Время АБРАКадабры

Тексты

Аристид Неро – Алесь Радзивилл

Мужчины расположились под большой аркой ресторана – отсюда сквозь зеркальное окно открывался вид на выраставшую перед ними громаду собора Нотр-Дам, а огни проносящихся машин оказались ниже уровня глаз и не отвлекали. Метрдотель, подвижный, полноватый – наверняка алжирец (Алесь поморщился) – приблизился. Выслушал заказ. Кивнул круглой головой ровно настолько, насколько это было нужно.

Аристид достал из внутреннего кармана френча темную Cohiba San-Valenso, через семь секунд ее кончик рухнул в хрустальную пепельницу, срезанный лезвием гильотинки.

– Серп… – задумчиво проговорил Аристид, провел отрезанным кончиком по полоске усиков, покачал бритой головой. – Знак Кроноса, сына Геи и Урана, не так ли, милый друг? Гея выковала серп для мести Урану, то есть Небу – а Небо сейчас косит нас, как спелые колосья… Вы так пристально рассматриваете эту вилку, что я начинаю думать, что пламенная Марика заронила в ваш ум нездоровые мысли о фаллосе!

– Да нет, – молодой человек скривил чувственные губы. – Как все-таки низко пал и опошлился Париж!

– Вы думаете?

– Конечно. Это мельхиор. Раньше везде сервировали столовым серебром… Так что вы хотели сказать?

Аристид раскурил сигару, слегка промяв ее в длинных тонких, с темным пушком на фалангах, пальцах.

– Ну да… Вы обратили внимание на скрипки? О, я вас умоляю… Переход от потенциальности к актуализации. По Каббале: Алеф – Троица в Единстве. Графически – напоминает Андреевский крест. А классический большевистский Пентакль – пять «А». Кстати, почему они с голой грудью? «А» – это проекция груди в человеческой фигуре. Но это опустим, друг мой… На самом деле то, что сегодня так эффектно преподнесла парижской публике мадам Марика… а по-другому доносить не имело и смысла, ибо публика, признаться, порядком пресыщена!.. конечно, глубокая суггестия… Но это было показательно. Заклание агнца в жертвенной моче… Так вот, все это, как ни странно, правда. Истина! Я сам замечаю на себе этот горький ветер перемен.

Метрдотель, бесшумно оказавшийся рядом, наливал в бокалы вино из длинногорлой бутыли, обхваченной крахмальным полотенцем. Алесь требовательно следил за каждым его жестом; вот напиток, источая слабый цветочный аромат – шабли всегда отдает цветами, – опустился на стол. Легкий кивок головы. Бутылка встала на поднос, в серебряное ведерко, и метрдотель исчез. Блюдо с ломтиками сыра таяло под куполом из серебра и хрусталя.

– …И дело не в банальном противостоянии Востока и Запада, ислама и традиционного христианства. Дело в другом. Ну, друг мой, попробуем?

Они отпили по глотку, смакуя; Алесь высказался:

– Это Petit Chablie La Chablisien, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года? Признаться, я люблю сорта более ранних годов… Немного кислит?

– Да, пожалуй, вы правы.

– А ратототан превосходен! Sic![4]

– Подтверждаю.

– Так о чем вы говорили, Аристид?

Бритоголовый посмотрел на собеседника с досадой и сказал, вибрируя сдержанной ревностью в голосе:

– Мой чудный Пяст, вы слишком долго смотрели на голых скрипачек… Они полностью уничтожили эгрегор вашего интеллекта. Неужели их худые зады вам понравились?

– Отнюдь.

– Ну, тогда я удовлетворен. Видите ли, мой сладкий Пяст, приближается смена эпох. Двадцатидевятилетний цикл Сатурна – тысяча девятьсот двадцать четвертый, пятьдесят третий, восемьдесят второй, две тысячи одиннадцатый… так?

– В восемьдесят втором моя маменька зачала меня в номере «Рица», – улыбнулся молодой человек. – Откровенно говоря, это был тогда такой сарай…

– Да, вы совершенно правы. Так вот, цикл Сатурна. Большие перемены. И шестой цикл Превращения Бога по Абракcасу. Египтяне жили в первом. Гексада стала явью, круг действительно замкнулся, сколько бы Марика ни пугала добрых парижан своим громоподобным «Merde!» Я все думаю, кто придет на смену?

– Очевидно, цивилизация андрогинов.

В тишине ресторана плавали тени – от серебряного ведерка с бутылкой на серебряном же подносе. Или он только притворялся серебряным, как и собеседник Алеся – спокойным? Большие окна молчаливо сохраняли мелко искрящую темень. Листья роскошных олеандров отгораживали их от остального зала, образуя подобие Гефисманского сада.

– По крайней мере, не цивилизация простейших пожирателей женщин, – Аристид тонко усмехнулся, губы – ниточкой, усики – арифметической дробью, в числителе – сарказм. – Ибо этот круг точно закончен. Женщина стала товаром бесповоротно, ее оседлали и укрыли вакуумной упаковкой. Идея иудеохристианства о непорочном зачатии сыграла дурную шутку: мужчина из этой схемы устранен, женщина уничтожена, остается… что? Пустота.

– Значит, снова, как в четыреста тринадцатом, соберется Эфесский Собор и вернет Деве Марии ее изначальный облик Артемиды.

– Боюсь, что нет, мой друг! Никаких соборов. Будущее уже стучится в двери. Что будет с Европой, понятно: как некогда Рим убежал в Византию, растворившись в ней, так и соединенные штаты Европы убегут на север. Новая Византия – Дания, Швеция, Норвегия. Южный этнос туда не пустит банальный северный климат. Но вам придется, милый мой, расчищать снег с крыши.

Поляк поежился.

– Да, это ведь на широте Сибири? Или я что-то путаю… В России всегда много снега.

Аристид отпил еще вина. Вилочкой поддел ломтик сыра, полюбовался переливами его цвета – от янтарного к коричневому.

– Восток образует халифат на том месте, где мы с вами сейчас пьем шабли. Думаю, шабли от этого не пострадает: ислам благоволит туризму. По крайней мере, сами они это не выпьют! Но я боюсь прихода Третьей Силы. Она сметет и ислам с его бородатым карлой, и недоеденные остатки византийства. Кто это будет? Кто будет Третий?

– Иудаизм. Не иначе, – рассмеялся поляк.

Аристид скривился, как будто на дне бокала обнаружилась касторка.

– О! Не смешите меня, мой друг… Это синайская песочница для кучки слепцов с медными семисвечниками и потными лбами? Это нудное мочеиспускание вечных истин? В иудаизме есть только одна здоровая сила – Каббала, но и она опошлена западными перебежчиками. После того, как каббалисткой стала Мадонна, можно открывать дискотеку под Древом Сефирот… Нет, иудаизм сам себя разменял на медяки. На этом куске суши, где плачут дети Вечного Жида, уже ничего не вырастет. Даже ливанский кедр – и тот хорош только для их гробов… да, пожалуй, для искусственных фаллосов в секс-шопах. Что у нас остается? Латинская Америка – это мешок с дерьмом, коммунистами и какао-бобами, однако он завязан туго, а плод, который перевязан… тоже пустое.

– Китай? – предположил Алесь – Мощная эманация конфуцианства…

– …запутавшаяся в собственных сандалиях, – закончил за него Аристид. – Китаец, встав с утра, думает, как брать мотыгу: по-даоссски или согласно учению Кон-цзы? Боже мой, оно закончилось, как только Лао-цзы исчез на окраинах Поднебесной, оставив начальнику пограничной стражи Книгу Перемен… Конфуцианство само стреножило себя, замкнувшись на своем континенте и отрыгнув в Европу только чай, порох, книгопечатание, мандариновое дерево и монголов. Его бег остановлен. Япония? Синтоизм – несерьезно. Детская игра в самураев, kazaky-razboyniki… Сплошная сакура и гейши. У Тарантино в «Убить Билла» получилось куда как лучше, и то его меченосных женщин обучает не японец, а китайский мастер, обратите внимание! Как сказала бы наша Марика, Япония – это не более чем посткоитальная вагина восточной Азии, опустошенная второй мировой и конвейерной сборкой «тойот» по системе «канбан». Нет, мой дорогой, ждать мессии нам надо только в стране варваров. В России.

– Они умеют ждать, согласен. Там сначала выпьют, потом закусят, потом выпьют еще, – поляк на этот раз подавил зевок, – а потом пойдут клянчить на новую бутылку. Все их непроснувшиеся джинны – в бутылках. Водки.

– Но вы упускаете одну деталь…

Аристид хитро улыбнулся. Возникшего метрдотеля он обратил в прах одним движением руки и, обнажив худое, жилистое, словно выкованное из стали запястье, сам налил вина им обоим.

– Там могучий Север, – задумчиво протянул он, – Дремлющая Арктогея, Белое Царство. Но боюсь, спать она будет еще очень долго! Есть другая сила. И я вам ее назову.

– Кто же?

– Цыгане… – смакуя это слово и последовавший за ним глоток вина, ответил Аристид.

Поляк расхохотался, чересчур громко для аристократа, и заметил, что сидевшая за боковым столиком с бокалом светлого перно молодая женщина в струящемся красном платье обернулась на них. Она была почти скрыта ветками растений, хорошо видны только черные волосы, ниспадающие кудрями на плечи. И еще поляк заметил, что туфли красавицы небрежно валялись сбоку стола, показывая белую набойку каблука, а босые ступни женщины, изящные и вылепленные, как лучший кубок Челлини, покоились на синем ковре. Кажется, она с наслаждением шевелила голыми пальчиками! Она отдыхала.

– Вы меня рассмешили, Аристид! Поздравляю.

– Ничего смешного. Смотрите шире: мы имеем практически многомиллионное войско, рассеянное по всему миру. Мы сварены в нем, как в бульоне… Причем это общество со своими законами, уставом, нравами. Говорят, что закон не вокруг цыгана, закон внутри него! Легче попасть в Исламский университет Аббасидов, чем стать своим в цыганском таборе. Помните Сервантеса, «Цыганочку»? Героиня Сервантеса ведет себя совершенно логично, заявляя, что поначалу молодому человеку следует два года прожить в таборе, не прикасаясь к ней, и только после этого «испытательного срока» будет сыграна свадьба. Вот так-то вот – ДВА ГОДА!

– Это все равно останется на вашей совести, Арис…

Видимо, его друг взволновался, ибо он вдруг цепко схватил поляка за локоть и этим вынудил оторвать глаза от покачивающейся ножки (черноволосая женщина закинула ногу на ногу), но, устыдившись своего порыва, руку отнял. Алесь уже допивал вино.

– Может быть, может статься… Цыгане – это ведь наследники индийской культуры, наверно, самой древней после Египта. В принципе, все это вышло из долин Тигра и Евфрата. Они недооценены. Вы знаете, мне снился сон… Что родилась великая Цыганская Царевна. Собрала свой народ и… И куда мы с вами будем бежать, милый мой?

– У цыган повелевают мужчины, – заметил поляк.

– Да, это так… но пока не родилась Великая Волшебница. Мы судим о них в соответствии с привычной картиной мира, не допуская чуда до этих несчастных. Но помните, как у Екклезиаста? «Чудо пробуждает в человеке кротость, которая сразу пожирается зверем желания».

Там, наискосок, произошло движение. Как-то неслышно вдали проплыли по воздуху каблуки и тонкие их ремешки: черноволосая удалилась, держа обувь в руке. Интересно, какая у нее машина? Mercedes Brabus? Jaguar? Или Ferrari…

Аристид, странно кривя губы, движением подозвал метрдотеля; тот явился уже с золотым карандашиком. Не разжимая рта, бритый показал глазами на столик и обронил:

– Кто?

– Венгерская баронесса Кариаки, джентльмены. – Они увидели лишь блестящую макушку метрдотеля, но не его глаза. – Инкогнито.

Конечно, никакой благодарности не последовало. Через несколько минут мужчины спустились по лестнице к белой машине. У самой дверцы бритый Аристид вдруг повернулся и положил сухую ладонь на щеку поляка. Ласкающе провел по его пухлым губам, нежному подбородку – рука упала, Аристид глухо пробормотал:

– Вас погубят женщины, дорогой Пяст… Хвала Господу, что это была не цыганка. Вы хотите еще вина? Да? Отлично. Мы закажем его в номер.

Белоснежный «бентли» рванулся по набережной в сторону Сен-Мишель. Париж, сочный и густой, как настояший фондю, и ароматный, как луковый суп, сырно светящийся небоскребами Дефанса, с торчащей в его горле рыбьей костью Эйфелевой Башней – Париж, раскрашенный ночью в маргариновые и синюшные цвета, примирял всех. И меньше всего думал о том, что два человека, собиравшиеся этой ночью, как обычно, погрязнуть в грехе, коснулись удивительной тайны – великой и кровавой. Тайны, которая очень скоро затронет их самих. И несравненно более жестоко.

В то самое время, как метрдотель-алжирец провожал горящим взором мелькнувшую за гладью окон «белую рыбу», шепча своими большими, вполне по-галльски оттопыренными, но с нефранцузской синеватой каемкой губами страшные проклятия и этой «рыбе», и двум живущим в ее чреве педикам – уж педиков-то метрдотель различал мгновенно! – примерно за триста метров от него, негодующего, двое полицейских Речного департамента Центрального комиссариата полиции, ругаясь вполголоса, орудовали рычагами хитроумного устройства, укрепленного на небольшом патрульном катере с оранжевыми боками и синюшным, трупным огнем бортовых маячков. Происходило это на Сене напротив вокзала Аустерлиц, у Парка Скульптур под открытым небом, мягким зеленым подолом огибающего набережную Сен-Бернар. Свет рекламных щитов здесь не бросался на реку с яростью желтого зверя, мощные искатели-прожекторы освещали только топчущиеся у борта и жалко плещущие волны, а членистая, ярко-желтая рука японского робота, укрепленная на катере, все хватала в воде ускользающее нечто. Ему помогали две крепкие волосатые мужские руки, орудующие обыкновенным багром, не изменившимся за многие века.

– Вот она, дерьма кусок! – сипло сказал старший полицейский, самоотверженно кладя на фальшборт свою печень, расширенную от ежедневной порции красного.

Печень молчала, но отчаянно скрипел о железо мокрый прорезиненный плащ. Наконец робот сонно загудел и начал подымать из воды нечто, белеющее в свете прожекторов, белеющее отчаянно, мертвенно и поэтому неразличимое. ЭТО было свалено к ногам полицейских, обутых в грубые ботинки итальянской Noldi, шьющей свои чудовища в Турции. Но ОНО не рассыпалось по решетчатому поддону палубы, как серебристая треска или сельдь, а замерло бесформенной кучей. Младший молча защелкал кнопками, возвращая натруженные руки робота в резиновые рукава, старший швырнул в угол багор, как использованную зубочистку. Первый дал резкий, прорезавший ночную тишину вопль электросигнала-сирены и повернул большое, совсем как у старого автобуса, рулевое колесо. Катер, дрожа и пошатываясь, словно ошарашенный зрелищем, представшим на его палубе, совершил полукруг в маслянистой воде – почти на сто восемьдесят градусов – и автопилот, послушно приняв команду, повел рассекающую негромкие волны машину к одной из стационарных стоянок речного патруля.

Оба закурили, стоя у надстройки рубки, большие и неуклюжие в мокрых плащах: несмотря на духоту, приходилось их носить, ибо сырость реки проникала в каждую щелку, промачивала все, даже части тела меж пальцами ног, делая их вонючими. Они только не носили на реке кепи: форменный головной убор сдавливал, мешал. Младший курил лицензионные Dunhill без фильтра, а пожилой – ароматные немецкие Kabinet.

Оба если и смотрели на белеющую груду на корме катера, то мельком. А если что их и удивляло, так это белая кожа неизвестной женщины; Сена любовно придает своим трупам всегда один и тот же серо-синюшный оттенок уже на второй день пребывания в ее гостеприимных водах.

– М-да, а голову ей небрежно откромсали, – заметил молодой, сплевывая за борт. – Мясницким типом, да?

– Ну, – откликнулся напарник. – Слушай, ты лучше скажи: правда, что у Лунь Ву на киске три больших бородавки?

– Натурально. Клер видел.

– Твой Клер соврет, недорого возьмет…

– Ха! Он спорил.

– Показала?

– Смотри, а титьки у ней так и торчат, – заметил молодой, то ли в тему сказанного старшим, то ли совсем наоборот, – наверно, ее того…

Старший хмыкнул, небрежно скользнул глазами по останкам:

– А спицы вязальные, старые. Такие у моей бабки были. Ты смотри, как они ей титьки проткнули – строго крест-накрест.

Младший кивнул. Ни он, ни его напарник не были жестокими людьми, но в полвторого ночи на сырой, холодновато щупающей туманом Сене говорить просто больше не о чем.

– Еще живая была, вот и торчат. Да, у этой, помнишь, которую мы подняли с реки у Лебяжьего острова, башка чисто была срезана, правда? Как бритвой.

– Ну… похоже на то. Бодри говорил, что профсоюзы добились нашим девятипроцентной прибавки, слыхал?

– Слыхал. Но это только по Иль-де-Франсу, он нажал там на кое-кого… Она азиатка, как ты думаешь?

– Да ну нее… Черт ее знает! Слишком смуглая.

– Это у меня кормовой фонарь так фонит. Пленка уже выцвела.

– Да нет, похоже… Ты вещи проверил?

– Разбежался! – Молодой зевнул; приближался пластиковый причал, оранжево-голубой щит Police Fluvial[5] и стоящий на спуске от набережной Сен-Бернар желтый Renault Megane Combi, похожий на беременного таракана, с золотистым светом внутри. – Пусть Ву проверяет…

– Черта с два она проверит. Видал, там уже трупники подъехали? Сейчас запакуют в мешок, прокурорские этим займутся. В морге.

Все, собственно, произошло так, как и предсказал старший, умудренный опытом. Обезглавленное тело с фрагментами юбки и нижнего белья и без каких-либо следов ранений, кроме воткнутых в него спиц, принадлежавшее женщине в возрасте предположительно тридцати-пятидесяти лет, было бесцеремонно разложено на резиновых ковриках, сфотографировано несколько раз, изорвано в нескольких местах контрольными пробами кожи и мышечной ткани, а потом запаяно в хрустящий черный пакет. Санитары-арабы, освещая темноту своими белозубыми улыбками, как фонариками, задвинули носилки с телом в фургон «ситроен», и тот уехал, сердито ворча дизелем. Пока полицейские топтались у открытой дверцы легкового автомобиля, сидящая в нем дежурный следователь запаковала файлы полицейского архива, отправила с ноутбука копии в департаменты и округа, своему начальству, и спросила устало:

– Посторонние предметы, пулевые ранения, фрагменты колющих?

– Не было, – хмуро обронил старший.

Лунь Ву было около тридцати, и была она наголо бритой – череп правильной формы в свете лампочки салона отливал марганцевым оттенком – с колечком в правой ноздре невысокой китаянкой с очень большими бедрами и жилистыми ногами, обутыми в ремешковые босоножки. Большой голый палец с квадратным двухцветным ногтем торчал вперед, как торпеда, а символические, узкие полоски очков без оправы перечеркивали ее лицо артиллерийским прицелом. Ву сидела в машине, одетая в черную клочковатую юбку и неряшливую рубаху, ее бледные пальцы молотили по клавишам.

– Завтра распишитесь в сдаче, – подытожила она. – И не рассказывайте, что у нее был при себе миллион золотом, принадлежащий русской мафии! Пока, ребята.

– Мадам Ву, – заметил старший, – а правда, что бородавки – это круто?

Китаянка в плоских очках, острые груди которой рвали светлую ткань рубахи, смерила его взглядом и почти босой ногой нажала на педаль газа.

– Если только не на заднице, придурок! – ответила она. – Тогда это геморрой… Пока, мальчики!

Красный «Меган» умчался по набережной Сен-Бернар, скользнув в тень скульптур Музея под открытым небом, подсвеченного разноцветными прожекторами. Младший сплюнул на асфальт окурок, а старший наклонился и что-то поднял с серой плиты.

– Что? Нашел миллион русских копеек? – издевательски поинтересовался старший. – Поехали. Надо пройти еще раз до Лебяжьего, может, кого снова поднимем…

Молодой задумчиво вертел в руках небольшое колечко из какого-то светлого, красноватого и по виду очень недорогого метала. Бронза, что ли?

– Что за дерьмо ты там собираешь, Эррен?

– Так. Кольцо.

– Откуда оно взялось? Из задницы у нее, что ли, вывалилось?! Пойдем.

– Ага. Тут же коврики лежали…

Пока они спускались по ступеням каменной лестницы, возведенной здесь еще при Георге Османе, чтобы удобнее было полоскать белье, младший крутил в пальцах кольцо. Наконец они зашли на катер; младший, становясь к пульту, заметил:

– Слушай, я вспомнил! Такое же было у той, у которой голову бритвой… Помнишь? Только в кулачке.

– Ей что, тоже скальп с живота сняли? – осведомился старший.

– А черт его знает… Но кольцо было.

– Ладно тебе. Смотри, как китайчонка взъелась насчет бородавок, а? Выходит, я должен Жоздри пять евро?! Ах, каналья… Ты Клеру скажи, что он может спорить наверняка.

Разговоры затихали. Патрульный катер шумно уходил вниз по Сене, к Лебяжьему, пропадая и из власти огней, и из нашего рассказа.

        Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 0904323-2123429898-p255_confidential_reports

Строго секретно. Оперативные материалы № 0-895А-8897986

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Отдел радиоперехвата

Перехват телефонного разговора в рамках операции «Тетрада»

Париж, Авеню Шампобер, 014607-5303 – Новосибирск, 523-97-77

Фигуранты: Майбах – Пилатик

Перехват 0:45–5:32

Начало устойчивой связи: 0:54

– …Вы что-нибудь можете без меня? Сделайте ему рожу сзади, и все! Извини, Эрастик, приходится отвлекаться. Ну, и как там у вас погода?

– Тепло, но дожди пошли.