А я тебя... да
- -
- 100%
- +
Кажется, вечером он пришел, как и обещал. Сидел на стуле, играл желваками. Бесился, наверное, что я нарушила его планы. Или все дело в том, что я, сколько он ни пытался меня разговорить, молчала. Не специально, нет. Не потому что его наказывала или хотела вывести на эмоции. Просто к вечеру на меня нахлынула такая чудовищная апатия, что я могла лишь тупо пялиться в стену. И только эта апатия, кажется, не давала мне выйти в окно.
А когда меня повезли в предоперационную (какого черта туда нужно было именно везти, если я вполне себе нормально ходила – вопрос), так вот, когда меня повезли в предоперационную, со мной случилась истерика. Я цеплялась за холодный металлический край каталки и понять не могла – это она так стучит на стыках плитки, устилающей пол, или это мои зубы?
– Что с ней? Что такое?! – доносился откуда-то со стороны голос Шведова.
– Сём, она просто волнуется. Это нормально.
– Так вколите ей что-нибудь, какого хера…
Семен еще что-то рычал, ругался. Но доктор у меня мировой. Если бы я могла испытывать какие-то чувства, непременно бы восхитилась выдержкой Георгия Борисовича, когда он выставил бушующего Шведова за дверь. Это ж какие у этого мужика яйца! Но чувств не было.
– Вера, посмотри на меня. Ты как?
– Ужжжжасно.
Нет, все-таки зубы… Стучали так, что я чуть язык не откусила, выдавив из себя одно только слово.
– Ну, приехали. Ты мне это, Верунь, заканчивай. Мы о чем договаривались, помнишь? Что тебе говорил психолог?
Успокаивая меня, Бутенко повторял все то, что я и так уже слышала. Только в его устах это звучало как-то более обнадеживающе, что ли… Постепенно я успокоилась. Ко мне подкатили наркозную станцию, подключили какие-то датчики, и вдруг стало так хорошо! В ушах будто волны шумели. Этот звук пробудил в памяти кучу приятных воспоминаний. В основном из детства. Вот мы с мамой вышли набрать к ужину морских гадов, в изобилии выброшенных на берег недавным штормом, вот мы с соседскими ребятишками с воплями неслись в море, а то было еще такое холодное, сезон впереди, но нам уже не терпелось! А потом в моих воспоминаниях случился временной скачок. И вот уже я будто со стороны смотрела на нас с Семеном.
После ужина в ресторане он, как и обещал, отвез меня домой.
– Ну, я пойду, – шепнула, нервно заправив за ухо ненавистные кудри, но почему-то не уходила. Все чего-то ждала. Может, что он у меня телефончик попросит. Или о новой встрече заговорит. – Спасибо за все. И за помощь с ментами… Ой, – испугалась я, осознав, что могла его этим словом обидеть, – то есть…
Шведов накрыл мою руку и чуть на себя потянул. Я в панике билась, а он улыбался – надо же! И так его эта улыбка преображала. Я уставилась на него, как зачарованная.
– Я понял.
– Правда, не знаю, что бы без тебя делала.
Семен погладил мои пальцы и осторожно провел вверх по руке, плечу, коснулся шеи. Чуть придавил пугливо трепыхающуюся венку. И что-то такое мелькнуло в его глазах… Чисто мужское. Что у меня сердце замерло. И душно стало, и тревожно, и неловко ужасно, а еще очень-очень жарко.
– П-пойду. М-мама, наверное, уже волнуется.
– Только мама?
– Папа умер. Я поздний ребенок.
– Познакомишь?
– С мамой? Ты что… – испугалась я. – Вот так сразу?
– Ну а почему бы и нет? Будет знать, с кем ты – не будет переживать.
– А… – хлопнула я глазами, – … ты хочешь встретиться? Еще раз?
– Конечно, – Семен наклонился и целомудренно поцеловал меня в щеку. – Я напишу.
Его поцелуй до того меня растревожил, что я пулей вылетела из машины и чуть было не убилась, забыв о высокой подножке. Обернулась, хлестнув себя по лицу кудрями, и, поймав его волчий взгляд, торопливо засеменила к дому. А уже в подъезде, привалившись спиной к прохладной металлической двери и отдышавшись, сообразила, что номер-то он у меня так и не взял! Сначала расстроилась, просто до слез. Потом вспомнила, как он на меня смотрел, когда думал, что я не вижу, и убедила себя, что это и к лучшему. Уже тогда мелькнула мысль, что Шведов этот не так прост, как кажется. И ко мне у него… тоже все не так просто.
– Верочка, это ты?
– Да, мам! Я.
– Ну, ты куда пропала, ребенок? Я уже начала волноваться.
Я зашла в кухню, мама как раз накрывала на стол. Все бросила, подбежала ко мне, обняла. Отношения у нас были очень теплые, несмотря на то, что мама порой просто душила меня своей заботой.
– Я же тебе написала. Все нормально. Мы просто сходили погулять с друзьями. Кстати, я не голодна.
– Ну а экзамен как? Ко мне Лида приходила, говорит, Мишку ее грозят отчислить. Я сразу тебя вспомнила. Распереживалась.
Значит, мне не почудился аромат корвалола. Я металась взглядом по нашей крохотной кухне, не зная, как быть. Соврать? Сказать, что исправила? А если мое обращение в милицию ничего не даст? Я даже не знала, что хуже. Если оно ничего не даст, или если, не дай бог, всплывет, дойдет до мамы. А у нее сердце слабое. И так жутко стало! Я почему-то совсем не подумала о том, какой может скандал подняться. Обида застилала глаза. Но теперь-то, теперь… Боже.
– Все нормально. Четверка, мам, – пролепетала я и, сославшись на необходимость готовиться к занятиям, сбежала. Рухнула на постель, укрываясь с головой одеялом. Проверила на всякий случай групповой чат. Выдохнула, только когда убедилась, что там все как всегда, ничего нового: кто-то сплетничал, кто-то звал на вписку, кто-то проклинал завтрашний тест. Но Бутанова никто не вспоминал. Значит, волна еще не пошла, и, наверное, еще можно было все откатить назад. Только Майка настрочила в личку:
«Ну че? У тебя приняли заявление?»
Я застонала, спрятала голову под подушку. Если честно, мне до конца не верилось, что я вляпалась в такую ужасную ситуацию. Ладно бы я как-то спровоцировала его. Нарядом там вызывающим, или призывными взглядами, хотя и это, конечно, слабое оправдание его поведению. Но я же ничего такого… Я вообще вела себя тише воды ниже травы. Да и одевалась очень скромно, денег на модные наряды у нас с мамой не было. Так чего он в меня вцепился? Все же мне надо было набраться смелости и рассказать обо всем декану. А я струсила. Побоялась сплетен. И почему-то совершенно упустила из виду, что мое обращение в полицию никак от них не спасет. А может, и усугубит ситуацию…
Чертова Майка! Сбила меня с толку.
Я промаялась всю ночь, ворочаясь с боку на бок. Ближе к утру решила, что всем будет легче, если я заберу заявление. Главное ведь было дать понять Бутанову, что я не буду терпеть его домогательства молча. Думала, покажу ему копию заявы – он и струхнет. В универ ехала страшно взвинченной. На фоне этого даже как-то поблекли воспоминания о нашем с Семеном свидании.
– Геннадий Сергеевич, можно вас? – сказала я, решительно поджав губы. Бутанов, который сидел за своим столом в глубине огромного кабинета, дернулся. Вскочил, как подорванный, снова плюхнулся в кресло.
– Да, Вера. Заходите. Я как раз хотел… Хотел с вами обсудить некоторое недопонимание.
На кафедре кроме Бутанова никого не было, я бы поостереглась заходить, но уж больно сбивало с толку странное поведение препода – его суетливые, какие-то дерганые движения и бегающие глаза.
– Недопонимание? – промямлила я.
– Ну, конечно! Верочка, вы меня совершенно неправильно поняли! Я же… Никогда. Что вы? Я… – Бутанов отбросил ручку. А на моих губах помимо воли расцвела ироническая улыбка. Чего он не хотел? Сунуть руку мне в джинсы? Думаю, этот вопрос отчетливо читался в моих глазах, не зря ведь Бутанов осекся. И совсем другим голосом произнес: – Извините меня. Такого больше никогда не повторится. Надеюсь, зачетка при вас? В ведомости я уже все исправил… Так что?
Ошарашенная происходящем, я сняла с плеча рюкзачок и достала злосчастную книжку, а потом с удивлением наблюдала за тем, как Бутанов трясущимися руками выводит в ней «отлично», заходя то на строку вверх, то съезжая сразу на несколько строчек ниже. И почему-то мне было ужасно неловко наблюдать за тем, как тряслись его руки, как он потел и блеял. На меня это произвело такое неизгладимое впечатление, что остаток дня я ходила как пыльным мешком пришибленная. Но еще хуже стало, когда в универ нагрянули маски-шоу.
– Что происходит, кто-нибудь в курсе?
– Говорят, у Бутанова обыск.
– Да вы че? На кой им Бутанов?
– Ну… Он же с секреткой работал. Там какие-то разработки по шельфу… Я хз. Может, слил кому.
Еще тогда мелькнула мысль, что как-то странно это все.
– Это ж не ты? – спросила Майка.
– Что я?
– На него стукнула?
– Ты чего? Совсем, что ли?
– Ну, мало ли, – пожала плечами подруга.
Я растерянно оглянулась. Как раз в тот момент, когда Бутанова проводили мимо, и будто с разбегу натолкнулась на его затравленный, переполненный ненавистью взгляд. Аж волосы встали дыбом – так это было жутко.
– Вер! – послышалось откуда-то из-за спины. Я обернулась, замерла, как дурочка, и непонятно, сколько бы так простояла, если бы Майка не ткнула меня в бок.
– Тебя зовут, Стужева. Это че за чел?
– Так… Знакомый один.
– Ни хрена себе у него тачила.
– Ай! – отмахнулась я и пошла вперед, на совсем почему-то негнущихся ногах. И было мне одновременно радостно, что он меня нашел, и как-то не по себе, что ли?
– Привет, – просипела я.
– Привет. Я тут мимо проезжал, думаю, дай заеду. Подкинуть тебя до дома?
– Я вообще-то собиралась заехать в полицию.
– Вот как? А зачем?
– Забрать заявление. Решила, что зря я так резко. Можно ведь все решить через деканат. А теперь вообще, может, ничего решать не придется, – закинула удочку, с жадностью наблюдая за реакцией Семена.
– Да? И почему же? – так искренне удивился он…
– Да его из-за какой-то другой ситуации арестовали. Представляешь? В общем, если ты еще хочешь меня подвезти, то мне в полицию.
– Садись!
Правда, ни в какую полицию мы не поехали. Семен сказал, что сам решит этот вопрос. А в тот вечер он отвез меня в кофейню, хотя я и не хотела. Было стыдно второй раз ехать в ресторан за его счет! Я прямо так ему и сказала, да, когда он напряженно спросил, в чем дело. И как же потеплел его взгляд после этих слов…
– Привыкай, Вер. На что еще мне тратить деньги, как не на свою женщину?
Я тогда удивилась, конечно. Но еще больше порадовалась. Его женщина! Надо же… И что он во мне только нашел?
А потом он вез меня домой, сжимая мои дрожащие пальцы на коробке передач. И только время от времени убирал руку, чтобы переключить скорость.
– Вер… Верочка…
Картинка прошлого закружилась перед глазами, скомкалась и исчезла. А вот ощущение чужих горячих пальцев, сжимающих мою руку, осталось. Я подняла будто свинцом налитые веки.
– Семен?
– Ну вот. Пришла в себя. Сейчас позову доктора.
Какого доктора? Я ничего не понимала, отъезжая в небытие и только крепче вцепляясь в руку мужа.
– Нет. Не уходи.
– Да куда ж я с подводной лодки денусь?
– Пить хочется, – прошептала я, едва ворочая языком. – Что вообще случилось?
– Тебе сделали операцию. Ты что, правда, ничего не помнишь?
– Кажется, помню, – подумав, ответила я. Туман постепенно рассеивался, хотя меня нет-нет да и выключало.
– Ты еще в реанимации. Я тут немного навел кипиш, меня пустили.
– Ну зачем? Опять ты…
– Да я ж там чуть умом не тронулся, Вер.
Я кивнула. Из глаз почему-то потекли слезы. Он действительно меня любил. Какой-то странной, одному ему понятной любовью.
ГЛАВА 6
Вера
«Восстановление после гистерэктомии – один из тех случаев, когда можно позволить другим людям помочь. Если кто-нибудь предложит вам помощь – сходить в магазин, присмотреть за вашими детьми или убраться в доме – обязательно соглашайтесь. Людям приятно помогать, и вы тоже испытаете самые положительные эмоции»…
Были бы силы – я бы фыркнула, это прочитав. А так лишь выключила телефон и отвернулась к стенке. Может, я, конечно, придиралась, но каждая статья, призванная поддержать женщин, только еще больше меня накручивала. Какой дурак решил, что в них можно упоминать детей? А если их нет? Ну, нет! И теперь уж не будет? Почему никто не подумал о том, какой это триггер? Советчики…
Экран телефона вспыхнул – пришло новое сообщение. Никита! Боже, я ведь о нем даже не вспоминала все эти дни. Как-то совсем не до него было, а тут… Нет, это была не радость, но хоть какая-то эмоция. Десятки сообщений!
«Добрый день. Я пришел, как мы договаривались, а в деканате сказали, что вы на больничном. Выздоравливайте».
«Может, выслать правки вам на почту? Я уже закончил с первым разделом».
Переходя от сообщения к сообщению, можно было проследить, как менялось Никитино настроение. От легкой озабоченности к настоящей панике.
«Вер, ответь. Я с ума схожу».
«В деканате ничего не говорят, только то, что ты заболела».
Ты…
Он почти никогда себе не позволял мне тыкать. Только когда в любви признавался. В одном из сообщений еще в начале года. Глупый мальчишка. И я глупая. Потому что не смогла, не захотела пресечь, зарубить это все на корню. Точней, не так. Я, конечно, его отбрила. Указала на очевидные факты – что я замужем, что я – преподаватель, а он – студент, но Ник не сдавался. Сверлил меня на парах черным взглядом. Высокий такой, красивый, дурной. Самый популярный мальчишка в нашем университете. Он мог замутить с любой, но почему-то запал на меня. И это мне, дуре, польстило.
Надо было его отшить, еще когда он вызвался писать у меня диплом. Конечно, надо было. Но я не смогла. Его влюбленность как будто моей отдушиной стала. И пусть я не позволяла себе ничего такого, было очень волнующе чувствовать на себе его взгляд. Сидеть с ним над проектом, что-то объяснять, чувствуя, как его немного ведет и колотит от нашей близости, и осознавать, что я еще, оказывается, способна пробуждать в ком-то такие чувства.
Он мог, проходя мимо в толпе друзей, тихо заметить «Ты такая красивая», и я потом весь день как на крыльях летала. А если наши взгляды встречались в лекционном зале, то от нас только что искры не сыпались. И я потом ночью, лежа рядом с мужем и пялясь воспаленными от бессонницы глазами в потолок, видела не смутные очертания шикарной люстры, не тени, скользящие по потолку, а смазливую нагловатую физиономию своего студента. А еще почему-то руки. С красивыми музыкальными пальцами, в которых он, когда волновался, вертел карандаш.
Хлопок двери за спиной прозвучал как выстрел. Я дернулась, сунула телефон под подушку и оглянулась, с трудом скрывая панику.
– Привет, – настороженно бросил Шведов. Я мысленно себя обругала. Он же – как та ищейка, только дай повод, а я… Я себя с потрохами сдавала! – Что-то не так?
– Все так. Я уже даже вещи собрала.
– Мне не нравится эта идея с выпиской.
– А мне не нравится куковать в больнице, когда для этого нет показаний, – отмахнулась я. – Разве не ты говорил, что без меня дома невыносимо? – добавила не без издевки в голосе. – Или уже все наладилось?
– Чушь не пори.
– Тогда о чем спор?
– Я с тобой и не спорю, Вера.
– Да, ты просто делаешь так, как тебе надо. Спасибо, что разрешил выписаться.
Я дурашливо поклонилась. И едва не зашипела – определенно, мне было еще рано примерять на себя роль шута. Прошло всего десять дней после операции. Чтобы вернуться к полноценной жизни, мне еще предстояло пройти реабилитацию. Впрочем, ну, какая там полноценная жизнь? Теперь, когда я утратила даже право называть себя женщиной…
Шведов, конечно, тут же меня подхватил. Грязно выругался, обозвал дурочкой. А я невольно поймала в круглом зеркале наше с ним отражение и замерла. Семен стоял к зеркалу в полупрофиль. А я выглядывала из-за его плеча – бледная как моль, краше в гроб кладут, истончившаяся до болезненности. Это потом я наверняка поправлюсь, может быть, даже безобразно раздамся вширь, если не получится подобрать адекватную заместительную терапию, а пока… На это без слез не взглянешь, да. Я и не смотрела. Вообще было все равно, как выгляжу. Потому что на фоне других свалившихся на меня проблем это было… господи, да вообще неважно это все было. Почему я вообще загналась? Уж не из-за Никиты ли? Шведов что? Шведов от меня, какой бы я ни стала, не отцепится. Сейчас я это знаю наверняка. А ведь было время, когда мне очень… очень хотелось произвести на него впечатление!
Наше отражение в зеркале поплыло, и на меня опять накатили воспоминания о прошлом.
– Ого! – хлопнула глазами мама, растерянно меня оглядев. – Не ярко? – покрутила у лица пальцем, давая понять, что она имеет в виду мой боевой раскрас. Я бросила нерешительный взгляд в зеркало. На самом деле я действительно еще никогда так ярко не красилась, но Семен был такой взрослый, такой искушенный, а я рядом с ним каждый раз чувствовала себя замухрышкой! Надоело. Отсюда смоки айс и яркая помада.
– Да вроде ничего. Ой, там, кажется, что-то горит!
Горела курица. Мы с мамой как могли расстарались к приходу Шведова. Спустили свой недельный бюджет, чтобы накрыть стол. Чтобы там не только рыба да опостылевшие морепродукты были, которые мы с мамой сами заготавливали в зиму – благо, когда под боком океан, с голоду не умрешь, а и мясо, и коньяк хороший. Хотя я еще ни разу не видела, чтобы Семен пил.
– Ну, кажется, все готово. Ничего не забыли?
– Да вроде нет. Побегу его встречу.
– Что, он квартиры не найдет?
Я только отмахнулась. Было невмоготу сидеть и ждать. Я же еще ни одного мужчину не приводила в дом. Ленька, с которым мы дружили в школе, не считается. Какой из него мужчина? Другое дело Семен. Он и старше, и… Это я уже говорила, да? Короче, очень важно мне было, чтобы он маме понравился. А она ему.
Благо Семен приехал ровно к оговоренному времени, не то бы я истомилась вся. Да и макияж наверняка бы поплыл, проторчи я на улице еще хоть немного – жара стояла адская, и влажно было, как в душегубке. Я кинулась к его машине. Потом, застеснявшись собственного же порыва, остановилась. Дверь открылась, я улыбнулась. Семен окинул меня странным взглядом и поманил пальцем.
– Пойдем скорей, а то ведь все остынет. Знаешь сколько мы наготовили? – защебетала я, игнорируя его призыв подойти.
Тогда Семен сам вышел. Взял меня за руку, обошел капот и, зачем-то усадив меня в машину, вернулся за руль.
– Что случилось? – спросила я, не без интереса наблюдая за тем, как он почему-то полез в бардачок. Признаться, мелькнула мысль, что он какой-то подарок мне приготовил. Сердечко замерло. Затарахтело, как старый холодильник. А он просто достал влажные салфетки, вынул одну и… принялся очень старательно стирать с моего лица краску. Ну, то есть помаду, тени и тушь. Так-то я до кончиков волос покраснела. От досады и какого-то стыда липучего.
– Так лучше, – улыбнулся Семен.
И, кстати, потом оказалось, что подарок он тоже приготовил. Корзину с фруктами, бутылку французского шампанского, ручной работы шоколад и аж два букета цветов – мне и маме. Я оттаяла, ужин прошел хорошо. Но когда Шведов ушел, а я вернулась, мама почему-то сидела в темноте, уставившись в одну точку.
– Ну как? – поинтересовалась я, опускаясь перед ней на колени. Сжала сухие ладошки. – Хороший, правда?
– Взрослый.
– Ну да… – растерялась я, не очень понимая, что за нотки такие в мамином голосе.
– Строгий.
– Да ты что? Ты с чего это взяла?
– Как он тебя умыл.
– Ну… – это ведь меня тоже смутило, но я не хотела из-за таких мелочей портить себе настроение, – ты ведь сама сказала, что слишком ярко вышло.
– Но тебе-то понравилось, – возразила мама. – А он…
– Ой, да ничего он такого не сделал! А в общем? В общем ведь все хорошо? – допытывалась я, уязвленная тем, что мама как-то не спешила разделять мой восторг.
– Посмотрим, Верочка. Ты, главное, не спеши, хорошо? И если он давить будет, подталкивать тебя сама знаешь к чему, обдумай, готова ли ты к этому.
– Да он не настаивает! – отмахнулась я, чувствуя, как горят щеки. Горят, в первую очередь, потому, что как-то не было у нас с мамой заведено такое обсуждать, но еще и по той причине, что Семен правда ничего такого не делал. Только целовал. Но целовал так, что у меня отнимались ноги и губы горели. И хотелось… хотелось того самого. Однако Семен как будто вообще не планировал выводить наши отношения на новый уровень. Я потом всю ночь вертелась в постели в бреду, а он? Он… как с этим справлялся?
– Вера! Вер? Ты меня слышишь?
– Прости, – пробормотала я, возвращаясь в реальность. – Кое-что вспомнилось.
Оглянулась. Наклонилась осторожно, чтобы подхватить сумку. За время, что я лежала в больнице, у меня здесь скопилось приличное количество барахла.
– Ну, ты что, совсем, Вер? Тебе же нельзя таскать тяжести.
Я растерянно уставилась на сумку. И правда, какой-то дурацкий порыв. Семен и раньше не позволял поднимать тяжелое. Я даже в продуктовый ходила исключительно с ним, чтобы не дай бог не перетрудиться. Психовала страшно, отстаивала свою самостоятельность, начитавшись всякой феминистической чуши. А теперь даже какое-никакое облегчение испытала, что хоть за это мне больше не придется бороться. У меня, так сказать, медотвод.
Дом встречал меня ароматами какой-то химии.
– Вызывал клининг, а то я тут все подзапустил, пока тебя не было, – пояснил Шведов, хотя я ничего у него и не спрашивала.
– Ясно.
– С минуты на минуту привезут ужин. Как таковой диеты у тебя нет. Исключили жареное и острое, так что…
«Аха. Теперь еще и мое питание будет контролироваться», – подумала я, а потом поймала себя на том, что мне, в общем-то, похер. Апатия, которую чуток разбавила радость от возвращения домой, возвращалась. Свое черное дело делала менопауза. Такие перепады настроения раньше мне были совершенно несвойственны. Что ж, наверное, надо радоваться, по крайней мере, отсутствию приливов и бессонницы. Хотя с бессонницей вопрос тоже спорный. Богатырским сном я спала под лекарствами, а дома неизвестно как будет.
– Пойду в душ.
– А разве тебе можно мочить…
– Места проколов уже зажили, Семен.
На самом деле я просто хотела уединиться. Плотно прикрыв дверь ванной, достала из кармана телефон.
«Не переживайте, Никита. Я просмотрела ваши правки в дипломную работу и буду готова их обсудить в понедельник».
Стоило отправить сообщение, как по ногам потянуло. Я застыла разве что на долю секунды и, тут же взяв себя в руки, отложила телефон. А потом принялась раздеваться, сделав вид, что не почувствовала присутствия мужа. Обернулась, лишь когда в поле зрения попала его рука. Загорелая, с коротко остриженными ногтями и выступающими венами. Вздернув бровь, Семен сгреб мой телефон.
– В целях безопасности вряд ли стоит брать его с собой в ванную.
Сердце подпрыгнуло и заколотилось где-то в горле. В ушах загрохотало.
– Он был в кармане, – делано-равнодушно пожала плечами я. – И хорошо, а то забыла совсем, что не ответила. По работе.
– Ты на больничном.
– Была. Сегодня его закрыли, а в понедельник я собираюсь…
– Это исключено. У тебя восстановительный период, и…
– И он пройдет гораздо более безболезненно, если я буду занята делом. Сидеть в четырех стенах невыносимо. Хоть на стену лезь.
– Нет, Вера. Это исключено. На дворе лето. Вернешься в универ к новому учебному году, как раз и химию успеешь пройти.
– Ты забыл, что у моих студентов экзамены. А дипломники? Их я куда дену? Нет-нет, – стояла я на своем. – Мы уже и с Садовым все обсудили. Он не станет меня дополнительно нагружать при условии…
– Я чхать хотел на его условия. Ты после серьезной операции, Вера. Тебе нужно отдыхать.
Я хорошо знала это выражение лица… Эту гребаную маску, которая означала, что разговор окончен. Губы дрогнули. Отросшие за время нахождения в больнице ногти впились в ладони.
– Скажи, тебе доставляет кайф отнимать у меня последнюю радость?
– А последняя радость, надо понимать, это тот сопливый мажор? – ухмыльнулся Шведов, вымораживая взглядом оставшийся в тесноте ванной комнаты кислород.
ГЛАВА 7
Вера
– Какой мажор? Ты не в себе, что ли?
Боже-боже, что со мной происходило внутри – не передать. Но показать это ему ни в коем случае нельзя было. Вот я и храбрилась, помня о том, что лучшая защита – это нападение. Ну а еще я ведь голой была. Это тоже играло роль. Семен, как бы ни блядовал, на меня каждый раз реагировал, будто впервые видит. Хищный взгляд наполнялся теменью, зрачки расширялись, как у кошачьих в момент охоты, и такое на дне той черноты было, что… В общем, в такой ситуации он забывал обо всем постороннем.
Шведов поднял руку и ласково погладил меня по щеке.
– Главное, не заиграйся.
Меня аж передернуло. Настолько отрешенно и пугающе звучал его голос, особенно на контрасте. Как, блин, у маньяка какого-то.