Исключительно твой

Марат

– Да, отец. Доброе утро.

– Судя по твоему голосу, утро и правда доброе.

Я останавливаюсь посреди дорожки. Лагерь только‑только начал просыпаться, народ потянулся к импровизированным умывальникам и душевым, а я… я даже не ложился. Прикрываю пекущие от недосыпа глаза и подставляю лицо ласковому утреннему солнцу. Я влюблен, я покорен, я будто бы под хорошей дозой. Это, видно, издалека чувствуется. Неспроста же отец заметил. Ну и пусть… Мне скрывать нечего. Да и не скроешь такого.

– Погода отличная.

– Хм… Кажется, ты далеко от дома. У нас тут гроза.

Веду носом. Воздух действительно наполнен ароматом озона, тянущегося от костра дыма и мокрой глины. Глина здесь всюду. Из‑за этого вход в озеро не ахти какой. Правда, сейчас с одной стороны берег песком отсыпали, сделав некое подобие пляжа. А вот в детстве Афины дно было глиняным, склизким, и чтобы не поскользнуться, ступив в воду, надо было придерживаться за камыш. Этой ночью я узнал много таких вот историй из ее жизни. И поделился с нею своими. Теми, которые, даже не знал, что помню.

– Я в Беляево. Разбираюсь с пикетчиками.

– И как? Уже понял, кто за этим стоит? – голос отца меняется, как всегда, когда он говорит о делах.

– Да никто. Тут, знаете ли, вот какая история…

Рассказываю все, что мне удалось узнать.

– Ну и что мы будем делать с такими историями?

Хороший вопрос. Я рад, что отец задумался. Он хороший мужик. Правильный и справедливый. Успех в бизнесе и сверхприбыли для него не есть сама цель. И это мне сейчас как никогда на руку, потому что, понятно, из‑за Афины снести здесь все подчистую у меня не поднимется рука. Да и детей жалко, у них и без того все сложно.

– Ситуация не безвыходная. У меня уже есть кое‑какие идеи. Надо все осмыслить и как следует просчитать.

– Идеи – это хорошо. Но не забывай, пожалуйста, что у нас инвесторы. Твой план должен понравиться им.

В этом и заключается наша самая большая проблема. С другой стороны, если последовать примеру Афины и надавить на то, что социальная повестка – модная нынче тема, можно и лагерь сохранить, и проект. Убеждать я умею. К тому же в этом вопросе у меня огромная мотивация. Благодарность Афины. Ее восхищение. Моими деловыми качествами, конечно, и не только.

– Я все понимаю, отец.

– Вот и хорошо. Да, кстати, чуть не забыл. Фариз прилетает во вторник. Ты будешь нужен мне на совете директоров. Ну и потом. Зара организует ужин. Фарида, конечно, тоже приглашена.

Фарида? Я уже забыл про нее и думать. Блин.

– Ладно. Ужин – так ужин.

– Что‑то не слышу в твоем голосе энтузиазма, – усмехается отец.

– Откуда ему взяться? Я ее совершенно не знаю, – отделываюсь полуправдой.

– Так познакомитесь. В этом весь смысл. Фарида хорошая девочка, можешь мне поверить.

– Я верю, – вздыхаю. Может, она и правда хорошая – эта Фарида, только мне от этого что? Когда все мои мысли о другой? И в этом же, как ни странно, моя ошибка. В том, что думая об Афине, я до сих пор не учел некоторых крайне важных моментов. Во‑первых, и в основных, она не наших кровей. Во‑вторых, не мусульманка, в‑третьих, у нее до меня явно была какая‑то неприятная история, которая, вполне возможно, тянется до сих пор. Не удивлюсь даже, если она была замужем. Все это не лучший пролог для начала отношений с парнем вроде меня. Я слишком хорошо знаю традиции нашего народа, чтобы питать иллюзии насчет того, что мои родители с радостью примут в семью девушку с таким бэкграундом. То есть… Гулять мне, конечно, не запрещено. И в качестве разовой подружки я в праве выбирать девушку любой национальности и нравов. В любом случае то, что девушка согласилась на отношения без благословления родителей, будет свидетельствовать не в ее пользу. А если это что‑то серьезное… Растерянно отвожу упавшие на лицо волосы. И сворачиваю разговор с отцом.

– Кхм‑кхм.

Оборачиваюсь резко. И все мои нехорошие мысли топятся в нежной улыбке Афины.

– Доброе утро.

– Доброе. – Шагаю навстречу ей. Мы расстались каких‑то полчаса назад, но я соскучился так, будто мы тысячу лет не виделись.

– Я тебе кофе сварила, – протягивает чашку. – Не знаю, какой ты пьешь.

– Правда? А я думал, что за эту ночь ты все‑все про меня узнала. – Забираю чашку.

– Нет. – Соприкасаемся пальцами и стоим, глядя на воду. Невинней этого ничего нет. Но меня накрывает даже от такой малости. Мое тело, все мои мужские рефлексы в стойке. Ее расфокусированный взгляд из‑под ресниц пьянит. И мне пипец как, как никогда еще в жизни, хочется очаровывать ее с каждым разом все больше и очаровываться самому. Это неожиданно превращается в какую‑то ненормальную, болезненную потребность. Неужели это и есть любовь? Поворачиваю голову, провожу носом по виску Афины, прямо по дрожащей голубой венке. А она мной пахнет, ведь наговорившись под утро, мы еще пару часов полулежали вдвоем в неудобном скрипучем кресле. Я на сиденье, она на мне, доверчиво положив светлую головку на грудь и скользя по рукам тонкими пальчиками…

Медленно выдыхаю и снова втягиваю в себя наш смешавшийся аромат. Под колени бьет сытым мужским довольством. Которого мне, впрочем, тоже мало. Я на максималках ее хочу. Целиком. Жажда обладания настолько сильная, что я буквально схожу с ума. Перед глазами картинки – одна горячей другой. Вот я толкаю ее в высокую траву, нависаю сверху и… Трясу головой. Подношу к губам чашку. Надо брать себя в руки. Мы же тут не одни. Да и вообще я почти уверен, что для Афины гораздо более интимны и значимы наши с ней вчерашние разговоры, чем так и не случившийся секс. Что вчера она отдала мне гораздо больше себя, чем я бы смог получить, поимев ее всем известным способом. И это тешит, это усмиряет пробудившиеся инстинкты. Все будет. Непременно будет. Но не так, не обыденно… Не как со всеми. Просто потому что Афина – не все. Она моя. Я это кожей чувствую.

– Ничего вышло? – беспокоится, указывая на чашку. Я киваю в ответ. Оседаю на землю. За руку утягиваю ее за собой. Полюбоваться‑то зарождением нового дня мы можем?

– Все как я люблю. Ты угадала. Вкусно.

– Врешь?

– Не‑а. Чистая правда.

Допиваю. Отставляю чашку. Ложусь в траву. Небо над головой – все равно что море… Афина укладывается рядом, и кажется, будто мы с головой проваливаемся в невесомость.

– Как думаешь, будет дождь?

– Хоть бы. Земля сухая, как порох. Весь урожай сгорит.

– А ты и в этом разбираешься?

– Я удивительно многогранная личность, – усмехается, переворачиваясь на живот. Вдали слышатся голоса отдыхающих, детворы, лают собаки. А мне с ней так тихо, что звонок телефона заставляет вздрогнуть. Афина хмурится. Заведя руку за спину, достает из кармана айфон. Смотрит на номер и еще больше мрачнеет.

– Не хочешь взять? – киваю.

– Нет.

– Почему?

– Почему люди не берут трубку? Потому что им звонят те, с кем не очень хочется говорить.

– Это мужчина?

– А это – сцена ревности?

– Нет, – цежу сквозь зубы, с трудом контролируя закипающие внутри незнакомые прежде эмоции. – Это попытка лучше узнать женщину, с которой…

– У тебя ничего не было.

– Зачем ты так? Я разве заслужил? – одергиваю. Это нелегко – сохранять трезвость мысли, но кто‑то же из нас должен.

– Нет, конечно, нет, – шепчет она. – Прости. – Касается моей руки пальцами. Рисует один ей понятный узор.

– И все‑таки, кто это? Твой бывший?

– Это – моя самая большая ошибка, Марат. Пожалуйста, давай об этом не будем.

– Хочешь, я с ним поговорю?

Она садится, опираясь на руку. Глядит на меня, закусив губу. Есть в ее взгляде что‑то сбивающее меня с толку. Здесь и веселье, и благодарность, и что‑то болезненное.

– Спасибо. Это совершенно лишнее. Давай сойдемся на том, что свои проблемы я буду решать сама.

Ну да, как же. Сама… Это невозможно ни при каких обстоятельствах. Я должен знать, с чем имею дело, чтобы понимать, как нас защитить. Афина, к счастью, не в курсе наших традиций, и я пока не стану ничего ей объяснять, чтобы лишний раз не пугать сложностями, но сам‑то я должен понимать, от чего мне отталкиваться, объясняя родне свой выбор!

– Я мужчина. Я должен решать проблемы.

Афина вздыхает. И не желая пускаться со мной в спор, игриво интересуется:

– А что должна, по‑твоему, делать я?

– Любить меня. Рожать детей, создавать уют в доме…

Улыбка Афины немеет. Застывает на лице рваным шрамом.

– Ох, ты ж, черт! – спохватывается она. – Я ведь обещала провести с малышней зарядку!

– Постой. Тебя что‑то смутило в моих словах?

– Нет! Но ты рассуждаешь… хм… очень патриархально. Прости. Мне правда нужно бежать.

Афина наклоняется, чтобы забрать пустую чашку, и, прихрамывая, идет к лагерю, где ее дожидается детвора. Интересно, как она собирается заниматься с травмированной ногой? Не сводя обеспокоенных глаз с Афины, набираю Мишу.

– Мих, скинь мне всю имеющуюся документацию по лагерю.

– Зачем? Тут же все решено.

– Ничего не решено. Давай, скидывай. И это… скажи мне, насколько заключения об аварийности соответствуют действительности?

– Да как сказать? Половина таких лагерей по всей стране находятся в похожем состоянии. И ничего. Работают.

– Ясно. Я подумаю…

Пока Афина довольно профессионально гоняет детей, я изучаю имеющиеся у нас экспертизы. Делать что‑то у нее за спиной неправильно. Не мешало бы ей рассказать, кто я такой, и какой мой интерес, но я пока мало представляю, как это сделать, чтобы она, недоверчивая, поверила, что я ей не враг. Да и не привык я по‑пустому сотрясать воздух. Пока у меня нет четкого, согласованного со всеми заинтересованными лицами плана, не о чем и говорить. А чтобы такой план появился, мне с командой нужно проделать кучу дополнительной работы. Любые изменения в плане застройки требуют обоснованных аргументов. Чтобы никто из партнеров не смог упрекнуть меня в том, что я спутал бизнес с личным. Ну и чтобы у родителей не появилось еще одного аргумента против Афины, да… Этот риск мне тоже стоит учитывать.

За время зарядки Афина еще несколько раз отвлекается на телефон. Рука дергается набрать одного надежного человека, которого я иногда привлекаю для сбора информации, но… в последний момент я отказываюсь от этой мысли. Не насовсем, если уж откровенно, на то, чтобы рассказать мне свою историю, я даю Афине аж целых два дня. Мне это кажется справедливым.

В работе день проходит незаметно. Наступает время обеда. Пустой желудок урчанием напоминает о том, что я со вчерашнего дня ничего не ел. С завистью смотрю на кипящую в котелке кашу, которую хохотушки‑блогерши по какому‑то недоразумению зовут пловом.

– Марат! Иди к нам, что смотришь? Мы тебя накормим, напоим…

– И обогреем! – смеются.

Замечаю мелькнувшую между деревьев знакомую юбку.

– Насыпай, – киваю. – И сюда… – подставляю еще одну тарелку. – Спасибо, дамы.

– Эй! Эй! Ты куда это собрался? А мы?!

– Да к Афине он, девочки, – хохочет Леська. И ее смех тонет в оглушительном раскате грома. Девчонки визжат, толкаясь и мешая друг другу, быстренько сворачивают застолье. Дождь начинает накрапывать… Тучи сгущаются на глазах, топя лазурь в черничном. Я бреду по дорожке с двумя тарелками, как официант. Афина, спрятавшись под козырьком покосившейся беседки, о чем‑то горит по телефону. Ее брови нахмурены. Лицо – застывшая маска, которая идет трещинами, стоит ей только меня заметить.

– Говорят, в грозу лучше воздержаться от разговоров по мобильнику.

Знаю, это идиотизм, но Афина как будто им проникается.

– Извини, у нас тут Армагеддон. Я перезвоню.

Засовывает телефон в карман. Шагает ко мне, успокаивая всех моих демонов махом.

– Обед! – веду у ее носа тарелкой.

– Сам готовил?

– Нет, – каюсь. – Выпросил у твоих девчонок.

Во взгляде Афины мелькает… ревность. Довольно скалюсь. Не все ж мне одному стрессовать.

– Так с ними бы и ел.

– Не хочу с ними. С тобой хочу. Здесь сядем? Или к тебе успеем?

– Кто сказал, что я тебя приглашу? – улыбается уголками губ.

– А что, нет? Представляешь, как классно. За окном гроза, а мы вдвоем под одеялом… Ну, соглашайся! И правда, ведь ливанет.

– Ну… Если обещаешь без рук.

– Обещаю, – скрещиваю за спиной пальцы.

Афина

– Ну, постой ты! На дворе ночь еще. Куда ты собралась ехать?

– У меня возникли дела, Сергеевна. Срочные… А утром пробки.

– Знаю я твои срочные дела. Твой козел опять объявился? Ну? Посмотри на меня сейчас же!

Начнем с того, что мой козел никуда не девался. Да, сразу после того ужасного случая, который Владимир примирительно зовет «происшествием», по требованию адвокатов он на какое‑то время оставил меня в покое, но с тех пор уже несколько раз напоминал о себе. И это все сильней меня беспокоит. Несмотря на полученный судебный запрет.

Стопорю чемодан. Испуганно кошусь за спину.

– Тс‑с‑с, Сергеевна, я тебя прошу. Не ори так. Детей ведь перебудишь.

– Дитём ты зовешь того бугая, что в твоей кровати остался?!

– Между нами ничего не было, – мямлю я. С Сергеевной я могу себе позволить быть мямлей. А вот с остальными приходится держать дистанцию. Один из фотографов как‑то сказал, что от идущего от меня холода у него потеют линзы на камере.

– Так уж ничего?

– Ничего!

– Да ты бы знала, как вы друг на друга смотрите, когда думаете, что вас никто не видит! И что?

– Что? – снова дергаю чемодан.

– Ты вот так запросто свалишь и даже не объяснишься?

– Это только все усложнит. Ну, сколько я его знаю, Сергеевна?

– А сколько нужно знать человека, чтобы его полюбить?!

– Ну, о чем ты? Какая любовь?

Ведь и правда, если подумать… Если включить голову и выключить сердце, которое заходилось в истерике, когда мы с Маратом лежали, как ложки в серванте, и смотрели друг другу в глаза?

– Нормальная! Нормальная любовь, понимаешь? Здоровая! Такая, какой она должна быть. Мальчик, девочка, лето…

Да‑да, идеальная картинка из детства. Не на это ли я повелась? Может, дело вообще не в Марате? А в том, что просто все так совпало? Мое детское, так и нереализованное желание банально влюбиться? И все одно к одному. Место, где мне было хорошо, воспоминания, чувства, переливающиеся в новом свете, как чешуя зеркального карпа, которого я здесь же когда‑то давно и поймала на удочку?..

Наверное.

– Сергеевна, не трави душу, ну что ты? – шепчу беспомощно. – Ничего бы у нас не вышло.

– Почему? Потому что он для тебя слишком прост?

– Да! И поэтому тоже.

– Не думала я, что тебе только олигархов подавай, Алфеева! Я тебя не так воспитывала.

– Да при чем здесь это? Просто… Ну какие у этого мальчика шансы справиться с Коваленко? Он же ни меня, ни его не оставит в покое, если узнает.

– А ты чего за мужика решаешь? Он сам не может?

– Может! В том‑то и дело. Если я все правильно про него поняла… Влезет, впишется за меня, а дальше? Владимир его растопчет, потому что… Ч‑черт. – Пальцы дергаются в поисках сигареты. – Потому что разный у них вес. И возможности разные. Это изначально утопия. – Гроза уж улеглась, а воздух как будто все еще наэлектризован. Приглаживаю пятерней волосы. Бросаю очередной беспомощный взгляд на Сергеевну, которая весь мой сбивчивый монолог не сводит с меня глаз.

– И как долго еще это будет продолжаться?

– Что именно?

– Как долго ты будешь позволять этой скотине портить свою жизнь?

– Почему портить? Мы больше не вместе. Знаешь, какое это достижение?

– А толку, если с другим ты не можешь быть?

– Зачем мне другой, Сергеевна? Что, я без мужика не проживу? А потом… Потом не стоит сбрасывать со счетов, что Коваленко рано или поздно найдет, на кого ему переключиться.

– Дурак думкой богатеет, – бурчит Сергеевна. – Так и ты.

– Мы не можем этого исключать, – стою на своем упрямо.

– Как же… Ты хорошо подумала?

– Более чем. Труба зовет. Если на вас опять попытаются наехать – звони. Я на связи. Будем что‑то думать, ага?

– Об этом не беспокойся. Девкам‑то твоим что говорить? Маратику?

– Правду. Что у меня появились дела. Девочки поймут. Марат… – пожимаю плечами. – Надеюсь, очень скоро меня забудет.

– А ты его?

А я его намеренно буду помнить. Каждую проведенную вместе минуту. Каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. Каждую реанимированную и распустившуюся в пустыне моей души эмоцию. Это было так красиво… Так невыносимо красиво. И сладко. Как первая влюблённость. До боли и остановки дыхания, на разрыв чувств. Когда кажется, что это – то самое, и ничего другого уже не будет.

– Неважно. Я на связи, ага?

– Осторожно на дороге!

Я забираюсь в машину, Сергеевна у окна крестит воздух. Вроде мелочь, а меня опять трогает. Я словно без кожи. Наружу нервами. Плавно трогаюсь. Дорога здесь – полный отстой. Сосредотачиваюсь на том, чтобы не угодить колесом в яму, очень удобно. Включаю погромче музыку, пусть лучше радио долбит в виски, чем обуявший меня страх или сомнения, правильно ли я поступаю? Мозгом понимаю, что да. Но сердце аргументов мозга не принимает. В сердце мед и солод. В животе бабочки… Я, оказывается, так быстро подсела на эти странные ощущения. И теперь тоска меня топит.

Марат… Он будто открыл потайные двери в давно утраченный мир, который мне так жадно и в то же время так больно видеть. И я на секунду закрываю глаза. Пространство вокруг взрывается оглушительно громким сигналом. Едва успеваю увернуться от выскочившей откуда ни возьмись фуры. Притормаживаю. Съезжаю к обочине. Руки дрожат, сердце где‑то в горле колотится… Как же проще было, когда я ничего не чувствовала. Даже страха.

Дышу глубже, снова трогаюсь. Звонок с незнакомого номера застает меня на подъезде к городу. Коваленко всегда звонит с незнакомых номеров. Потому что, когда он звонит со своего, я просто не беру трубку. Есть искушение не взять и сейчас. Но повода нет. Он вроде как звонит мне по делу. Единственное, что я себе позволяю – не ответить на первый вызов. Перенаберет, если захочет.

Еще каких‑то полчаса, и я дома. Скидываю шлепки, чемодан бросаю посреди коридора. После «того происшествия» я продала свой пентхаус в центре и купила квартиру попроще. Пусть она была мне и не нужна (последние два года я провела в Париже), как любой выросшей в интернате девочке, мне было важно знать, что где‑то у меня имеется свой угол. И вот теперь я здесь. Надо бы как‑то обжиться, что ли? Веду пальцами по покрытому пылью столику.

В животе урчит. Иду сварить себе кофе. Марата нет, и больше некому позаботиться о моем завтраке. Кошусь на часы. Наверняка он уже проснулся… И?

Зерна смалываются с диким шумом, телефон снова оживает. Владимир перезвонил ровно через час. Очень в его духе. Набираю в легкие побольше воздуха, напоминая себе, что у меня от него есть иммунитет. И пусть он достался мне слишком дорогой ценой, прямо сейчас у него нет на меня никаких рычагов давления.

– Да.

– Привет, Афин. Это я.

– Доброе утро. Я узнала.

Врать, что мне удалось вытравить из памяти его голос – смысла нет. Он вбит в меня, как чернила в кожу.

– Как дела?

Не твоего ума дело.

– Неплохо.

– Хм… А что ты скажешь по поводу моего вчерашнего предложения?

Это так в его духе – интересоваться моим мнением, выкрутив руки. У меня гребаное дежавю.

– Мы могли бы его обсудить.

– Сегодня в шесть я свободен.

– Сегодня у меня не получится. Мы ведь это обсуждали. Как насчет завтра?

На самом деле нет у меня никаких дел. По‑хорошему, я вообще должна быть в лагере. Но последнее дело сейчас – идти у Владимира на поводу. Пусть не думает, что мы можем вернуться к старому.

– Хорошо, – соглашается он, проглатывая совсем другие слова, которые, кому как не мне это знать, наверняка у него на языке вертятся. – В Гвидоне…

– Я бы предпочла встречу в конференцзале в формате «я, ты и тот, кто может мне гарантировать соблюдение наших договоренностей».

– А я тебе, значит не гарант?

Ч‑черт! Я не хотела его злить. Совсем. Но как‑то вот получилось.

– Извини. Но в этом проекте… В обоих проектах, – подчеркиваю. – Ты выступаешь в качестве не самого крупного инвестора. Я же хочу получить гарантии по сделке от того, кто в реале финалит решение. Насколько я знаю, это господин Панаев.

– Вот именно! – рявкает, все‑таки не сдержавшись, и я дергаюсь. – Мне его как на завтра организовывать прикажешь?! Он крутой бизнесмен, а не мальчик, которым можно вертеть.

– А как вы планируете закрыть наш вопрос без него? Нет – так нет, Владимир Анатольевич. Не я же вам это все предложила.

– Какой я тебе, мать его, Анатольевич?! Ну, какого хрена, Афин?

Закрываю глаза. Прислушиваюсь к себе. Нет… Не действует. Ничего и нигде не отзывается. Если только горечи взвесь в пустом с утра желудке. Зажимаю двумя пальцами нос. Есть одна причина, по которой я сейчас с ним общаюсь. Коваленко обещал оставить лагерь в покое, если я помогу с открытием люксовых магазинов в новом торговый центре, куда он тоже вложился. Бренды не спешат заходить на незнакомую территорию. И тут я, конечно, неоценимый человек, да… Это и есть моя специализация.

– Мы либо остаемся в рамках делового разговора, либо…

– Я же миллиард раз извинился! Я ж из шкуры лезу, а…

– Либо я кладу трубку. Лагерь мы, дай бог, и так отстоим, да и с Шанелем, глядишь, вам тоже кто‑нибудь да поможет.

Похрен. Он уже в тихой ярости. Хуже не будет. Лучше подумать о том, как максимально себя обезопасить. Опять нанять охрану? Да ну. Просто проследить, чтобы в конференцзале с нами было как можно больше народу. Удивительное дело, но вспышки неконтролируемой ярости на людях Коваленко обычно минуют. То ли контроль у него при свидетелях повышается, то ли хрен его знает. Последняя мысль меня страшно злит.

– Моя секретарша перезвонит, если Панаев найдет время на встречу.

– Это будет идеально.

– Заметь, я все делаю для тебя, Афина.

Ага. Делает. Сначала вкладывается в проект по уничтожению важного для меня места, потом все на ходу меняет и преподносит мне же это своей милостью и подарком. Такие вот дешевые приемы. Или дорогие. Тут как посмотреть.

– Это взаимовыгодная сделка, – напоминаю для порядка.

– С возрастом ты становишься невыносимой.

– Не сомневаюсь, что из меня двадцатилетней веревки вить было намного проще, – цинично замечаю я, хотя внутри все кипит. От боли, которую переборола, от злости, от непрощения. Это все Марат. Это он завел мое сердце заново. А оно ожило со всеми похороненными вместе с ним чувствами. И болит, болит…

– Хочешь, я разведусь?

Отключаюсь. И громко‑громко смеюсь. Разведется он. Как же. Нет, Володя, видно, совсем уж невысокого обо мне мнения, если верит, будто я на это куплюсь, после… «того происшествия». И ведь не угомонится. Два года прошло, а он… Ну, не дурак? Или тут включается пресловутое «что имеем – не храним, а потерявши – плачем»? Так поздно. Поздно плакать. Мы все потеряли… Я.

Касаюсь живота, чего себе давно не позволяла делать. Веду пальцами выше, к груди. Больно… Снова больно. Хорошо это? Плохо ли? Чувствовать…

Делаю еще кофе. Иду к гардеробу. Он у меня богатый, ведь мода – часть моей жизни. Не знаю, найдет ли Марат Арзасович время, чтобы встретиться с простой смертной вроде меня, но если это случится, себя нужно подать лучшим образом. Никаких откровенных или прозрачных вещей, ничего короткого, драного и чересчур экстравагантного. Никакого оверсайза. Сдержанная женственность. Шик. Стиль… Белая в мелкий цветочек юбка – отличный выбор. Пиджак в жару – компромисс, на который я готова пойти, учитывая, что везде в помещениях работают кондиционеры. Модно повязанный на голове платок – отличный аксессуар, который продемонстрирует мое уважение к культуре моего потенциального партнера. Ну, и золото. Чем массивнее кольца, тем лучше, потому что золото – символ успешности, подтверждение того, что со мной можно вести дела. Да, пожалуй, так… Я готова. Откладываю выбранные вещи. Теперь осталось дождаться подтверждения встречи со стороны Панаева.

Марат

– Извини. Я отвлёкся. Что ты говоришь? – притормаживаю у обочины. Сзади прижимается еще одна тачка. Как я и думал – моя охрана.