- -
- 100%
- +
© Игорь Резун 2016
* * *05:02 АТ
Пять часов ad tondendas, «после сдвига». Пять часов, две минуты… В переводе на «континентальное» время, время Большой Земли – откуда все сюда приезжают и куда все страстно мечтают уехать из этой чёртовой дыры! – это шесть ноль два. Какая, к чертям разница? В пределах Зоны время считается по АТ, по сдвигу, его определяет в Някимволе центр точного времени Компании, и дважды в сутки, на состояние двенадцати часов полудня и двенадцати полуночи показатели корректируют. Можно представить, какая уймища работы, даже если всё это делают машины. Конечно, когда на мониторе какого-нибудь сэндпакера[1] в Когалымской фактории или Артели Муравленко, на дальнем производственном участке, вспыхивает такая надпись, работяга матерится – если он умеет это делать, конечно! – и запускает программу пересчёта конвойных часов. Других слов для умников из Аналитического Центра не подберешь: кто еще мог изобрести это название: «конвойные часы», guardshours, унизительное для свободного человека?! Да, платят не за «рабочие», а за «конвойные», те, которые ты провёл в пахоте на Компанию; за остальные насчитывают по усреднённому тарифу, хотя не всем: все, начиная с пятого кластер-чина получают по полному, это ведь менеджеральная элита, это аппарат, это руководство…
Да и они тоже тут под конвоем, если вдуматься.
И подчинённые, и начальники, и работяги, и мастера участков, операторы и инспектора – под неусыпным бдением фиксирующих аппаратов самых различных служб: и департаментов ГУЛАРа, и Санитарной полиции, и Службы обеспечения толерантности, и Протокольного отдела, и, наконец, Департамента Естественной Безопасности.[2] Все под колпаком… Их микрофоны рассованы по станции, и он не ручается, что один такой сейчас, например, не под его задницей… Тот услышит всё. Станция на круглосуточном контроле, всё идёт в запись, в «чёрный ящик», как на борту какого-нибудь звёздного крейсера. Мало ли что…
Может быть, услышит даже мысли, хотя способности нейромеханики преувеличены: голова у него пока без шрамов, по крайней мере, ничего не вживлено, это он знает точно.
Ладно… Надо сконцентрироваться на том, что определили приборы. Хотя определили негусто. Перемещение «условно белкового вещества» между телеметрическими датчиками Один и Два. Это между Вагонами и Самолётом, как он их называет. По прямой – два километра. От Станции первый контрольный датчик отстоит на все четыре километра, так что анализаторы станции его не видят, слепы, они на три километра стреляют своими невидимыми щупальцами, максимум… Что это?
Опять НБО?
Значит, вопрос: отправлять отчёт или нет?
Можно отправить. Его наверняка сунут в корзину. Они уже пресытились. НБО, «неопознанные биологические объекты» уже даже не тайна, а так, анекдот. Года два назад кто-то из работяг написал в стандартной анкете, на вопрос: «с кем вы пили?»: мол, с НБО. Прошло! В Аналитическом Центре даже имя успели какое-то придумать, такому яркому нарушителю производственной дисциплины радостно подкатили 47-ю статью. Прямо подпоручик Киже. Потом скандал большой был, замяли.
А с другой стороны: но что это?
Третий случай за месяц. И все в треугольнике первого, второго и третьего датчиков. Между Лимузином, Вагонами и Самолётом. Есть какая-то связь? Кто его знает…
Не ему разбираться.
А другой стороны: кому же, если не ему?!
Байм оторвал глаза от экрана. Они упёрлись в стопку белой бумаги, в контейнере, специальной марки «SHSQ»,[3] для отчётов и цанговый карандаш с символикой SDC. Скоро предстоит писать очередной отчёт.
Хорошо…
Он пощёлкал кнопками клавиатуры, в сколько-то-там-тысячный раз осматривая периметр Станции. Он тут уже три года. Это две тысячи сто девяносто штатных просмотров, не считая взглядов мельком. Можно умножить на сто – правда не пострадает. Вон первый датчик, «Вагоны». Скукоженные горбы крыш и уцелевшая тележка – четыре колеса, перевёрнутая и вспоротая по брюху цистерна. На двух колесах – зелёная стылая мякоть, тем не менее, твёрдая как кевлар; два поедены «белой плесенью», скоро отвалятся. Превратятся в прах, пыль…
Почему так?!
До сих пор никто не может сказать.
…Там сходились пути, сеть стрелочных переводов. Песок давно покрыл рельсы белым покрывалом. Поеденные плесенью этой, пути обнажались только во время песчаных бурь, выглядели стежками белых нитей. Там, на этом изгибе, на стрелках, что-то произошло. Девять пассажирских вагонов скатились под откос, почему-то с цистерной и ещё каким-то железнодорожным чудовищем. Песок в этом месте слоем метра два, он почти покрыл их, только заравнивает пути лёгкой плёнкой…
Как прихотливо Зона работает с металлом! Он не перестает этому удивляться. Объяснения нет тоже, как и по поводу «белой плесени». Какие-то металлические вещи Зона съедает, сгладывает до основания: вон, например, все мачты и стойки над путями она разрушила; те покрылись сначала белыми кристаллами, потом растворились в песочном мареве, остались лишь столбики на два вершка от земли… точнее, от какой земли – от песка! О проводах и говорить не приходится. Какие-то – Зона покрывает, обляпывает зелёным, твёрдым, с иглами, мхом; кажется, металл словно остекленевает, ломается с писком… скрипом… и куски его потом размокают, становятся красно-оранжевыми, а через месяц-другой также исчезают. Так будет с этими двумя колёсами цистерны: они уже покрылись наростами, выкинулись шипами, словно округлые кактусы и вот-вот созреют… а почему да отчего, и какая разница между этими двумя видами распада, и, наконец, из какой милости Зона даёт пощады одному и уничтожает другое – не знал никто, абсолютно никто.
Два перца из Санполиции года два назад пытались вывезти из Мегиона такой обросший иглами экскаватор. На пробы. На анализ… Транспортный дирижабль лопнул, как гнилой орех, через девять километров, туда рванули спецы – не нашли ничего. Только горсточки пепла и этих, двоих – лежали на белом песке голые, красные, как креветки на блюде; умерли от удушья. Ну, ладно… А какой-то металл Зона не трогает. Вообще! Вон, серебрится хвост «Сессны» у Датчика-Два, посечённый пробоинами дырявый хвост. Но хоть бы хны самой дюральке. И вторые, правые колеса цистерны блестят рубчиком, кажется, ещё в смазке.
И никто не знает, отчего и почему…
Байм нажал клавишу, отправлявшую массив сообщений об НБО за сутки в архив – компьютер сам обработает. Бессмысленно глянул на цанговый карандаш – его жесткий грифель; он потом перенесет данные на бумагу простым шифром. Показатели других датчиков в норме. Хотя он это может сказать только по опыту: по крайней мере, превышения показателей нет, все цифры успокаивающе зелёные. Сыпучесть, текучесть, горючесть, летучесть, вязкость, отвердеваемость, химический состав – кремний, что же ещё! – радиоактивность, электропроводность, теплопроводность… что ещё? Сто сорок параметров, он все не запомнит. Только машина. Если какой-то показатель выйдет за установленные рамки, цифры запылают красным, появится предупреждающий сигнал. Не буди лихо, покуда оно тихо. Арготическая поговорка, недавно узнал.
…Он не помнил точно, как это всё началось – да и был он тогда довольно далеко от этих мест, всё смотрел в репортажах CNN, тогда ещё самостоятельной телекомпании, да узнавал из редкого частного видео в Globalgram, GG,[4] в этом Джи-Джи, который оставался для многих единственным источником правдивой информации.
Сначала никто ничего не знал. Точнее – просто не предполагал такого. Снижение добычи нефти марки Urals[5] было специфической новостью мировых трейдеров. Биржи удивлялись, экономисты вяло пережёвывали научную мякоть. Потом началось… Появились сообщения об Аномалии. Да, её и называли так, с самого начала – Аномалия; потому, что ничего глупее и неожиданней придумать было нельзя. Из нефтяных и газовых скважин попёр песок. Да, обыкновенный песок, желтоватый такой; может быть, чуть более светлый, чем тот, который подразделения Гидромеханизации обычно намывали со дна Оби для новых поселков и буровых платформ. Он не шёл, он тёк, как вода, он обгладывал буры, как зверь и разрушал вышки – те валились со страшными жертвами – металл внезапно превращался в сущую бумажку, шестиэтажная махина падала, придавливая всё под собой.
Сначала считали это считали неприятным, но не особо опасным капризом природы. Считали убытки, пытались «решить временные проблемы». Перестраховывались, согласовывали, консультировались… Дотянули до самого конца: песок пошёл в города. Началась паника. Песок шел волнами, как саранча, поглощая всё живое. Он сжирал землю. Он не щадил ни металл, ни бетон, ни что-либо иное: все «пескозащиты», которые возводили наспех собранные строительные бригады нефтегазовых компаний, буквально сгорали в песчаных лавинах, истончались и превращались в ничто под напором песка. Его барханы, словно бунчуки вражеских армий, окружали города – а паника росла…
Электромагнитные всплески заставляли падать на землю самолеты: внезапно рухнувший эвакуационный борт «Эйрбас» с восемью сотнями пассажиров из Ханты-Мансийска разом отменил авиаперелеты всех компаний. Умолкла любая связь, даже военная. Кстати, они засуетились именно тогда: но спутники оказались слепы. Карты Google Map показывали белое поле. А там, на этом поле, творился ад, ад кромешный, неведомый Данте.
Бежали, в рамках планового вывоза материальных ценностей и сотрудников госаппарата, члены Правительства Югорской автономной республики:[6] песок настиг их кортеж в двадцати или тридцати километрах от границы первого оцепления. И всё… Их нашли только через три года – торчали только головы, нетронутые, многие с открытыми, изумленными глазами. Головы торчали прямо из песка; то ли так засыпало, то ли люди пытались выползти, вынырнуть – и как капусту, как кочаны, эти головы собирали отряды спешно сформированных бойцов Карантина, совершенно ошалевшие от увиденного: голова есть, есть сморщенные жилы и сосуды шеи. А тела – нет. Съел песок, буквально растворяющий органику. Да и не только органику, всё, вместе с бронированными лимузинами, БТР-ами защиты и рухнувшими впереди вертолетами.
Сначала песок был, как и положено песку, жёлто-коричневого, глинистого оттенка; шел бурно, с водой, извергался фонтаном – настоящие селевые потоки. Это потом он стал сахарно-белым, невинно-чистым, но вместе с тем и более коварным: он научился перемещаться, перекатываться, течь, как волна. Песчано-пылевые бури стали страшнее, они полностью высасывали воздух из эпицентра, люди гибли, задыхаясь в кругу, образованном смертоносной каруселью; само небо начало дырявиться над Зоной – разрывы озонового слоя сначала зафиксировали спутники InterCosmo[7], а потом начались эти «палы»: в образовавшиеся полости вдруг рвалось сильнейшее инфракрасное излучение, сжигая все на огромной территории. Это были маленькие Хиросимы; так полностью, сгорел Ноябрьск, потом остались головёшки от Радужного – а от мест палов начала расползаться радиация. Вот тогда приняли решение о Тотальной Эвакуации. И побежали – уже все побежали, без разбора; побежали, плюнув на «северные», «сезонные», доплаты и бонусы, премии и сверхурочные, на деньги и карьеры. Гражданские, военные, секретные и несекретные, специалисты, прибывшие исследовать Аномалию и жулики, уже пытающиеся греть на ней руки, делать бизнес…
Бессистемно, бесконтрольно, как придется и варварски.
Это было сумасшествие. Да, вывезли многих, успели – железную дорогу по непонятным причинам Зона поначалу не трогала; отчитались – вывезено около двух миллионов человек. За бортом статистики осталось… примерно столько же – так уверяли некоторые, считавшиеся независимыми, эксперты. Впрочем, Байм доподлинно не знал. Называли разные цифры. Неучтённые статистикой военные, спасатели, «чёрные буровики» из расплодившихся небольших нефтяных компаний; китайские механизаторы, казахские трактористы, молдавские крановщики, нанимаемые совершенно бесконтрольно – большими предприятиями. Их мало кто считал. Сколько из них нашли свой конец в будущей Зоне? Файлы с этой информацией засекречены до сих пор.
И вот тогда, когда уже стало окончательно ясно, что Зона – это планетарная катастрофа, что её не победить, не засунуть под микроскоп, неторопливо исследуя, тыкая её иголкой или отрезая кусочки – стало ясно, что это она станет отрезать от нас куски, да по живому, возник Карантин. Военные, блокпосты, идиотские проволочные заграждения – от кого, от чего?! – и минные поля, ушедшие в песок беззвучно, бесцельно, до сих пор таящиеся там. Международное сообщество предлагало помощь, мы упорно называли это «внутренней проблемой»; предлагали деньги – мы торговались и перепирались, собирали совещания и конференции, делали заявления, «поднимали вопросы», и «разрешали противоречия»…
А Зона разрасталась; языки песка, снося опустевшие города, по-прежнему безжалостно съедая металл, пластик и стекло, обгладывая здания до скелетов, но теперь почему-то щадя камень и дерево! – покатились до Белоярки, залезая аж в тундру, и одновременно до Шаима, сея ужас и страх; как грамотный полководец, Зона брала в кольцо всю эту беснующуюся, воющую от ужаса и беспомощности людскую массу, гнала их впереди себя радиацией, солнечными палами, песочными смерчами. И стала преподносить более жестокие сюрпризы.
Песок стал проявлять самое поганое своё свойство – текучесть. Он научился неожиданно вскипать, как море, становится белой пеной; он и так был мелок, невероятно мелок – это был даже не песок – нет, это был порошок, супесь, пудра… Он вскипал на целых полях и поглощал всё, что торопилось убежать поверху, по простым дорогам и рельсам. Так пропали на экранах радаров двадцать броневиков Югорского Нацбанка, по пять тонн золотых слитков в каждом: пропали в одну секунду, вместе с охраной, амфибиями, бронетранспортёрами, передвижными радиостанциями – вот были они, и нет; только белая позёмка бежит по глади зыбуна. Над местами таких вскипаний начали падать транспортные и военные самолёты, проваливались сначала в полный вакуум, неизвестно отчего образующийся над такими проплешинами – а затем и туда, в эту нежить… Бесследно… Зона не любила оставлять следов. Это сейчас она успокоилась и заматерела, наелась и обленилась; позволяет себе лениво бросать недоеденные куски – как то, что видят камеры на датчиках от первого до шестого: Вагоны, Лимузин, Самолёт, Виадук, Мачта и Вокзал.
Впрочем, вряд ли Зона делала это из чувства жестокости: нет, она просто брала своё. По крайней мере, Байму казалось так сейчас, на исходе тринадцатого года Аномалии. Она прогоняла людей со своей территории. Расплескавшись на пространстве на пятьсот тысяч квадратных километров – не сразу, а рывками, приводящими в ужас всех, рывками неожиданными, хоть и небольшими, она, наконец, замерла – безмолвная, мёртвая, пустая, занесённая белым песком – сплошная равнина сахара или соли, кому как нравится, играющая барханами, словно мышцами…
Карантинная Зона «Югорская Природная Аномалия» – так и назвали поначалу, это потом понапридумывали аббревиатур и наплодили вокруг всяких проверяющих, контролирующих да инспектирующих. Огородили, окольцевали, окружили плотным кольцом, нагнали военных, ни чёрта толком не понимавших, кроме одного: не пускать и не выпускать; впрочем, пускать было некого, кроме отдельных, сдуру рвавшихся туда мародёров – и выпускать тоже некого, ибо ничего белкового, жизнеспособного, в Зоне не осталось, ни людей, ни живности, никакой…
Ну, а потом открыли Т.О.Т.
Байм тогда как раз заканчивал высшую ступень Тайского Национального Полигуманитарного колледжа.[8]
Он моргнул, посмотрел на экран: программа, загрузив в матрицу данные со всех шести датчиков, показала ему бледные пальцы международного знака ОК. Байм одной клавишей поставил информацию в очередь на обработку и последующую отправку; теперь только переводить это всё в бумажную версию. Но сначала надо позавтракать.
Он вздохнул, и, легко вынеся своё молодое тело из эргокресла, направился в кухонный блок.
05:45 АТ
Наблюдательная станция – пять белых шаров на невысоких бетонных опорах, поставленных, в свою очередь, на гусеницы из углеводородного волокна. Сверху видится россыпью яиц неведомого насекомого. Рабочий модуль, спальный модуль, кухонно-бытовой модуль, рекреационный и лабораторный. Ещё ангар… В каждом модуле под потолком – табло YougraNews:[9] показывают либо время по АТ, после каждого сдвига, либо передают новости. Он пробовал отключать их к чертовой матери, заработал предупреждение. Шестьдесят восьмая поправка к Конституции ЕВРАЗЭС:[10] каждый гражданин имеет право на информацию, отказ от получения информации считается преступлением против общества.
Единственное, что можно было, так это настроить звук на минимум, чтобы слышалось только фоновое, негромкое бормотание.
Если прислушиваться, то от унылого официоза заболит голова.
…Генеральный секретарь ЕВРАЗЭС, господин Ку Хуи Гоу, одобрил план создания международного комитета по исследованию Самотлорской аномалии. В ближайшее время в Мумбае пройдет конгресс по изучению Аномалии, который соберёт более трёхсот видных учёных со всего мира. План контроля Зоны из космоса предложил госдепартамент О.Ш.А.[11] Для этого предполагается задействовать крупнейшую орбитальную станцию «Солидарность-2050».
Байм смотрел на полки универсального продуктового контейнера. В одном – гладкие розовые капсулы нуритина. Одна такая капсула обеспечивает калории, необходимые организму на двенадцать часов жизнедеятельности и почти полностью усваивается организмом: посещение туалета уже не требуется. На таких таблетках живут почти все операторы сендпакеров, бэкпайдеров,[12] стейшн-памперов[13] и других машин Гидромеханизации SDC. Девятичасовой рабочий день, от управления не оторваться, раньше им выдавали поглощающие корсеты – но даже если ходить под себя, сидя в просторной кабине сендпакера, даже если там оборудован биотуалет, а современные модели идут в комплекте с ним, это всё равно некое отвлечение от рабочего процесса; Байм по себе знал: это как семяизвержение, требует концентрации внимания… Поэтому работяги ели таблетки горстями: сыт, напрочь отбивает мысли о еде, и выделений – с гулькин нос. Некоторые увлекались до того, что потом приходилось убирать атрофировавшийся желудочно-кишечный тракт полностью, заменять биомеханикой: ничего, и с этим живут.
Нет, таблетки мы оставим на чёрный день, тем более, что их хватит ещё на пару сменщиков Байма.
Кстати, не от них ли умер Неримус?
Оставим это, оставим, не надо об этом думать, дружок, это неконструктивно и бесполезно, нет… Подумай о том, что ты будешь есть на завтрак. Бледно-палевый брикет универсального питания – вставить в автомат, и набрать код. Один из триста пятидесяти вариантов белковой пищи. Суши? Люля-кебаб? Гуляш? Хачапури? Или заливной поросенок с черемшой…
Рассеянно посмотрел вверх, в низкий потолок модуля – по привычке и опять наткнулся на картинку. Монитор показывал очередной ролик SDC.[14]
Проект «Вавилон-2080» вступил в решающую стадию. Вторая очередь работ на суборбитальной станции «Зевс» завершена… Исполинский червь, чья пупырчатая кожа состоит из углепластика, титана, потом снова углепластика и оксидиана, ввинчивается в небо, пронизывая все слои атмосферы. Он уже прошёл два купола Зоны, теперь его собирают в ближнем космосе, в почти безвоздушном пространстве. Пятьдесят километров вверх, за линию Кармана; до стыковки с «Зевсом», Первым Узлом перекачки, ещё полсотни километров, работы планируется завершить за два года. Передовая бригада монтажников Хулио Арренаса перевыполнила план прошлого года на тридцать процентов…
Да, когда открыли Т.О.Т., или «эффект Фреймана», это и началось.
Кому она была нужна, эта Зона? Никому. Сотня-другая диссертаций, тысячи монографий, копошилась вокруг линии карантина несколько десятком международных исследовательских станций. Ни чёрта не выяснили. Песок, как песок. Диоксид кремния, чего тут нового? Ну, почти чистый кварц. Ну, ещё почти все элементы таблицы Менделеева в примесях. Ну, небольшое количество радиоактивных изотопов…
Много его, этого песка – хоть ешь.
Пока какой-то умник из «Фрейман текнолоджиз» не засунул песок в вакуум. И не облучил его подобием «солнечного ветра». Это случилось где-то на краю Карантина, кажется, на исследовательской станции Някимволь-33. И был шок…
Скачок напряжения вырубил все электросистемы на четыреста километров вокруг, до Югорского карантинного поста. Аппаратура международного космопорта «Печёры-2», сошла с ума, лунный челнок «Мэйфлауэр» болтался на орбите, сделав два оборота вокруг Земли, пока не отправили на вынужденную посадку в другое место.
Оказалось, что одна тройская унция[15] песка даёт почти столько же энергии, сколько килограмм урана при цепной ядерной реакции. Это тысяча стоваттных лампочек, работающих в течение года… открытие было шоковым! Песок из Зоны на 99,7 % состоял из чистого диоксида кремния. Под воздействием гелиево-водородной плазмы в вакууме он волшебным образом переходил в практически чистый кремний, так называемый «солнечный», который раньше использовали, как фотоэлектрический преобразователь, то есть солнечную батарею…
Очевидно, в этих самых белых кристаллах было ещё что-то, неизвестное науке, что превращало его в сумасшедший и бездонный источник энергии.
Даже первые робкие сообщения об этом вызвали обвал на биржах. В первый месяц лопались нефтяные, газовые и угольные концерны, президенты и вице-президенты сходили с ума, травились, стрелялись или бежали на тихоокеанские острова с чемоданами украденных денег. Казалось, человечество вступило в Золотой век, с дармовым нескончаемым топливом – и всё, история цивилизации изменится самым неузнаваемым образом. Но потом на энтузиастов пролился второй ушат холодной воды…
Всё потому, что Някимволь-33 находилась всё-таки в зоне Карантина: блокпосты стояли гораздо южнее и западнее, на Саблинском хребте. Когда первые унции песка, запаянные в герметичную оболочку, стали доставлять в лаборатории Большой Земли, все надежды рухнули.
Песок, вывезенный за пределы карантинной Зоны, оставался простым песком. Диоксид кремния… Или альфа-кварц, или кизельтур, или «горная мука», но всё равно – не более, чем материал, которым разве что посыпать детские площадки. И то вряд ли: негигиенично, тут только синтетический гравий.
Т.О.Т. – «ТвердоОбъемное Топливо» было, наверное, последней шуткой Зоны в отношении человечества; самой злой её шуткой. Песок терял все свои чудесные свойства там, за пределами пространства, которое породило его: как бы его не вывозили – наземным ли, воздушным транспортом. Угробили кучу денег, людей и техники. Поняли, бесполезно. Исследовать песок внутри Зоны было почти невозможно, а исследовать за пределами – бессмысленно.
И тогда появилась «Самотлор Дистрибьюшн Компании», со штаб-квартирой в Пхеньяне. И глобальный проект «ВАВИЛОН-2080»: построить из Зоны трубопровод на околоземную орбиту. Потому, что датчики на ракете, запущенной военными из Сосьвы, где сохранился практически нетронутый Зоной секретный космодром,[16] показали: твёрдообъемное топливо, тот самый аномальный песок, полностью сохраняет свои свойства, будучи перемещаемым вертикально, в космос. Правда, ракета взорвалась уже на двухстах километрах, от резкого повышения температуры – но суборбитальные крейсера «Максим Горький» и «Старски энд Хатч» до сих пор ходят на трёх унциях песка, «активного кремниевого концентрата», дремлющего в их энергоблоках, в своё время доставленного на орбиту в экспериментальном порядке – Т.О.Т. исправно сообщает этим монстрам гиперзвук, около 5000 м/сек.
Вот тогда за Зону взялись всерьез.
Байм, набрав нужную комбинацию на простенькой, желтоватой от старости, панели – он выбрал всё-таки тайский суп том-ям! – обвёл взглядом кухонно-бытовой модуль. Он знал его наизусть, мог бы передвигаться тут с закрытыми глазами, по шагам. Самое неприятное – за стерилизационным занавесом.
Санузел.
Если ты не пользуешься таблетками нуритина,[17] то это для тебя – самое важное место. Или одно из самых важных.
Впрочем, к нему он не привык до сих пор. С детства помнил это приятное ощущение вакуумного унитаза: сел, и уже ощущаешь ласковую силу, прилегающую к телу снизу – такое липкое, обволакивающее прикосновение; в теле делается легко, ты как будто паришь, отделяя от себя все остатки; ни запаха, ни звука, ничего – как ангел. И полная дезинфекция. Чисто. Красиво. Гигиенично…
Такие вакуумные санузлы сопровождали его с детского сада – собственно, более ранние времена он и не помнил.
А тут – всё тоже, но надо ухаживать за собой самому, брать в руку влажную гигиеническую салфетку и пусть аппарат всё утилизует, даже запах подавляется, но необходимость прикосновения к собственному обнаженному телу раздражала. Бесила. Отзывалась внутри брезгливостью. Байм держал руки под струей дезинфицирующей влаги до тех пор, пока не начинал пищать зуммер, возвещающий опасные перерасход воды… До самого конца.