Ричард Ди Грэй

Глава

Вступление

Опершись о стену в пещере, я спиной провалился в темноту. Не знаю, сколько прошло времени — может, секунда, а может, вечность.

Очнулся в каком‑то ущелье. Слева и справа высились скалы разной высоты и размера, а между ними торчали какие‑то мелкие деревца. Пахло дымом и пылью. В воздухе слышался знакомый запах… Точно, кровь! Я когда‑то был охотником, а этот железный запах ни с чем не спутаешь, так просто не забудешь и не пропьёшь. Альдегид в крови действует на хищников как магнит: по этому запаху находят раненых животных.

— Валить отсюда надо к чёртовой бабушке! — струсил я про себя.

Ущелье‑поляна в ширину была метров сто, не больше, а само ущелье заканчивалось — не знаю где. Туман, густой туман, я бы сказал, какой‑то желтоватый, с преломлением тусклых лучей, словно вязкий кисель, висел плотным полотном. По ощущениям было либо раннее утро, либо закат.

Кругом лежали тела людей и лошадей в немыслимых позах. Из некоторых тел торчали стрелы, копья… Стрелы, копья? Чёрт возьми! Где я?.. Наверное, сон. Начитался опять до одури. — Во, придурок.

До этого…

Мне 53 года. Всю свою нелепую жизнь прожил на Южном Урале, в Башкирии.

В начале 90‑х отслужил на флоте в городе Севастополе, 30‑я дивизия надводных кораблей, на ракетном крейсере «Адмирал Головко». Потом произошёл делёж флота, следом — обман с ваучерами.

Мы, моряки, просили начальство выдать нам положенные ваучеры. Начальство ответило:

— Там получите, дома.

Вернулись домой… «Там» ваучеров не дали, сказали:

— Надо было там, на флоте, получать.

— Ну, сука рыжая! Технично‑красиво всех нае**л, — завистливо, с восхищением подумал я.

(От автора: рыжий — один из молодой команды реформаторов Ельцина.)

Ну, тогда я тоже буду… э‑э‑э… коммерсантом.

Долго рассусоливать не буду. Короче, я торговал, строил, разводил кроликов (и тех, и этих), даже свиноферму держал. И эдак прошло 25 лет…

Построил здоровенный дом в Башкирии, продал, вскоре купил дом в Крыму и осел… Или осёл — как вам нравится, так и пусть. Ремонтировал дом, строил теплицу, читал книги, играл в PlayStation 4, как и все люди моего возраста, уважающие себя. Деньги были, накопления. Ну и я нашёл себе непыльную работу, где нужно было ставить печать и подпись.

Я рукастый: отец поднатаскал. До флота занимался единоборствами, да и после службы не забрасывал долго.

Отучился в техникуме пищевой промышленности (по настоянию родителей), позже учился в экономическом институте, получил дополнительные образования (курсы) по строительству и многим другим, на мой взгляд, ненужным профессиям.

По молодости был драчун страшный. Имею в виду драчун от слова «драчливый»… Не в смысле «дрочливый», а… Ну, вы поняли.

Пролетели несколько лет жития в Крыму. Всё настое… О, решил съездить на родину, в Башкирию. Как говорится, «людей посмотреть — себя показать».

Раньше я любил охотиться, рыбачить: ездили с друзьями с ночёвкой — красота. Лазили по горам, пещерам. Теперь нет друзей. Один умер от рака, второго раздавило в автобусе встречным КамАЗом. А другие… Хм… Другие, так те остальные — просто друзья, товарищи‑собутыльники.

Ну дык, о чём я? Решил съездить в Бурзянский район, посмотреть Капову пещеру: всю жизнь хотел туда попасть, посмотреть наскальную живопись древних людей. Всегда было интересно, где они фломастеры брали))).

В общем, добрался я туда, записался на экскурсию, отстал от гида (потянуло по маленькому, и не знал, где можно было приткнуться), споткнулся обо что‑то и спиной потащился назад… Вот так и провалился хрен знает куда.

Глава 1. Попал

Хотелось пить. Сильно хотелось. Нос и рот были забиты пылью и какой‑то дрянью, на вкус — типа известняка, что ли? Я громко чихнул, и так раз десять подряд. Глаза неимоверно щипало, а после чихов полились слёзы. Я напряг горло и каркнул.

— Боже! — подумал. — Я ворона!

Пипец… Да не‑е, это не сон, раз в горле першит и саднит. Ну конечно, если это не с похмелья. Может, храпел всю ночь, горло надорвал? — Пьянь болотная, — оскорбил я сам себя мысленно.

Решил взглянуть на свои… э‑э… крылья тогда, что ли?

— Не‑е, — обрадовался я, — это руки! Тощие, грязные руки. Руки паренька, не девчачьи. Хоть и худые, но крепкие.

Кашлянул смачно — из горла вылетело облако пыли с какими‑то ошмётками непонятной грязи. Выругался витиевато. Получилось дискантом, с петушиным переливом… Прокашлялся на всякий случай.

— Пипец! Наконец‑то я сказал нормальным голосом. Ну как нормальным… подростковым.

Стоял я на карачках; до этого лежал лицом в густую серую пыль.

— М‑да, — протянул тоскливо. — Голос ломался, значит, мне лет шестнадцать‑семнадцать… наверное.

На всякий случай заглянул в штаны (мало ли).

— Я пацан! — прокукарекал я. Видно, ещё пыль в горле мне финтифлюшки с голосом выделывает.

Штаны были на мне простые, коричневые… типа лён, наверное, или что‑то вроде. Короче, тряпочные. Подвязаны ухоженным чёрным ремешком, потёртым, но с вставками по всему поясу — сантиметров по десять расстояние между ними.

— Серебряные! — догадался я и утвердительно качнул своей немытой башкой. Вставки ромбические, гранёные; размах по кончикам — где‑то полтора сантиметра каждая. На ромбиках какой‑то герб, типа вьющегося цветка.

Рубаха серая, с небольшим стоячим воротником. На груди посередине — разрез, но выше пупа, и связан тремя тесёмками… голубыми. — Что за безвкусица! — Какая‑то вязь вышита на левой стороне груди тем же цветом. Рубаха тоже была подпоясана ремешком, но без вставок, на выпуск — выше колен, ниже пятой точки.

На поясе, сверху рубашки, висел в ножнах не дешёвый кинжал, украшенный синим камнем на навершии (смахивает на сапфир, но фиг знает). Рукоять обтянута чёрной кожей. Гарда прямая, цвета серебра. (Память охотника с прошлого тела заискивающе давала инфу.)

Ножны были отделаны серебряными элементами — тот же герб. Потянул кинжал из ножен. Хм, ничего себе железяка: лезвие сантиметров тридцать, рука в эфесе лежит по‑домашнему (под мою тушку делали?), по лезвию змеится тот же цветок.

Провёл рукой по голове… Шишка, слабо кровит. На голове… на голове нет ничего. Кроме коротких жёстких волос.

— Нет ничего, — я имею в виду: ни шляпы там, ни железного ведра… то есть какого‑либо шлема.

Ноги. Серые полусапожки из кожи. Нет, не серые — коричневые, но видно, качественные. Пыль… серая пыль. Присел, разглядывая обувь.

— Да‑а, — промямлил я, — ноги‑то мёрзнут.

Сделал шаг. Так‑то удобные. А то, что замёрз, — так лежал, наверное, неудобно: кровь плохо поступала, затёк…

— Твою дивизию… — снова выругался.

Пить. Надо попить… и жрать хочу.

Начало смеркаться довольно быстро, и холодать. Зубы устроили пляску, танец с саблями какой‑то… М‑да…

Рядом лежал труп (тело было человечье), одетый в кожаный прикид с нашитыми металлическими блинами‑кругляшками и полосами…

— Металлист настоящий, из девяностых, — резюмировал я.

Возле тела лежал круглый шлем с полоской, закрывающей нос, — догадался я. Из‑под мертвеца выглядывало горлышко бурдюка. Не до брезгливости. Подошёл, чуток приподнял его плечо и выдернул сосуд…

— Бля, дырявый!

Сплюнул гадостью изо рта, огляделся. Чуть дальше лежал то ли конь, то ли кобыла… с седлом. В груди торчало древко типа маленького копья. Конь молчал.

— Мёртвый, — догадался я.

К седлу было приторочено одеяло, две сумы перекинуты через круп. Пошарил я в сумке — и, о, бинго! — бурдюк. Зубами открыл деревянную пробку, выплюнул и жадно начал пить. Пил жидкость и хмелел.

— Это типа пиво, что ли? — густое пойло с горчинкой. Отыскал пробку, заткнул.

Радостно рыгнув, продолжил мародёрствовать.

Быстро прошмонав обе перемётные сумы, обнаружил: завёрнутый в тряпицу кусок вяленого мяса — ну, грамм примерно полкило; лепёшку (типа нашего лаваша) и кругляшок… шарик…

Опасливо обнюхал его, лизнул на всякий случай.

— Лук! Местный, — жизнерадостно констатировал я.

По ходу мародёрствования я рвал зубами жёсткое мясо и глотал его, не разжёвывая, запивая густым пивом. В животе подозрительно заурчало и стало давить на клапан… М‑да, не обосраться бы.

Тут же, в маленьком мешочке, нашёл я три вещи: камень, типа мох (что за дурак мох таскает с собой?) и железку — плоскую железяку. А‑а‑а, догадался я: это огниво. Свезло. Быстро всё накидал обратно в сумку, потянул с коня их.

Сумки были соединены между собой широкой кожей (ну понятно: это чтоб перемётные сумы с жопы животного не падали). Повесил себе на левое плечо.

Оглянулся, осмотрел вокруг землю, увидел здоровый медный поднос.

— Да, — согласился я, — тут ему самое место.

Я не задумывался, откуда здесь поднос; мало ли, может, вообще это медное зеркало. Читал где‑то, что зеркала были за счастье в такие века. Может, возят воины с собой бриться? Оглянулся я на лежащего…

— Не‑е, — мотнул я головой. Морда была небрита… у коня тоже.

— Поднос это!

Снял сумы с плеча. Протёр рукавом спину подноса — он не засверкал.

Туман и темнота с ужасающей скоростью надвигались, ещё и холод, этот проклятый холод. Нашёл обломок копья, сунул его в сумку и тихонько потрусил вправо, в сторону небольшой скалы: где‑то посредине я заметил выемку, углубление, ну, если хотите, — полупещерку. Немного посветлело. Глянул вверх, увидел свинцовые тучи, трусливо убегающие за скалы, и вылезшую на небосвод местную луну. Луна как луна, только не как наша: нет на ней нарисованной мордашки, больше похожа на серый мячик для гольфа.

— Млять! Одеяло!

Резво развернулся и галопом поскакал к знакомому коню, рывком выдернул рулон — ремни треснули и уступили моему напору. Взвалил на то же плечо, где и сумки, и рванил к примеченной скале. Позади протяжно услышал многоголосное «У‑у‑у».

От неожиданности я тихонько пукнул. Это почему‑то придало мне храбрости, и я стал карабкаться на скалу. Перед этим поочередно закинул в проём одеяло, поднос и сумки.

Скала была немного пологой; правда, перед самой пещеркой пришлось изобразить альпиниста.

Пещера была не более двух метров в глубину и метра трёх в длину (как бы ночью не вывалиться наружу). Какие‑то булыжники валялись тут и там; из них выложил подобие ограждения у наружной стороны. Ну, чтоб было на всякий случай, мало ли что.

Под голову — сумки, одеяло на каменистый пол, улёгся, другим концом накрылся и… затаился.

— Какого хрена спать? Кругом враги… наверное.

Кругом выло, чавкало, шипело. Пир у них. Вон сколь мяса халявного.

Со временем устал бояться и храбро ушёл в гости к Морфею.

Конец 1‑й главы.

Глава 2. Утро

Утро встретило меня неласково. Коварный луч от местного светила ударил мне в левый глаз, потом пошёл поганенький, мерзопакостный дождик — слепой дождь, как у нас на родине называли. С подвыванием я вытащил из‑под правой лопатки острый серый булыжник, впившийся в мою многострадальную тушку. Я, как волк из «Ну, погоди!», швырнул его вниз, в ущелье, и вдогонку пригрозил кулаком. Каменюка гулко ударилась о твёрдую землю, вспугнув какую‑то птицу, похожую на пёстрого шута с бубенчиками на шляпе. Там и правда я заметил бубенцы — только без шапки.

— Да‑а, — квакнул я по‑жабьи (блин, во рту что‑то липкое, мешает квакать… тьфу, говорить), — сплюнул. Вывалился какой‑то слизняк (это животное из моего рта пещеру организовало, мерзость). Потянулся за бурдюком, тряханул:

— Есть ещё порох в пороховницах и ягоды в ягодицах, — с умничал я (зачем‑то вспомнил Тараса Бульбу; правда, ягод там вроде не было).

Прополоскав рот, глотнул раз, и ещё раз, и ещё… Хорош, вдруг не найду больше, а бухло‑то нормальное.

Пошарил рукой справа, с угла моей временной квартиры, вытянул поднос. Ещё раз тёр его, но уже краем шерстяного одеяла.

— Заблестел тазик, — улыбнулся я.

Поставил поднос возле входа пещеры наискосок, чтоб луч света ударился о медь и полоснул меня по новому лицу.

— Хочу знать, с кем я буду иметь дело, — глядя в медь, — вдруг не понравлюсь, тогда… о как!

На меня смотрело пареньковское лицо, довольно симпатичное. Короткие стриженные русые волосы; лицо чем‑то напоминает Леонардо Ди Каприо в юношестве, но плечи шире, и взгляд — пронзительно устремлённый, немного смущённый, но из‑под лба чуть угроза мелькает… Эх. На вид я выгляжу лет на семнадцать!

Но!

Глаза синие, как небо.

— Бляя, в кой‑то век проживу жизнь новую, без дурацких двух родинок на щеке!

В общем, я влюбился в поднос.

Много времени спустя, то есть сразу, решил, что надо осмотреть себя с разных ракурсов, чтобы в разных ситуациях я знал, как выгляжу. Закрепил поднос на стене пещеры между двух выпуклостей, встал… Не‑е, я встал и глянул в поднос.

— Ну‑у… — промямлил, — сидя выглядел круче. Рост — рубль семьдесят где‑то, метр семьдесят. Вес… э‑э‑э, ладно, семьдесят тоже.

Ясно. Делом пора заниматься. Выкинул поднос в «окно».

Через «окно» дуло — конечно, на всю стену.

Снял с пояса кинжал с ножнами (вдруг сломаю), сунул в мешок, достал огрызок копья и тихонько стал сползать из своего укрытия. Нащупав левой ногой приличную опору, отпустил руки и мягко приземлился; лететь было не очень далеко — сантиметров двадцать. Пригнулся (тело молодое, гибкое, послушное), растопырив руки; правую руку с огрызком выставил угрожающе чуть вперёд. Медленно (раскорячив задние ноги) стал двигаться к трупам. Сбоку, наверное, я был похож на беременную бабу или на не дошедшего до туалета.

Перед небольшой акацией (так я обозвал про себя колючий кустарник) присел. Местное рыжее светило озарило поле боя редкими скудными лучами. Взору предстала картина… За ночь невиданные звери (не знаю вообще, кто они и кто меня вчера напугал своим дурацким «У‑у‑у») растерзали тела.

— Ё‑моё!

Недалеко от меня лежало шесть воинов; вчера вечером я не заметил, что из‑под крупа лошади торчало тело солдата, голова была под…

— Раздавлено, — резюмировал я.

Солдат тоже был одет в чёрную потёртую кожу, но без защитных блях. Валялся небольшой меч — хороший или плохой, я не разбираюсь. Взял рядом щит. Щит я поднял и после долгих манипуляций присобачил себе за спину. Присел, его же мечом срезал с трупа (всадника без головы) кошель и небольшую деревянную флягу. Литровую, вроде. Подумалось почему‑то: как же солдат бился с флягой на боку? Она же мешает, бьёт по ноге?

Покрутился кругом (ножик бы найти). Чуть дальше, у тропинки слева, из‑под куста торчали ноги. Подошёл. Точно, ноги. Потянул, вытащил ноги по пояс; остального нет, но в ноге торчал нож!

— Во дурень! — удивился я. — Разве так нож носят?

Пустые ножны для кинжала не стал в пыли искать, так что нож сунул за пояс.

И тут я разглядел остальные трупы возле меня… Разорванные животы (как будто оборотень какой драл), объедены носы, частично пальцы; у всех рот без губ. И всё это жутко воняло.

— Бляяя… — и биться сердце перестало. Меня знатно вырвало на ближайший труп. Из носа пошёл фонтан с кусочками вчерашнего вяленого мяса. Тут придавило мой задний клапан; я рывком сорвал с себя ремешок, спустил штаны и прокашлялся задним местом.

От моего действия всполошилась стая ворон, отлетев подальше и облаяв меня своим карканьем. Вздрогнул, почувствовав на себе взгляд. Совсем рядом сидел здоровенный ворон — на лбу моего вчерашнего «знакомца» (который меня «угостил» бурдюком пива).

Птица размером чуть меньше собаки меланхолично разглядывала меня. Чёрный как смоль.

— Красивый, зараза, — подумал я.

— Сам ты зараза! — подумалось мне, будто ответил мне ворон. Сложив крылья за спину, эта птица деловито клюнула в глазницу воину, потянув за какую‑то жилку, и неприятным хлюпом вытащила глазное яблоко. Важно подкинув его вверх, поймала и проглотила. Глянув на меня правым красным глазом (типа: «А ты так можешь?»), смачно каркнула и взмыла в небо, блеснув иссиня‑чёрным крылом на свету, и важно свалила за скалу.

— Сволочь! — зло выругался я. — Всяко полетит всем рассказывать, что я тут по трупам шарю и мешаю пировать. (Ну мало ли? А вдруг?) Всё‑таки мир не мой, непонятный, и как тут и зачем — не знаю. Сваливать надо.

Прошёл чуть дальше, нашёл кинжал, снял с трупа ножны, опоясался. Тут же поднял узкий короткий меч, засунул за пояс. Нечаянно пнул железный мяч, отбил большой палец.

— Ах ты ж сука!

Мяч оказался головой в круглом шлеме, больше похожим на глубокую тарелку. Голова весело подпрыгнула два раза, шлем слетел — и о‑о‑о! Это мне нужно. Подошёл и стянул с головы подшлемник — тёплый. Забрезговав (вдруг хозяин бошку не мыл?), вывернул его наизнанку и напялил на себя. Наверное, я сейчас похож на бомжа. Это меня рассмешило. Мир чужой, всё пригодится, а трупам ничего уже не надо.

Стал обходить тело за телом. Из шестнадцати воинов двенадцать были обычными вояками (это по одёжке и по снаряжению видно): одинаковые мечи с простыми деревянными ручками, копья; у четверых — луки.

Все бойцы были одеты примерно одинаково: чёрные кожаные доспехи, прошитые металлическими нашивками, серые плащи с голубыми гербами. Остальные четверо одеты побогаче. Под плащами, тоже серыми (но гербы были окантованы серебряной, не тонкой нитью), — пластинчатые доспехи; из‑под них проглядывали кольчуги. Шлемы у всех разные, но перья — голубые у всех. Шлемы были у двоих с забралом, у других — открытые. На руках заметил перчатки‑краги, почти до локтей, тоже серые… серо кожаные.

Я снова и тщательней осмотрел этих четырёх любителей голубых перьев. Один, по ходу, старший, отличался. У всех на плащах одинаковый герб, но у главного был прошит серебряными нитями не только по краям герба‑цветка, но и серебро присутствовало в каждом изгибе… э‑э‑э… светло‑синей вязи. На доспехе были красивые насечки серебром и пояс. ПОЯС! Был как у меня, только шире и богаче.

— Я наконец‑то вкурил — это мой местный батя!

— Значит, я сын небогатого дворянина, скорее всего, рыцаря, — у него герб на щите, плаще и везде… Правда, я под рубаху не заглядывал, наколки не рассматривал.

Видно, ехал с ними куда‑то. Размышлял я и заодно обирал тела на предмет кошелей.

Охлопав своего «батю», вытащил кошель: странно, кошель обычный, но тяжеленький. Сунул сразу в сумку. Рядом ни меча, ни кинжала. Наверное, победители с коммуниздили, а кошель не взяли — или торопились. Оруженосцев грабанул быстрее: тощие кошели и ничего интересного. Оружия толкового нет, всё забрали.

Забрав награбленное, распихал по сумкам, взгромоздил себе на плечо. Посмотрев на поле брани, пересчитал трупы (шестнадцать штук насчитал). Тут и сям валялись вымпелы, баннер — и всё одного цвета… голубого!

— Ёж твой ляж! — протянул я. Достал уже этот светло‑синий цвет. На мне такие же цвета, такая же вязь на вымпелах: какого‑то закрученного голубого растения с большой башкой‑цветком и торчащим из бутона алым жалом посередине. Этот цветок — на фоне серебряного ромба. Как и на моём поясном ремешке и кинжале.

— Я из их клана или рода, это уже точно.

Мне стало грустно: вдруг это последние мои сородичи и больше никого не осталось… Как я в этом мире буду один? Без поддержки. Хотелось завыть белугой от горя, но вовремя вспомнил, что ни хрена их не знал и скулить будет наигранно. И вообще, этот «батя» мне не родня! Его сын умер наверняка во время боя с неизвестными, иначе бы я не появился в ущелье. Рано или поздно мне придётся разгадать этот кроссворд, так как я теперь, надеюсь, единственный наследник. Если он «меня» тащил через это страшное ущелье, значит, была опасность моей жизни! Разобраться мне стоит: всё‑таки на кону мой титул, а без него трудно будет в этом мире, — договорился я сам с собой и остался доволен.

— А где же трупы противников? — задался вопросом. Ну не может же быть, что продули в ноль! Скорее всего, противник забрал свои «потери» с собой. Заметил странность: в основном побиты люди камнями, раздавлены, и всего лишь пятеро убиты стрелами и дротиками (думал, это копья, но это оказались большие дротики). Странно всё это.

— Швыряться камнями и здоровенными дротиками могут только очень, очень здоровые люди или… ИЛИ? — медленно проговорил я, и мне захотелось проснуться. Я боялся подумать и представить, кто эти «ИЛИ»: орки? огры? великаны?

Я задумался, крепко задумался…

Вдруг звонко треснула ветка. Пукнув я тут же спрятался за здоровенный валун, лежащий у толстого дерева.

— Ну ты и дебил! — шёпотом облаял себя, боясь выглянуть.

Немного побоялся и шёпотом вылез из укрытия. Повертев головой (куда идти), решил, что за спиной страшнее — там больше трупов, — и двинул прямо вдаль ущелья, в обратную сторону от зловещего тумана и от вчерашнего «У‑у‑у».

Конец 2‑й главы.

Глава 3. Дорога

Утром был холод собачий, а сейчас начало печь голову. Подшлемник‑то я снял уже давно, минут десять назад. Было не страшно. Наверное, устал бояться, да и погода шепчет: «Налей и выпей».

Выпить… Что было, давно допил. Осталась деревянная фляжка, а в ней, по запаху, какое‑то зелье — может, лечебное какое. На нюх пахнет омерзительно. Я не выкинул её, а, как тот хомяк, всё тащу к себе.

Прошёл, на вскидку, километров десять по‑нашему. Ущелье стало медленно заводить вправо и с понижением, так что идти стало легче. Птицы распелись, как на гулянке. Добрые птицы, не злобные каркуши.

Скалы потихоньку понижались, и стали появляться высокие, широкие холмы. Деревья удлинились. Широкие причудливые листья свисали лапами, накладываясь друг на друга, — создавалась тень под ними, да и для туалета неплохо. Одна беда: они не зелёные, а кричаще‑медного цвета. Земля, по которой я топал, поменяла цвет, налилась красным оттенком.

Небо под стать. Какое‑то не русское. Не домашнее. Свинцово‑розовое, с бешеными облаками, которые носятся без правил техники безопасности. Не поймёшь местное небо… Будет то ли дождь, то ли понос.

— Ну наконец‑то! — пролаял я трескучим, обезвоженным горлом.

Впереди, правее, вдоль холмов и мелких скал, бодро журчал широкий ручей‑река.

Скинув с плеча ненавистную ношу, стянул из‑под ремня дурацкий меч. То ли эфесом, то ли гардой натёр себе пузо до волдырей. Закинул его в кусты — не пузо, меч! Скинул через голову рубаху — и о‑пля! — на моей груди висел тощий кошель, а я и не чувствовал его.

Кошель был небольшой, из мягкой кожи, со стриженным мехом наружу, то есть замши. Коричневый, мягкий замш. По обе стороны вышит серебряными нитями ромб; в центре знака — голубыми нитями — уже знакомый мне вьющийся цветок.

Внутри кошеля обнаружил пять маленьких серебряных монеток, размером эдак с наши два рубля. Ещё выудил какую‑то трубочку — оказался небольшой свиток длиной сантиметров восемь, туго перетянут толстой серебряной нитью. Развернул: мелкие значки‑каракули, похожие на руны, а справа, на весь размер (восемь сантиметров в диаметре), стояла выпуклая голубая печать.

Я с пониманием хмыкнул и протянул:

— Да‑а‑а, точно дворянчик, но мелкий. Кошель пустой, одёжка чуть лучше, чем у простолюдина.

— Ну ладно, и то хлеб! — успокоился я.

Снял штаны (через ноги) — трусов, оказывается, не было. Залез в ручей по щиколотку и стал, как утка, барахтаться и крякать от удовольствия. Весь свой шмот замочил в воде, тут же «намылил» их красной глиной, сполоснул и развесил на ветке дерева, чем‑то похожего на сосну, но с коричневыми иглами. Я не знаю, насколько это поможет, но всё равно никто не видит.

Измазался, как папуас, сверху донизу этой красноватой субстанцией, потёрся тряпицей, в которой были завёрнуты припасы, смыл и растянулся на одеялке. Рыжий шарик вошёл в зенит, пекло увеличилось, так что натянул на себя ещё влажные шмотки и сел обедать.

Лук оказался хоть и жгучим, но сладким, как яблоко. Доел я мясо, оставил поллепёшки про запас. Завернул в про стиранную тряпицу‑мочалку. Потом подумал, пошёл в кусты, отыскал меч. Решил помахать им: махнул раз — меня потащило за мечом, чуть не растянулся… Да‑а‑а уж, для моих ручонок тяжеловат.

Я решил жару переждать в тени под деревом и возле ручья. К вечеру, полагаю, и до темна буду искать шкеру. А пока займусь добычей пищи.

Память моего нового, молодого тела мелкими дозами давала инфу. Правда, какая от него помощь, лет‑то сколько…

Короче, вломился я в лес, как лось почтовый. Новое тело хоть и гибкое, но не привыкшее ходить в лесу. Заяц прыснул из‑под ноги — похоже, на уши наступил… А что толку, чем его стрелять?