она нежно лизнула его в чешуйчатый подбородок. – Я сильно торопилась навстречу тебе, а мне пришлось, как ты знаешь, пролететь много миль от родного дома.
Боке ничего не успел ответить на слова подруги, как однообразие мерного лиственного шелеста Ветви нарушил неизвестный резкий звук, напоминавший не-то хруст, не-то скрежет. Акклебатиане настороженно вздрогнули и поднялись на ноги, внимательно вглядываясь в темно-зеленую глубину лиственного тоннеля, ведущего к основанию Ветви – туда, где она упиралась в покрытый многочисленными дуплами Ствол.
Боке не знал и никогда не задумывался над тем – есть ли в Стволе дупла, и живет ли кто в них, но на всякий случай он вынул из подплечной кобуры крупнокалиберный пистолет и направил черный зрачок дула в сторону источника подозрительного звука.
– Мне страшно! – прошептала Олюгона.
Боке ничего не ответил, продолжая внимательно вглядываться в заросли листьев, а его широкие влажные ноздри активно вдыхали струившиеся оттуда запахи – помимо привычного аромата древесной коры и листьев там присутствовал чужой, незнакомый Боке обонятельный ингридиент, наверняка могущий оказаться специфическим запахом крупного живого существа, и, скорее всего, существа разумного. Что-то срочно нужно было предпринимать – или улетать или пойти выяснить – кто прячется за листьями.
Пока Боке раздумывал, трое высоких мускулистых мужчин, притаившихся в десятке метров за широкими листьями, натянули громадные тугие луки и тщательно прицелились.
Древний подсознательный инстинкт, помогший выжить многим тысячам поколений акклебатиан, включил в голове Боке сигнал смертельной опасности.
– Улетаем! – скомандовал он Олюгоне и, шумно расправив могучие кожистые крылья, аккклебатиане оторвались от поверхности Ветви. Но в тот же миг спустились тугие тетивы луков.
Одновременно с тем, как правое предплечье Боке взорвалось пронзительной болью, он услышал рядом с левым ухом свист пролетевшей стрелы и яростный обиженный рев своей возлюбленной.
Олюгона беспомощно захлопала тяжелыми крыльями, неподвижно зависнув в вечернем воздухе, никуда не улетая и, внезапно перекувыркнувшись через голову, начала стремительно опускаться к поверхности болота по совершенно беспорядочной траектории. Боке бешеным движением, превозмогая острую боль, повернулся вокруг оси и увидел на краю Ветви трех высоких бородатых людей. Они уже не прятались, а спокойно перезаряжали луки. Стрела, торчавшая в предплечье Боке, сдвинулась с места и он, на секунду потеряв сознание от еще более острой вспышки боли, как и Олюгона, беспомощно кувыркнулся вниз головой. Но секунда пролетела стремительно, и вернувшийся в сознание опытный стрелок Боке из крайне неудобного положения, почти не целясь, выпустил по бородатым лучникам пол-обоймы. Первая же пуля вдребезги разнесла череп человеку, стоявшему ближе остальных к краю. Человек нелепо взмахнул руками и камнем рухнул с двухкилометровой высоты в Болото. Оставшиеся два его более счастливых товарища, которых пули миновали, в ужасе перед огнем, грохотом и внезапной страшной гибелью своего старшего брата, поспешили спрятаться среди листьев.
Теперь Боке предстояло заняться собой – правое крыло оказалось почти полностью парализованным, из раны обильно лилась ярко-фиолетовая кровь, так что он быстро терял силы и высоту. Он ухитрился вложить пистолет обратно в кобуру, а затем левой рукой, крайним напряжением воли и остатков безвозвратно уходивших сил, выдернул стрелу из предплечья… Вместе со страшным ревом, выражавшим ярость и боль, луженая глотка Боке испутила тоскливый отчаянный вопль:
– О-о-л-л-ю-г-г-о-о-н-а!!!!!!!!! – и страшный вопль этот далеко разнесся над вечерним Болотом, напугав и насторожив его многочисленных обитателей.
Олюгона уже не могла услышать своего друга – стрела попала ей в незащищенный участок затылка и пробила головной мозг. Она умерла еще в воздухе и остаток своего последнего пути в Болото провела в штопорообразном беспорядочном падении. Высокий фонтан светящихся брызг послужил ей похоронным салютом.
Боке видел, как и где она упала, но ничем любимой уже помочь не мог. Горячие едкие слезы ручьем полились из глаз раненого акклебатианина, но он тут же победил в себе приступ непозволительного малодушия, сделал, насколько позволяло раненое крыло, круг почета над местом гибели Олюгоны и тяжело, и медленно полетел к берегу, совсем не представляя – сумеет туда долететь или нет?…
…А, бородатые лучники, тем временем, быстро шагали по лиственному тоннелю, где в преддверии наступающей ночи загорались крепкие панцыри голубых светляков.
– Бедный Голс! – возбужденно говорил один из бородачей. – Мы уже прошли весь путь и собирались вернуться домой. Надо же так не повезти!
– Такова судьба многих жителей Деревьев, Мукрин! – ответил другой, которого звали Аббаретом. – Каждый из нас когда-нибудь погибнет. Не могу только понять – кто это были и из какого оружия они убили беднягу Голса?
– Это были не Желтоухие Гунаи?!
– Нет, Желтоухие Гунаи не умеют летать, и мне кажется, что этих тварей вообще уже больше не осталось на Деревьях.
– Почему ты так уверен в этом, Аббарет? – спросил более молодой и менее опытный Мукрин.
– Потому что мы прошли весь путь до самого низа и не встретили ни одного следа, а обычно Гунаи оставляют очень много следов, – Аббарет замолчал и остановился.
Остановился и Мукрин – воины дошли до основания Ветви, и стояли перед древней широкой, хорошо отполированной ступенькой, вырубленной много лет назад, и являвшейся первой ступенькой «Лестницы в Небо», многокилометровой спиралью опоясывающей величественный ствол Ракельсфага.
– А кто все-таки были эти крылатые чудовища? – негромко спросил Мукрин.
– Не знаю, как я тебе уже сказал – скорее всего, они живут внизу за Болотом. Нас это уже не должно волновать. Лучше ни о чем не думай, а сосредоточься перед дальней и опасной дорогой! – Аббарет с благоговением посмотрел на слабо освещенную светляками ступеньку, шепотом произнес короткую примитивную молитву и чуть громче добавил:
– До конца ночи мы должны добраться до Красного Колодца, – и жители Дерева начали свой нелегкий путь наверх к уютным и безопасным Родовым Дуплам, совсем не подозревая о том, что за ними уже наблюдала пара черных и блестящих, словно хорошо отполированные агаты, глаз, в которых не просматривалось никакого выражения, кроме беспредельной злобы и холодного жестокого любопытства…
Планета Земля. Марина и Джон
Джон догнал Марину на ступеньках выхода из здания факультета. С Мариной пытался завязать оживленный разговор веселый Соколовский. При виде Джона он сразу поскучнел, даже невольно сделал шаг в сторону, затем еще один и, вообще, трусливо ретировался, оставив тем самым интересовавшую его девушку своему сопернику без боя.
– Марина – ты можешь мне уделить пару минут? – бросив презрительный взгляд в спину торопливо удалявшегося Соколовского, спросил Джон.
– Да конечно же, Джонни – какой может быть разговор! – радостно согласилась Марина, подарив при этом Джону взгляд, полный грустной, почти собачьей преданности.
Джону ее взгляд не особенно понравился, и он поспешил изменить настроение девушки:
– Не смотри на меня, Марина, как на больного аналайской дизентирией – меня не отчислили. Я улетаю на практику.
– Куда?! – и от непонятного волнения у нее, кажется, даже несколько сперло дыхание.
– На одну чудесную и очень интересную планету под немного лирическим названием Плева.
– Ты с ума сошел! – после секундного замешательства вскрикнула Марина. Она даже вздрогнула и слегка побледнела. Джона неприятно поразила болезненная реакция девушки на сообщенную им новость, но, тем не менее, он нашел в себе силы почти беззаботно улыбнуться и сказать:
– Я улетаю завтра, просто хотел тебя сегодня пригласить к себе домой на прощальный ужин – познакомить с родителями.
Замешательство Марины и бледность при его предложении явно не прошли, но она совершенно обыденным тоном произнесла:
– С удовольствием! – продолжая, однако, беспокойно смотреть на Джона, на чьем лице, как в зеркале отражались все внутренние переживания, которые никак нельзя было отнести к разряду позитивных. Он и сам не мог отдать себе ясного отчета в том, что продолжало сильно угнетать его подсознание после продолжительной беседы с плевянским зоологом в деканате.
Когда они уже садились с Мариной в только что пойманное им такси, Джона, как обухом по голове, осенило: «А где же беседа с обещанными КМБ-шниками?!».
Когда они уселись в такси (до коттеджа Джона было полчаса езды) Марина сначала поинтересовалась у него, имея ввиду, знакомство с родителями:
– А ты уверен, что это необходимо?
– Ну а вдруг мы когда-нибудь вправду станем мужем и женой? – кивнул Джон и весело улыбнулся, хотя никакой уверенности относительно их общего с Мариной будущего не чувствовал. Но, судя по реакции Марины, предположение Джона пришлось ей по душе. У неё заметно поднялось настроение, чья планка не смогла опуститься даже после давно рвавшегося наружу вопроса Джона:
– А что ты знаешь про планету Плева?
– Да так – всякие разные студенческие байки, относящиеся к разряду обычных детских страшилок. Не бери в голову Джонни – я просто расстроилась, что ты не полетишь со мной на Сайинландж и мне придется вместо тебя терпеть присутствие этого жлоба Соколовского!
Дальнейший остаток пути прошел в обычном шутливом студенческом трепе.
Их встретила мама Джона – маленькая худенькая женщина лет сорока пяти с добрым интеллигентным лицом (отца пока еще не было дома). На высокую симпатичную Марину она посмотрела доброжелательным, но чуть-чуть испытующим взглядом.
– Все в порядке, ма! – весело сказал Джон. – Завтра улетаю на практику!
– Сдал что-ли?! – с притворным недоверием спросила мама.
– Сдал, сдал, не волнуйся,! – торопливо проговорил Джон. – Кстати, познакомься, это – Марина!
– Очень приятно! – мама подала Марине руку и назвала свое имя.
Через пять минут все трое сидели в гостиной за столом, специально накрытым к сдаче последнего экзамена Джона. В центре круглого стола среди красиво сервированных блюд с различными мясными, рыбными и овощными салатами возвышалась большая бутылка белого виноградного вина.
– А где па? – спросил Джон, отвинчивая с бутылки пробку.
– Дела на работе – он будет только вечером, – мама отвечала односложно, никак, очевидно, пока, не сумев заставить себя привыкнуть к новой гостье, как к будущему полноправному члену своей семьи, и в результате ее манеры вести разговор, за столом пока оставалась некоторая напряженность.
Для исправления положения необходимо было что-то срочно предпринять, и поэтому Джон налил каждому сидящему за столом по полному бокалу вина.
Мама бокал едва пригубила, а Джон и Марина осушили свои бокалы залпом до дна, как привыкли это делать на многочисленных студенческих вечеринках, и поэтому почти сразу начали чувствовать себя намного раскованнее. Мама лишь удивленно поднимала брови, глядя на молодых людей.
– Извините меня, миссис Оланж! – не совсем трезво засмеялась Марина. – Я, вообще-то, не пью – просто сейчас я себя ужасно неуютно чувствовала! Джон так неожиданно меня пригласил…, – она с веселым изумлением взглянула на Джона и опять бессмысленно расхохоталась. Джон незаметно ткнул ее коленкой под столом, но захмелевшая Марина, кажется, не обратила на его предупреждение внимания.
– Да уж, – тем временем согласилась мама, – Джон умеет преподносить неожиданности.
– Ну что вы, в самом деле, на меня напали! – умоляюще поднял руки кверху Джон. – Неожиданно, неожиданно – я четвертый год уже собираюсь пригласить Марину к нам домой! Какая же может быть тут неожиданность!
– Ой! – всплеснула себя руками по щекам Марина. – Боже – что я слышу!
Джон рассмеялся. Улыбнулась первой по настоящему приветливой улыбкой и мама. Затем мама, словно спохватившись, принялась накладывать в тарелки, дивно пахнувшие и экзотично выглядевшие салаты. И все встало на свои места: так натянуто начавшийся обед постепенно и незаметно превратился в уютно обставленный семейный ужин. Мама много и доверительно рассказывала Марине о детстве Джона, о некоторых нюансах его непростого характера, и о многом другом, о чем может рассказывать возможной будущей золовке возможная будущая свекровь. Марина, в основном, внимательно слушала маму, а Джон, в перерывах между мамиными монологами, болтал всякую веселую чепуху, состоявшую из анекдотов и полупридуманных смешных случаев из университетской жизни.
Уже в начинавшихся сумерках пришел наконец-то папа – такой же гигант, как и его сын. Он с собой притащил еще вина. Ему очень понравилась стройная большеглазая шатенка Марина. Он галантно поцеловал ей руку и сказал, что очень рад за «своего болвана», которому судьба подарила такую девушку, как Марина.
Мама принесла на огромном овальном блюде зажаренного в собственном соку и в букете редких специй и вин жирного нильского гуся. Папа зажег свечи и потушил электрический свет. Пламя свечей сделало обстановку не только уютной, но и романтичной, и не для одних Джона с Мариной, но и для мамы с папой. Мама с папой обменялись такими взглядами, в которых увидели свою юность и день рождения своей любви.
Джон же, кроме мощного прилива нежности к сидевшей рядом девушке, внезапно вспомнил детство. И не то, чтобы даже вспомнил, а буквально окунулся в красочный карнавал самых счастливых жизненных воспоминаний, спонтанно разыгравшийся среди ущелий мозговых извилин бывшего космического десантника. Праздничные домашние ужины при свечах и с обязательным жареным нильским гусем являли собой парадное лицо детства Джона. А за окнами в такие моменты обычно стояла густая бархатная тьма под звездным небом, как это происходило и сейчас. Джон повернул голову к окну и заворожено посмотрел на звезды. Через секунду в его взгляде – нет, в нем еще не запрыгало смертельно раненой лягушкой паническое смятение, а пока лишь появилась естественная горечь скорого расставания с родными и близкими людьми. Она была еще очень слабой, и даже не совсем горечью, а так – горьковатым, уже не сладким, осадком при мысли, что дома при свечах с родителями он, вполне возможно, сидит в последний раз… Перед практикой, разумеется. Но, тем не менее, он не сдержался и, прервав милую болтовню за столом, ляпнул:
– Шансов вернуться с Плевы примерно столько же, сколько сдать экзамен профессору Солонцу – это ясно самому тупому и бесперспективному студенту нашего факультета вроде меня! И лучше всего об этом осведомлена Марина Баклевски, ведь у нее папа – пятизвездочный генерал КМБ!
– Ты что плетешь?! – яростно прошептала Марина в самое ухо Джону и больно ткнула его локтем в бок. – Если не хочешь, чтобы я тут же отсюда ушла и никогда больше не возвращалась, то прекрати пороть всякую гиль!
– Прости, дорогая – я и сам не знаю, что это на меня вдруг нашло! – Джон ласковым движением обхватил огромной кистью хрупкую миниатюрную ладошку Марины и примирение, хотя бы по чисто внешним признакам, кажется, состоялось.
К счастью, мама пребывала в полной уверенности, что сын ее сдал экзамен этому страшному Солонцу, а папа находился в зависимости от сильной эйфории, возникшей в результате большого количества выпитого вина, чтобы заметить мгновенную вспышку едва не начавшейся ссоры между молодыми людьми. Но мама все же осторожно спросила:
– Ну, ведь вы же туда с руководителями летите? Да и приготовлено там, наверное, все для вас?
Джон посмотрел на маму так, словно постарался навсегда запомнить расположение каждой сеточки-морщинки и складочки на ее лице. Но, не дав развиться тревожному предчувствию до степени болезненной ни у себя, ни у мамы, Джон поскорее разлил всем вина по давно опустевшим бокалам. Но, все же, обстановка за столом неуловимо изменилась – что-то незримо треснуло и пошло наперекосяк. Особенно остро кардинальное изменение праздничной атмосферы почувствовал Джон, да и Марина, наверное, тоже, потому что примерно в полночь (хотя еще можно было сидеть да сидеть) она встала, поблагодарила за ужин, за прекрасно проведенный вечер и сказала, что уже поздно и ей пора домой.
Джон проводил ее. Они расстались у проволочной калитки в изгороди, окружавшей владения роскошного особняка отца Марины. Она долго и пристально смотрела ему в глаза и затем, на мгновенье дрогнувшим, голосом произнесла:
– Ты был прав – на Плеве тебя ждет настоящий Ад, и никто лучше моего отца не знает об этом.
Больше она ничего не сказала. Они еще несколько минут стояли, молча, держась за руки, и Джон так и не набрался мужества обнять ее и поцеловать. Она сама, в конце-концов, быстро обняла его за шею, коротко поцеловала в щеку и сказала на прощанье:
– До встречи, Джо. Я буду ждать тебя!
И перед тем, как окончательно скрыться за калиткой, она шутливо погрозила Джону пальчиком и наказала:
– Смотри, не влюбись там в кого-нибудь на этой Плеве!
– Если только в какую-нибудь особенно симпатичную самку летающего тарантула! – фыркнул Джон, и у него моментально испортилось настроение. А перед глазами сам собою всплыл образ той обнаженной странной и ослепительной красавицы, фотографию которой днем показывал плевянский зоолог Брэдли Киннон, а в ушах вновь и тоже сама собою прозвучала нежная мелодия голоса таинственной космической русалки. Примерно с минуту он стоял в полной прострации, глядя прямо перед собой твердым стеклянным взглядом, а затем, очнувшись, пешком отправился домой.
Остаток ночи Джон просидел с родителями – почти до самого рассвета, пока внезапной и бестактной трелью не разразился домашний телефон.
– Проклятые сволочи! – точно зная, кто мог ему позвонить в такую рань, не сдержался и прямо при родителях выругался Джон. – Даже в такую ночь не дают покоя!
Провожаемый удивленными взглядами родителей, он прошел к телефонному аппарату, находившемуся в прихожей.
– Да-а?! – рявкнул Джон, как можно неприветлевее.
– Я не мог бы услышать Джона Гаррисона? – послышался в мембране вежливый, почти робкий, весьма приятный мужской голос, причем голос, как будто, смутно знакомый.
Джону стало неудобно перед вежливым незнакомым абонентом за свою грубость и он, как можно деликатней и мягче произнес в трубку:
– Я слушаю вас внимательно.
– Простите меня пожалуйста, что я звоню Вам в такой ранний час, но у меня не было иного выхода. Это – Брэдли Киннон.
– Брэдли Киннон?!?!?! – изумлению Джона, казалось, не было предела. – Ради Бога – простите, что я Вам так грубо ответил!
– Да нет-нет, ничего, я прекрасно понимаю вашу реакцию. Но я буду краток. Я звоню Вам затем Джон, чтобы Вы немедленно отказались лететь на Плеву!
– ?!?!?! … … … Но тогда меня отчислят из университета – вы же прекрасно об этом осведомлены!
– Жизнь, согласитесь, дороже! – резонно заметил плевянин, – Поступите в какой-нибудь другой университет. Их так много на Земле.
– Нет – я полечу! – твердо ответил Джон Гаррисон. – По двум причинам и обе причины очень существенны. Первая из них: я никогда не меняю своих решений! – далее он почему-то умолк.
– А – вторая? – заинтересованно спросил плевянин.
– Я… влюбился! – с небольшой заминкой, но все же достаточно уверенно ответил Джон.
– В кого?! – теперь уже пришел изумиться черед Брэдли.
– В ту обнаженную красавицу на Большом Дереве – ей срочно требуется моя помощь! К тому же вчерашней ночью я слышал ее голос – чарующий голос русалки, попавшей в беду! Кстати, Брэдли, – не давая опомниться собеседнику и вставить хотя бы слово, продолжил Джон, – мой телефон вполне может прослушиваться спецаппарутурой КМБ. Так что вы сильно рискуете.
– Я звоню с борта звездолета по специальному каналу, который не сумеет пробить никакая аппаратура никакого КМБ. А лично от себя я скажу, что очень рад, что вы не испугались и приняли мужественное решение лететь, несмотря на мое предупреждение! – и Брэдли отключился, оставив Джона стоять у телефонного аппарата в полном недоумении. Неизвестно, сколько бы он так еще простоял, если бы его не позвали обеспокоенные мама с папой. Но телефонный аппарат вдруг вновь разразился прямо в лицо Джону бестактной пронзительной трелью. Он подумал, что это опять звонит Брэдли, но он ошибся. В трубке раздался почти вкрадчивый, но вместе с тем грубый и неприятный голос:
– Твой Брэдли Киннон – круглый невежда и дурак, раз столь низко оценил наши возможности. Завтра в девять утра явишься в ЦК КМБ, четырнадцатый кабинет, там с тобой побеседуют. И, чтобы безо всяких фокусов, молодчик! А сейчас можешь идти досыпать или там дотрахиваться – не знаю, чем ты всю ночь занимался! – далее послышалось короткое циничное хихиканье, и дежурный оператор КМБ отключил связь.
Планета Плева. Страж Ракельсфагов. Великое Болото
В глубине извилистого Родового Дупла Геры через каждые пять метров, из узких отверстий, специально пробитых в золотистой древесине, торчали благоухавшие сладкими усыпляющими ароматами букеты ночных восьмилепестковых цветов ароказарий. Ароказарии распускали свои роскошные полупрозрачные лазоревые лепестки по ночам, когда обитателям Дупла необходимо было крепко спать, и собирались в плотные закудрявленные бутоны с первыми лучами рассвета. Рассвет требовал немедленного пробуждения людей, чья жизнь на Деревьях проходила в неустанном напряженном труде и ни на секунду не ослабевающей бдительности. Лазоревые цветы-будильники никогда не увядали, так как их длинные мясистые корни омывались самим соком Ракельсфага – живительным, не иссякающим нектаром, целыми полноводными реками струившимся с многокилометровой глубины таинственных подболотных скважин, созданных в полости Плевы самой природой этой уникальной, обреченной на скорую гибель, планеты. Скорой, гибель, разумеется, следовало считать по космическим планетарным масштабам.
А так как никто из жителей Плевы не догадывался ни о какой скорой грядущей гибели и, тем более, из числа обитателей ее райской обители: Кущи Ракельсфагов, то все члены Племени Семи Ветвей спали крепким здоровым сном этой весенней предгрозовой ночью и видели чудесные сны.
В частности, томно разметавшаяся во сне на мягком обширном ложе из гигантских белоснежных лепестков цветов Лае, красавица Гера улыбалась мечтательной улыбкой, потому что видела сейчас Мальчика Своей Мечты. Красивый золотоволосый гигант, сложенный, как Бог, слал ей из далекого-далека нежный влюбленный поцелуй одними своими огромными синими глазами, какими не обладал ни один из мужчин Деревьев – похотливых волосатых полубезмозглых тварей, способных подолгу раздумывать лишь о вкусной жратве и о голых женщинах. Мальчик находился пока, к сожалению, очень далеко – он стоял почему-то на темно-фиолетовом продолговатом облаке среди ярких красивых звезд. Высокая, совершеннейшей формы, грудь Геры, не знавшая ни грубого, ни нежного прикосновения мужской руки, волнующе вздымалась, словно бы в предвкушении той волшебной ласки, какую обязательно скоро подарит ей синеглазый Мальчик, который прилетит прямо со звезд…
Недавно проснувшаяся младшая сестра Геры Лея, спавшая на таком же удобном мягком ложе из лепестков Лае, увидев безмятежно улыбавшуюся во сне совершенно обнаженную Геру (розовое прозрачное покрывало, также сотканное из цветочных лепестков, спало с нее во время сна) подумала, что никогда еще ей ее старшая сестра не казалась такой красивой.