Собачьи похороны

Собачьи похороны

Примерно за два месяца до ниже описываемых событий в одну из ночей полнолуния мне приснилось странно выглядевшее жуткое чудовище, у которого было человеческое туловище и собачья голова. Дело происходило в каком-то громадном дворце – не дворце. В ярко освещенном факелами зале собакоголовое чудовище сидело на троне и что-то повелительно мне гавкало, а я почтительно внимал его гавканью, беспрестанно согласно кивая головой и боясь поднять глаза, чтобы не встретиться с яростным взглядом бешеного пса. Я проснулся в холодном поту и очень долго не мог потом прийти в себя. Как ни странно, но в тот же день мне позвонил мой старый друг еще с университетских времен, Паша Шелупанов и спросил – нет ли среди моих знакомых хорошего ветеринара. А зачем именно – не сказал. Затем, после того, как я дал отрицательный ответ, он перевел разговор на какие-то не значащие пустяки и вскоре наш разговор закончился сам собой, без каких-либо взаимных потуг вежливо и плавно оборвать его, как подобает воспитанным людям. Помню, что когда я положил трубку, то невольно пожал плечами.

Дней через десять однажды поздно вечером мне позвонила жена Паши Лика и сквозь слезы спросила – нет ли среди моих знакомых хорошего ветеринара. Я, признаться, слегка был удивлен заданному вопросу, и ответил Лике, что есть среди моих знакомых одна ветеринарша, специалист по заболеваниям крупного рогатого скота, но так как, насколько мне известно, у Паши и Лики дома живет собака, а не корова, то ветеринарша эта не может представлять для них никакого интереса, и дальше я корректно полюбопытствовал: почему не звонит сам Паша, который дней десять назад уже задавал мне тот же самый вопрос? Лика сказала, что Паша болен и что у них вскоре намечается какая-то большая-большая беда, в которой им никто не в силах помочь. На мой немедленный, естественно прозвучавший вопрос – какого рода с ними приключится беда, Лика ничего не смогла мне ответить, залившись слезами и, бросив трубку.

А ночью, наступившей непосредственно после более чем странного разговора с Ликой, мне опять приснилось то же самое собакоголовое чудовище, повелительно гавкавшее на меня в тронном зале какого-то дворца. И я снова проснулся в холодном поту, проклиная жизнь за то, что даже во сне я не могу познакомиться с юной прекрасной девушкой, немедленно бы в меня влюбившейся. В дальнейшем, вплоть до начала того дикого и нелепого приключения, в которое я невольно был втянут подстерегшим меня из-за угла коловоротом нагромоздившихся друг на дружку случайностей и событий, мне больше не звонили ни Паша, ни Лика и не снилось древнеегипетское чудовище – бог Анубис с головой пса и я постепенно про них всех забыл, целиком окунувшись в свои обычные повседневные заботы…

Итак, прошло два месяца и…

…Громадный кобель тигрового окраса, породы «среднеазиатская овчарка», по кличке Валтасар Экскью, бросил тоскливый яростный взгляд на навсегда покидаемый им мир, содрогнулся всем своим мускулистым туловищем, щедро сморкнулся продуктами распада разрушающейся саркомы носоглотки на стену родной квартиры, где счастливо прожил добрый десяток лет и с хрипом рухнул на правый бок с тем, чтобы уже никогда не подняться. Кровавая слизь медленно стекала по зеленоватым обоям стены, ставя мерзковато выглядевшую и дурно пахнувшую точку на жизненном пути свирепого Валтасара. Агония пробежала по восьмидесятикилограммовому полосатому телу и через сорок секунд все было кончено – одной среднеазиатской овчаркой стало меньше на свете. И не такой уж конечно же это значительный повод, для того чтобы посвятить ему отдельный рассказ, но учитывая уже упомянутые мною жуткие сновидения и болезненно странные звонки бездетных старых друзей, имевшие быть место за два месяца до смерти, а в особенности удивительные и в высшей степени анормальные события, последовавшие немедленно после «безвременной кончины» Валтасара и непосредственно ею же вызванные, не могли не заставить меня рассказать миру страшную правду о так называемых «пурккуэрцах», скрывающихся под безобидной личиной банальных кобелей-среднеазиатов. Можете мне верить, можете – не верить, но во всяком случае, попытайтесь сделать определенные, а главное – правильные выводы…

Я был крайне небогат, о чем не совсем оправданно было бы поведать в кратком прологе данного повествования, совершенно одинок и с надеждой на лучшее упорно трудился в качестве редактора отдела прозы одного малоизвестного художественного журнала, чье название нет никакого смысла приводить ввиду его явного тождества с таким точным и малопривлекательным понятием, как – «информационный балласт».

Старинный маятник на стене показывал около двенадцати часов дня. Я сидел за своим рабочим столом и делал вид, что редактирую скучный и неинтересный рассказ неизвестного мне автора под названием «Нефтяные желуди». Стиль и сюжет меня нервировали до крайности и, если бы не категоричное указание главреда «довести» рассказ до более или менее «читабельного» вида, я бы с удовольствием вышвырнул его в окно. Окно, кстати, было широко раскрыто по случаю страшной предгрозовой духоты, царившей на улице. Духота эта насквозь была пропитана ядовитыми испарениями асфальта, плавившегося под лучами жаркого июньского солнца, несколько минут назад скрывшегося за серой облачной пеленой. Безусловно, что погода меня нервировала тоже. Собственно, в этот день меня нервировало абсолютно все. А особенно тридцатидвухлетняя дебелая корректорша Элька, сидевшая у противоположной стены кабинета прямо напротив меня. Так же, как и я, Элька делала вид, что занята своими прямыми профессиональными обязанностями, хотя на самом деле мысли ее витали Бог знает где. Как обычно, она пялилась на меня с бесконечно добрым и совершенно беззащитным выражением в зеленоватых выпуклых глазах. Природа создала корректоршу безнадежно непривлекательной, и она уже давно смирилась со столь печальным для нее обстоятельством. Самое плохое заключалось в том, что, кажется, ко мне корректорша уже не первый месяц испытывала серьезную симпатию, не умея и не пытаясь этого скрыть. А я ее за это ненавидел и мечтал о наступлении того дня, когда «рыжую дуру Эльку» наконец-то уволят за тупость и «несоответствие». Но, увы, дело свое корректорское она знала в совершенстве и мне волей-неволей приходилось терпеть ее постоянные неуклюжие попытки к ухаживанью. Как это происходило и сейчас…

Чтобы не встречаться с Элькиным наивно влюблённым взглядом, не видеть мелкую россыпь пота на ее низком лбу под густо напомаженной огненно-рыжей челкой и не поджимать невольно губы от навязчивого зрелища темных, потных же, пятен, проступающих под мышками несчастной девушки сквозь ситцевую ткань незатейливого платьица, я магнетизировал глазами стрелки на циферблате маятника, одною лишь силою взгляда пытаясь заставить бежать их быстрее, чем положено было по законам релятивисткой механики. Жрать хотелось невыносимо, и я чувствовал, что не выдержу и через минуту грубо нарушу трудовую дисциплину, бегом бросившись бежать из здания редакции за полчаса до начала обеденного перерыва в пивной бар через дорогу напротив, где не смогу не «засадить» кружку ледяного пива и проглотить, почти не жуя, две порции горячих свежих мантов, нафаршированных жирной и нежной молодой бараниной.

Телефон на столе разразился строгим предупреждающим звоном как раз в тот момент, когда я твердо решил «бросить» на полу-фразе ненавистные «Нефтяные желуди», выключить компьютер, рывком подняться на ноги, что-нибудь поудачнее соврать Эльке и немедленно покинуть душный редакционный кабинет, чтобы нетерпеливой «рысцой» помчаться навстречу ждавшей меня прохладе полутемного кафе-бара «Три пескаря». Мысленно чертыхнувшись, я поднял трубку.

Константин Сергеевич! – услышал я неизменно вежливый и, при любых обстоятельствах, остававшийся сухим и бесстрастным, голос главного редактора.

Да, Александр Иванович! – с готовностью отозвался я.

Константин Сергеевич – у меня к вам вопрос.

Я весь внимание, Александр Иванович!

Вы, случайно, ничего не слышали о так называемой Американской Кинологической Церкви?

Нет, Александр Иванович! – сущую правду сказал я, мысленно поразившись откровенной «дикости» заданного главным редактором вопроса.

Впрочем, главный редактор, как по настоящему занятой человек, моментально положил трубку. Я же после, окончательно выбившего меня из колеи звонка «главреда», твердо решил нарушить трудовую дисциплину и даже успел полностью встать на ноги, как вновь зазвонил телефон.

Почему-то я твердо был уверен, что на этот раз звонил не «главный» и какое-то время соображал: брать мне трубку или не брать?! Но все же, на свою беду, решил взять.

Отдел прозы слушает вас внимательно! – бодро отрапортовал я, в глубине души надеясь, что на том конце провода просто-напросто ошиблись номером.

Несколько секунд я слушал чье-то тяжелое напряженное дыхание, как если бы человек сильно волновался и никак не решался начать говорить. Я собрался уже положить трубку, как услышал чей-то приятный мужской голос:

Костя, это – ты?

Виктор!!! – изумленно воскликнул я, сразу узнав своего бывшего однокашника по университету, ныне являвшегося крупным городским чиновником, отчего я, в общем-то, и удивился его звонку, Как это вы соизволили вспомнить про бедного редакториктор Прокопьевич?! Впервые, кстати, за последние восемь лет.

Костя! голос Виктора оставался странно серьезным, что заставило меня насторожиться: Я очень рад тебя слышать, но сейчас мне не до шуток. Я должен сообщить тебе нечто неприятное…, и он глубоко вздохнул, не в силах, очевидно, продолжать далее.

В университете мы считались друзьями и, видимо, в большом чиновничьем мире совсем недавно произошло нечто из ряда вон выходящее, что и заставило Виктора неожиданно для себя самого вспомнить меня.

Витя, я тоже рад тебя слышать, так что не тяни – говори, что у тебя стряслось?!

Поверь, мне очень тяжело сказать тебе это, но больше некому…, он опять сделал довольно продолжительную паузу, после окончания которой изрек: Мы ведь все-таки старые друзья…

Мне очень приятно слышать, что ты вспомнил об этом!

В общем…, бархатный баритон Виктора зазвучал еще серьезнее, и вследствие этого моя настороженность вылилась в неприятный холодок, целенаправленно заструившийся вдоль хребтины, в общем…, продолжал мямлить и тянуть Виктор, случилось большое горе…

У кого?! – пытался активно подталкивать его я к краю того крутого обрыва, куда наконец-то разом рухнут все недомолвки и недосказанности.

У Паши Шелупанова…

Лика?! – едва ли не с ужасом почти утвердительно предположил я, имея ввиду вечно прихварывавшую многими недугами жену нашего общего с Виктором старого университетского друга, Павла.

Нет… голос Виктора сделался окончательно убийственно мрачным.

Неужели сам Паша?! – вспомнил я последний Ликин телефонный звонок двухмесячной давности.

Да нет же…

А кто же тогда…? – растерянно спросил я.

Полчаса назад умер… Валтасар…

Тьфу на тебя!!! – в сердцах воскликнул я, символически сплюнув в воздух, Горя, видно, вы не знали никогда – ни ты, ни Паша!!! Ты извини, но видно сам ясно не соображаешь, что говоришь, Витя! Сколько уже этому кобелю – десять лет в обед было! Как сыр в масле прокатался всю жизнь в городской квартире, вместо того, чтобы овец пасти и с волками драться в диких казахстанских степях! Злобная самолюбивая тварь – сколько он доброго народа перекусал, а ты его…

Замолчи! – неожиданно прикрикнул на меня Виктор, клянусь, самым настоящим оскорбленным тоном, словно я только что матерно «обложил» Святую Троицу, а не высказал свое совершенно справедливое мнение по поводу тупого и свирепого кобеля, кончина которого никоим образом не могла меня тронуть.

А в изменившемся голосе Виктора зазвенел настоящий металл, когда он начал говорить дальше:

Павел очень просил тебя через меня, чтобы ты обязательно присутствовал на похоронах. Ему и Лике просто крайне необходима сейчас поддержка старых друзей. Утренним рейсом из Санкт-Петербурга прилетел Серега Лузгин (еще один наш общий старый университетский друг), у себя на работе он специально взял отпуск на пять дней, чтобы проводить в последний путь Валтасара…

Значит он совсем «рехнулся» там у себя в своем Санкт-Петербурге! – вновь не сдержался я и грубо прервал торжественно-минорный речитатив Виктора невольным восклицанием. – Он, наверное, до сих пор так и не женился!

С чего ты взял?! – как-то отрешенно переспросил Виктор, вероятно искренне расстроенный моей, с его точки зрения, очень кощунственной, словесной вспышкой.

Был-бы женат, жена его не отпустила бы за «тридевять земель» на похороны какой-то собаки!..

Не смей так говорить!!! – страшно закричал на том конце провода не на шутку разъярившийся Виктор.

Крик его, как мне показалось, услышала даже Элька – она как-то странно вздрогнула и в глазах ее, клянусь, мелькнул самый настоящий страх!

Короче, несколько смягчившись, продолжил Виктор, Я предполагал характер твоей реакции на нашу с Павлом просьбу, и я предупреждал Павла, что ты конченый циник, и будешь открыто глумиться над смертью пурккуэрца Валтасара Экскью! Но, с другой стороны, насколько я помню, в определенных ситуациях ты способен был проявлять тактичность. Дружба все-таки свята…, голос Виктора внезапно зазвучал мягко и проникновенно: Поэтому постарайся приехать на похороны и, хотя бы внешне, максимально изобразить неподдельную скорбь на лице и – в некоторой скованности жестов, какую проявляют все нормальные люди на похоронах. У Паши же с Ликой ведь никого кроме этого пса не было, да, наверное, уже и не будет больше никогда!.. Так ты приедешь?! – почти умоляюще спросил мой эксцентричный старый друг в заключении своего импульсивного страстного монолога.

Им нужно было в свое время заводить детей, тогда бы они сейчас не носились с этой своей собакой, как с «писаной торбой»! – желчно заметил я.

Так ты приедешь или нет?! – с видимым трудом сдерживая бешенство, повторил свой вопрос Виктор.

Когда состоится это… мероприятие?

Вынос тела – в час дня.

То есть через полтора часа, я задумчиво посмотрел на циферблат маятника – мысли мои вдруг совершили неожиданный и интересный поворот. – Скажи мне, Виктор: там будет что-то наподобие поминального обеда?

Будет, будет! торопливо ответил Виктор и спросил с надеждой: Так ты едешь?!

Этот «балаган» будет проводиться у Паши на квартире?

Да! – подавляя вновь закипевшую в нем праведную ярость, лаконично ответил Виктор.

Через пол-часа буду, ждите! – пообещал я и с гигантским удовольствием положил трубку телефона на место, прекратив тем самым сводившую меня с ума незатейливую беседу.

Эльвира! – официальным вежливым тоном обратился я к корректорше: Мне звонил старый друг и любезно пригласил на похороны… одного нашего общего знакомого, так что я на пол-часика раньше уйду – вернусь часа в три. Александру Ивановичу объяснишь, если спросит. Договорились?

Хорошо, Константин Сергеевич. А обедать вы разве не пойдете? – что говорится, ни к селу, ни к городу спросила она.

На похоронах и пообедаю. Собственно, из-за этого я туда и иду! и больше не оглядываясь на опостылевшую мне корректоршу, я зашагал к выходу из не менее опостылевшего кабинета.

Я уже взялся за ручку входной двери, как корректорша Эльвира неожиданно произнесла фразу, заставившую меня вздрогнуть и замереть на месте:

Константин Сергеевич! Умоляю вас – не ходите на «собачьи похороны»!

Я обернулся к корректорше и задал наиболее естественно прозвучавший вопрос:

Это почему вдруг?

Вы…, вы там … «особачитесь»!

Блох что ли нахватаюсь? – не понял я корректоршу.

Нет, я не знаю точно, Константин Сергеевич, что там с вами может случиться, но точно знаю, что – ничего хорошего! – она смутилась и покраснела под моим пристальным взглядом, но не отвела глаз, а задала мне тот же самый вопрос, который я уже слышал сегодня буквально несколько минут назад от главного редактора: Вы что-нибудь слышали об Американской Кинологической Церкви?!

«А может быть она не так уж и глупа, как я всегда о ней думал?!» пришла мне в голову первая справедливая мысль об Эльке за несколько лет совместной работы и голосом уже не насмешливым, но как при беседе с равноправным со мной по всем статьям человеком, спросил у нее:

Ты что-то знаешь и чего-то опасаешься?! Ты поняла, что речь у меня сейчас по телефону шла о некоей умершей собаке, которую собрались хоронить по всем правилам человеческого культового этикета?!

Сегодня в утренних новостях я просто слышала по радио, что конфессия АКЦ (Американской Кинологической Церкви) проводит именно сегодня первую официальную акцию в нашем городе.

И какую же?

Открывает первый в России Собачий Храм.

Где? – тупо и односложно переспросил я.

А где-то в районе Мулыгино, на месте старого мусульманского кладбища. По- моему, они все там отъявленные негодяи, Константин Сергеевич. Не ходите туда, еще раз убедительно прошу вас!

Кто и где негодяи-то, Эльвира?!

Да в этой самой Американской Кинологической Церкви.

Немного подумав и поколебавшись между решениями «за и против», подсознательно чувствуя, что женская интуиция Эльвиры в данном случае не подводит ее, я решил все-таки съездить, чтобы не обидеть старых университетских товарищей, да и лишний шанс не потратиться на обед (могу повториться, что, как и большинство младших редакторов, жил я небогато) сыграл не последнюю роль в том, что я, в конце-концов, попал на настоящие собачьи похороны.

Пока! – нарочито легкомысленно подмигнул я Эльке и перед тем, как закрыть дверь с той стороны, повторил: Вернусь часа в три.

Оставьте хоть телефон этой квартиры, куда вы столь безрассудно отправились?! – умоляюще крикнула она напоследок, но я упрямо сделал вид, что не расслышал ее, плотно прикрывая за собой дверь.

И я уже не мог слышать, как она, оставшись одна, с каменным выражением лица едва слышно прошептала:

Вам никогда не вернуться оттуда, мой любимый Константин Сергеевич…

Когда я вышел из троллейбуса на нужной мне остановке, небо окончательно оказалось закутанным темно-серыми тучами, но желанным прохладным дождиком, способным разогнать или хотя бы немного умерить страшную духоту, оно все никак не могло разродиться. Моя рубашка и брюки из легкой ткани насквозь пропитались потом и чувствовал я себя, подходя к дому, где проживали Толя и Ира, весьма прескверно, если не сказать более.

Еще издалека я заметил, что возле их подъезда скучковалось десятка полтора легковых автомобилей, пара автобусов и толпились какие-то непразднично одетые люди – человек двадцать-тридцать. Людей, собравшихся на похороны в общем-то всегда можно безошибочно отличить по некоторым специфическим признакам от, скажем, тех, кто пришел от души повеселиться на свадьбе или на именинах. И данный случай не представлял никакого исключения, но… Подойдя поближе, я, и сам не понял почему, но сразу почувствовал, даже если бы и не знал куда иду, что здесь хоронят именно собаку, а не провожают в последний путь человека. Незримая аура своеобразной атмосферы любых похорон в данном конкретном случае несла на себе уродливую печать явной мелкотравчатости и противоестественности происходящего.

После посетившего меня откровения, на душе моей сделалось просто невыносимо гнусно и отвратительно (если пользоваться расхожими фразеологическими оборотами), но вернуться я, к величайшему своему сожалению, уже не мог, так как подошел к самому подъезду, одну из квартир которого, опять же образно выражаясь, посетило неожиданное горе. И я не особенно гордился констатацией того факта, что упрямо продолжать путь навстречу экзотической церемонии меня заставляло банальное мужское самолюбие, а не человеколюбивое желание разделить это уродливое горе со своими старыми осиротевшими, как им искренне казалось, друзьями.

Среди машин, припаркованных рядом с подъездом, я не без легкого удивления заметил микроавтобус, принадлежавший государственному каналу областного телевидения, а среди собравшихся людей увидел, по меньшей мере, трех корреспондентов крупнейших городских и областных газет. Я сделал вид, что их не узнал и, вообще, стараясь ни на кого не глядеть, постарался побыстрее пройти мимо и юркнуть в темный зев подъезда.

Но перед тем, как скрыться в подъезде, краем глаза я обратил внимание на, сверкающий зеркальным черным лаком, длинный «кадиллак», стоявший несколько в стороне от остальных машин. Уже поднимаясь по ступенькам полутемного подъезда, где ощутимо пахло мочой и старыми окурками, я догадался, что роскошный «кадиллак» принадлежал той самой Американской Кинологической Церкви и являлся, скорее всего, катафалком, на котором и повезут останки Валтасара Экскью к месту его последнего приюта. К такому выводу меня заставило прийти то обстоятельство, что вокруг черного «кадиллака» нервно прохаживались два очень злых бородатых священника из православного Покровского Собора и по их лицам было видно, что они очень бы хотели по душам побеседовать с кем-нибудь из представителей АКЦ.

Пока я пешком добирался до площадки пятого этажа (лифт не работал), где располагалась большая пятикомнатная квартира Паши и Лики, то повстречал двух мужчин, имевших одинаковое угрюмо-задумчивое выражение лица. Один из мужчин вел на поводке огромного черного дога в строгом наморднике, другой – кобеля-кавказца, и тоже – в наморднике. И у дога, и у кавказца к ошейникам крепилось по черному траурному банту. Самое любопытное заключалось в том, что оба мужика выглядели абсолютно трезвыми, а вот их зубастые питомцы вроде бы как слегка нетвердо шагали, цепляясь передними лапами за задние, на каждом своем нетвердом шагу норовя завалиться на бок и пьяно захрапеть на весь полутемный загаженный подъезд. «Вот так да!» мысленно воскликнул я, поочередно изумленно вглядываясь в совершенно хмельные, налитые кровью глаза сначала дога, а затем кавказца. «Там видно и вправду, чудеса настоящие творятся! А ну-ка скорее наверх!» во мне внезапно заговорило чисто журналистское любопытство.