Ричард Ди Грэй

Вышел в ложбинку между небольших холмов. Грибы.

— Эй, память!!! Их можно жрать?!

Молчок.

Стал собирать в подшлемник — не зря же тащил его. Вернулся в свой «лагерь». Мой опыт охотника помог мне быстро собрать нужные палки, сучья и прочий сушняк. Мечом настрогал стружку, рядом, в виде гнезда, расположил мох и стал усердно добывать огонь.

Колотил камнем по железке, потом — наоборот. Вспотел, от старания аж высунул кончик языка, — и о‑о‑о! Нашёл правильный угол железяки, и искры красным дождём плюнули в мох. Мох жалобно задымился. Я надул щёки и стал медленной струйкой обеспечивать приток кислорода. Вспыхнул!

Трясущимися от усталости руками я бережно схватил горящее гнездо и, подвывая от обжигающего огня, кинул на сухую щепу с мхом!

— Да ж твою дивизию‑ю! — взвыл я. — Обжёгся, бля‑ааа!

Огонёк перестал выеживаться и обнял щепки; огонь весело затрещал. Подкинул палок, насадил на заранее вымоченные в воде прутья грибы и сел в ожидании чуда. Не стал угли ждать.

Первый гриб сожрал и тормознул: вдруг что‑то нехорошее будет? На всякий случай надрал широких листьев с деревьев, положил рядом и стал прислушиваться к животу.

Минут через двадцать я съел грибы с шести прутьев (без соли есть не очень). Напился от души из ручья, наполнил бурдюк водой. Вылил из фляжки странную гадость, промыл и тоже наполнил (итого у меня в дорогу получилось около трёх литров воды).

Грибов было ещё довольно‑таки много: я ведь, кроме подшлемника, надрал грибов в подол своей рубахи. Насадил на длиннющую ветку и подвесил сушиться повыше над костром. Так, с припасами пока норм.

Надо сделать ревизию в сумках и кошеле — я ведь так и не разобрал их, только шарил в них рукой.

Первым делом высыпал из обеих сумок всё на траву (что интересно, листья деревьев с медным отливом, а трава зелёная). Я рассудил так: корни деревьев из глубины чем‑то питаются, или это магия?! Пока не знаю, если она тут. Возможно, деревья насыщаются залежами меди или железа каким‑то образом, — подумал я.

— О как! — восхитился я собой, своей догадливостью, даже возгордился.

В сумках было: поллепёшки, бурдюк и фляжка с водой (потом добавлю сушёные грибы). Обломок копья — я его сразу поднял и выкинул в заросли: «Не фиг тяжесть таскать!» Далее — какой‑то маленький мешочек. Развязал, нюхнул, достал щепотку белой кристаллической фигни, лизнул.

— Соль, бля! — заорал я. — А я грибы жрал пресные! Долбоящер!

Испуганные птицы шарахнули в сторону с дерева, под которым я сидел.

Ещё там был набор огнива, тряпка… Хех! Яблоко. Штук десять наконечников для стрел, тонкая бечёвка, моток ниток и игла — всё моё богатство. Яблоко я съел сразу.

Достал свой кошель, батин и три оставшиеся. У простых воинов кошели не срезал: тела были размозжены камнями, и мне противно было ковыряться.

Я заметил, что «главных» пристрелили, закидали копьями или взяли на щит, а бойцов подавили камнями.

Выгрузив содержимое всех кошелей на травку, стал раскладывать монеты по цене металла и номиналу. Память нового тела услужливо подсказала цену. И так:

Всего на этом материке, который называется Астания, в ходу две золотые и две серебряные монеты разного номинала. Большие монеты — золотой «Дракон» (15 грамм) и серебряный «Олень» (15 грамм). (Почему‑то память паренька мне переводит на меру весов, принятых на Земле.)

В одном «Драконе» — 10 золотников по 1,5 грамма, в «Олене» — 10 серебрушек по 1,5 грамма. В одной серебрушке — 10 тинов (красная медь).

Красная медь здесь очень ценится, её меньше, чем жёлтой. Из красной меди делают магические амулеты, кольца и прочее — они пользуются большим спросом у людей и нелюдей, не имеющих магического дара. Память подсказывает, что эти штуки из красной меди заряжаются до третьего уровня. Всего уровней для зарядов — 12.

— Опа! — допёрло до меня. — МАГИЯ есть в этом мире!

А нелюди — кто? Гномы всякие? Или вурдалаки?.. Ладно, разберёмся.

Так вот, раз красная медь в дефиците, используют также жёлтую медь как монету. Обычно 1 тин красный равен 2 тинам жёлтым, но бывает и до 3–4 доходит. Это происходит, когда начинаются боевые действия и идёт большой расход красной меди на атакующие и защитные заклинания.

Кстати, для заклинаний больше подходят круглые предметы, так как заключённая магия в монете долго держится из‑за округлости: магия движется по кругу, ищет выход. Если зарядить медный треугольник, через три месяца он рассыплется (по окончании действия заклятия предмет рассыпается). В монете же заклинание будет «сидеть» до года.

Серебряные и золотые заготовки «держат» по несколько лет и заряжаются неоднократно. Жёлтая медь не годится для магии.

Серебро, золото, драгоценные и полудрагоценные камни — для магии высокого порядка, но из них делают кольца, амулеты, браслеты, кулоны не очень много, так как магическое население — не больше пяти процентов, да и заготовки стоят баснословных денег.

Красной медью пользуются в больших количествах армия, стража, гильдии (из простолюдинов) и зажиточные жители.

Стал подсчитывать свои монетки.

Драконов, Оленей не было. Сука.

22 серебрушки — это 2 Оленя и 2 серебрушки.

Красных тинов — 43, это 4 серебрушки и 3 кр. тина.

Жёлтых тинов — 91, это 3–4 серебрушки.

Итого: 2 Оленя и 9–10 серебрушек.

— Неплохо! Совсем неплохо! — аж хрюкнул от радости.

Пора собираться в дорогу, труба зовёт. А вдруг этот туман появится? От него мурашки по коже, да и «У‑у‑у»… На хрен бы его.

Распределил богатство по кошелям. Жёлтые тины — в одну из сумок, серебро — в кошель и на грудь, красненькие засунул в подшлемник (благо была игла и нить).

Привязал щит к спине, прицепил ненавистный меч к поясу… Вру, просто засунул за пояс (чтоб не натирал — под рубаху приткнул найденную тряпку).

Наметил себе цель: выйти из ущелья, найти местную цивилизацию, обзавестись картой (благо есть деньги, лишь бы их хватило) и сориентироваться, что дальше предпринять. Главное пока — выжить!

Взвалил ношу на плечо и резво зашагал.

Конец 3‑й главы.

Глава 4. Встреча

Отдохнул хорошо, поел тоже норм — можно и скорость прибавить. Прошёл, наверное, километров шесть. Ручей разросся в полноводную речку: она петляла вдоль холмов меж деревьев.

Шёл по ущелью, речку только слышал, не видел — деревья густо закрывали обзор. Вдруг вместе с шумом реки слышу рёв какого‑то зверя и человеческую речь — слова не расслышал. Даже не речь, а крики.

Скинул свой скарб, вытащил из сумки свой крутой кинжал в ножнах, прицепил на левый бок поверх рубахи. Снял со спины щит, достал меч. Подумал, лёг.

— А оно мне это надо? — молча спросил себя.

— Да, надо. Пройти‑то как‑то надо. Чёрт, пройти‑то никак, нигде — только назад. Тут сузилось к реке.

Прожил пятьдесят три года, никого не обосрался. Ну да, страшно чуть. Да не чуть! Один, хрен знает где. Ещё бесит меня это нутро, в которое вселился. Постоянно тормозит меня. Ссыкло. Досталось мне тело с памятью труса.

— Эй, пацан! — шёпотом крикнул я в себя. — Была не была, короче. Дожился, базарю сам с собой. Если что — скину весь шмот с себя и ломанусь в реку.

Короче, полежал, пополз на шум, прячась за бугры, валежник и деревья. Я чуть выше оказался. Влез в кустарник, чуть прополз — и меня потянуло вниз. На пузе проехал пару метров, дальше прополз к гнилому стволу, лежащему вдоль реки.

— Обзор не тот, — тихо матюкнулся в кулак.

Блин, дождик моросил. Может, и к лучшему, только всё шмотье изгажу. Тучи припёрлись. Что с небом?

— Не наше, — подумалось мне.

— Фиг! Теперь наше.

Перед речкой, почти до воды, растёт валежник, плотный. Проползти никак. Ещё тело протащил на метр, раздвинул кусты.

Река с изгибом круто забирает влево. С той стороны водоёма — сплошные лесные горы, невысокие. Сразу с гор идёт покатость к реке и сразу обрамляет её, типа местного камыша.

Вдали ущелье заканчивалось и виден был проход сквозь скалу. Выложен из тёсаных каменных блоков и закрыт огромными железными воротами. К проходу вела дорога, река же проходила рядом с дорогой и протекала под воротами.

— И как пройти через ворота? — задумался я.

— Сначала обойти бы зверя.

Возле меня река делала крутой поворот в сторону ворот, в изгибе образуя поляну. По ходу, и зверь сюда любой ходок за рыбой, в этом месте перекат. Сука, вот он! Стоит медведь. Не медведь — зверь, похожий на медведя. Рядом какие‑то люди, что‑то блестит, как бронза?

Я ещё подполз (сраный щит бьётся об левое колено).

— Тут даже не ружьё надо, — пожаловался я не знаю кому, — гранатомётом не убьёшь.

Зверюга, на вскидку, метра три с половиной. Рожа, или морда, волчья и удлинённая. Шерсть серо‑рыжая, но на голове чёрная, от шеи до пупа — белая. Клыки из пасти, как у тигра‑саблезуба. Пена розовая падает из пасти хлопьями. На вскидку это «чучело» весит килограммов пятьсот–шестьсот.

— Млять, очково. До твари метров тридцать.

— Мля, тихо. Ещё чуть… Стоп. Залёг.

— Эх, щас бы снайперку. Хм… Или ну его на хрен, а? Тут или вперёд, или обратно в жёлтый туман.

Мдяяя… Слева от зверюги лежал ничком человек. Его правая рука была повёрнута ко мне.

— Нихрена себе ладонь! — удивился я. — В эту ладонь поместится боулинговый шар!

У меня начала складываться картинка. Пока дальше.

Этот… (не думаю, что это человек) одет был в кожаный доспех, штаны такие же. Башмаки на толстой подошве — смотрятся грозно: большие, жёсткие. А чуть дальше лежат копья. Ни фига не копья — это дротики! Такие дротики я видел в ущелье на месте побоища.

— Да что ж вы за племя? — испуганно взбеленился я. — Ладно, никто не слышит мой внутренний голос. Какие‑то несуразные.

Он, по всей видимости, убитый или без сознания. Вижу отсюда его копну волос цвета спелой пшеницы — до плеч. Лицо чуть повёрнуто ко мне, и мне показалось, что у него три глаза. Я проморгался. Точно — три.

Рядом, возле правой руки, — широкий тесак, чуть загнутый кверху.

Прямо перед «медведем» (так его буду называть) стоял, согнувшись и держась за левый бок, ещё один тип, ростом под два метра. Теперь разглядел рожу. Те же соломенные волосы: чёлка короткая, а волосы до плеч. Плечи — ну, метр двадцать сантиметров, не меньше. Тело резко сужается книзу. Таз узкий, ноги мощные. Руки с буграми мышц, ладони больше человечьих раза в два. Глаза посажены близко. Выше — третий глаз, недоразвитый, не открытый. Нос короткий, мясистый и широкий, картошкой. На вид большой, но видно, что это пацан, как и я. Не знаю, как я понял.

Подпоясан широким чёрным ремнём — видно зелёные вставки, похожи на изумруды. Как гранёные карандаши. Кожа… Пригляделся — медная?

В руке у него был топор: лезвие очень широкое, но древко короткое. Держась за левый бок, он тяжело дышал и смотрел на зверя обречённым взглядом. Я понял: он приготовился умирать.

— Да бааалин… Да не могу я так.

Третий, их товарищ, стоял поодаль — метров на тридцать дальше, ближе к реке, — и швырял ловко булыжники в зверя. Те особо не причиняли ему беспокойства.

— Эта тварь из жёлтого тумана. Магическая.

Зверина задрала морду вверх и издала ужасающий звук: «У‑у‑у‑у».

— Ну, бля, и страшилище, — прошептал я.

Мой живот предательски подал голос.

— Тсссс, заткнись.

— Так вот он и есть из этих «У‑у‑у», — сообразил я и вспотел. — Медведь зовёт таких же? Время пошло на секунды.

Медведь стоял спиной ко мне, до него метров пятнадцать. Ну, хрен ли делать… Я забыл, что сам пацан, крякнул, тряхнул головой и встал. (Не у меня, а я встал.) Тронул кинжал на левом боку и решился.

— Лишь бы «меднокожие» трёхглазки против меня не дружили.

На полусогнутых ногах, пружиня шаг, я двинулся к зверюге. Щит в левой руке закрыл голову и туловище; подглядывая справа от щита, меч сжал до боли в руке.

— Сука! Я ж не взрослый! — подумал я поздно. — Лан, в прошлой жизни я был неплохой рукопашник и охотник. Тело хоть и не моё, но навыки есть. Есть, сука!

«Медведь» снова заревел и кинулся на раненого. Под шум его рёва я в три прыжка сократил расстояние, пригнулся и, сзади проскользнув ужом между лапой и туловищем, присел и сунул ему в подмышку остриё меча.

Медведь резко остановил атаку, секунду замер — и (откуда у медведя такая прыть?!) — развернулся в следующую секунду, нанося по мне удар левой лапой.

Для меня время остановилось: секунды удлинились и растянулись в протяжный ультрасвист. Успел увидеть когти — как кинжалы. Морду, клыки — как у оборотня из фильмов; шерсть взъерошена, густая. С клыков капает розовая пена; глаза почему‑то не красные — чёрные. Оскал. Этот оскал здоровенного волка в теле медведя. Удлинённые секунды уплывают.

При его развороте мой меч позорно выскользнул из его раны: видно, силёнок не хватило пробить, достать до сердца.

В последнее мгновение я чуть ниже присел, держа щит выше. Щит вылетел из моей руки в виде брызг щепок; я взглядом успел проводить остатки щита куда‑то вбок — и показалось, что рука летит с ним, держась за щит. В то же мгновение мой плечевой сустав покинул своё место. Резко затошнило меня.

Я успел…

Кувыркнуться ему под ноги через правое плечо и встать на правое колено. Левая рука повисла плетью.

Медведь замедлился — видно, всё‑таки достал я его. Стоя на колене между ног зверя, быстро правой рукой вытащил кинжал с левой стороны пояса и вогнал ему промеж ног.

Медведь так заорал, что я чуть не оглох.

— Бля, чё так сильно орёшь‑то? — промямлил я, заваливаясь, и провалился в темноту.

Конец 4‑й главы.

Глава 5. Знакомство

Где‑то капал дождь. А потом реальность треснула, как старое стекло, и вместо дождя я почувствовал жёсткую полку, стук колёс и запах дешёвого табака и пота. Во рту кошки насрали. Я еду в поезде, в жёстком вагоне. Это типа плацкарт, только без матраса. Шумит, стучит, чердак раскалывается. Вспомнил: меня везут в Севастополь. Сегодня 22 мая 1992 года, помню, призвали. Вчера поругались с подполковником на сборном пункте. Мы за два дня до этого, с ребятами из нашего района, пьяные, с рюкзаками и с гитарой сели в ПАЗик. В то ещё время «провожали» в армию, а тем более на ФЛОТ! Всем миром. Собирались все соседи, складывались на «проводы», плакали, смеялись и гордились. Помню. На душе плохо. Не доучился. Очнулся. Где я?

— Вумер дыр кана!

— Слышь?.. Ты китаец? Куда мы едем? — тихо задал я вопрос к спине идущему впереди.

— Уркен хил, эвен кавер ко!!!!!

Ничего не понимаю: где я и кто со мной говорит. Я понял, что меня несут на носилках, но куда? Провал!

Проснулся я в комнате, дощатой. Свет щемится через щели. Слабость, левая сторона онемела, спину отлежал — повернуться бы. Я вспомнил всё. Только не понял, кто со мной говорил, по‑тюркски что ли? Или приснилось? Да откуда здесь татары? Попить бы, и по маленькому сходить… Блин, слабость‑то какая. Руку поднял, чтоб лицо обтереть: потом ест глаза, мандражит. Как я в ущелье‑то говорил с памятью этого тела? Я ж понимал язык! Там про монеты, магию и граммы…

— Ты базарил сам с собой! — пень, — раздался голос в голове.

— Понял, я ещё не выздоровел, — ответил я в потолок и повернулся к стенке.

Скрипнула калитка в моё (тюрьму или лечебницу?) жилище. Кто‑то зашёл, что‑то двинул к моей лежанке, но тихонько, пытаясь не шуметь. Сделал вид, что сплю, но уши насторожил. Этот «кто‑то» присел возле меня.

— Наверное, стул двигал, — догадался я.

Сидит, молчит. Неловко как‑то мне. Ветерок через щели «моего» жилища принёс запах от моего «гостя». Феромон ударил мне в нос (моё юное тельце напряглось), и запах, похожий на сирень — Женщина!!!

— безразлично подумал я и повернулся на живот.

— Гормоны от пацана достались! — радостно‑зло подумал я.

Гостья чем‑то занималась, потом что‑то мурлыкать начала себе под нос. Мочевой пузырь меня звал поговорить, терпения нет, тут она ещё расселась. Я повернулся на левый бок в её сторону.

— Куриле́? — произнесла она красивым голосом.

— Нет, спасибо, я не курю, — отрицательно мотнув головой, я зачем‑то похлопал себя по правой ляжке (типа по карману) и развёл руку в сторону (типа нет сигарет, не курю). Почему одну руку? На левой я лежал.

На меня смотрели три глаза. В этот раз — три полноценных глаза. Который был на лбу, он был меньше и не безобразил лицо. Мужчины у них большие, ладони огромные, цвет кожи тёмной меди, а вот женщины другие, такие как и наши. Кожа у них светлой меди, как будто загар. Левый глаз смотрел на меня с участием, правый — с тревогой, ну а верхний… Сука!!! Подмигивал.

— Ааа!!! — хотел заорать я, но утопил эмоции. Я просто стал смотреть на её нос, фиг знает, чё делать. В мыслях пронеслось: «Как три глаза живут разными жизнями?»

Она приподнялась со стула. Я аккуратно скосил левый глаз пониже — думаю, незаметно.

— Батюшки! — увидел её ножки с цветом загара, с медным отливом. (Моя хижина вся просвечивалась, так что настырным лучам местного светила не было проблем нас атаковать.) Луч света лизнул её по ногам, кожа блеснула на миг. И я… я повернулся на живот.

— Извини, — промолвил я. — Рана свербит, так, чуть полежу.

«Красивая кожа», — подумал завистливо я, — «мне б такую».

Девушка участливо склонилась надо мной (снова живот предательски заурчал).

— Блин, блин, блин! Лишь бы не пернуть! — нечаянно сказал вслух.

— Я застонал, — на всякий случай. (Всё до кучи: и по‑маленькому хочется, и клапан нижний просит срочно выпустить джинна.)

Я резко, рывком поднялся с лежбища (с надеждой, что лежанка скрипнет) — подвела. Мы встали почти равномерно! Я про звук. Короче, доски лежанки моей скрипнули раньше на полсекунды, потом я пернул.

— Куриле́? — задала вопрос девушка.

— Может, пойдём на воздух? — галантно пригласил я и правой рукой указал на дверь.

Девушка глянула на меня правым глазом, а левым — на дверь, а верхний глядел с вопросом и с отвращением. Слава богу, запаха не было. Я не ел долго.

Но завис важный вопрос: что с моим новым телом? Живот крутит, постоянно пучит — что не так? Я ел только грибы и вяленое мясо. Ну и пиво в начале, да. В прошлой жизни всё жрал подряд — и ничего. Два вывода напрашиваются, и оба мне не нравятся: первый — я пердун, то есть болею; второй — я пердун, но магический. Конечно, звучит бредово, но магические миры разные, всяко. Читал кучу книг про попаданцев — везде магию описывают по‑разному. Вдруг я в мире, где магия работает по другому пути? Допустим, заклинания произносят через рот словами? Ммм… То есть можно и через нос заклясть, и через любое отверстие.

— Дааа, напридумывал себе отмазку, — размышляя о горестном, я встал и протопал за лежанку (заметил прошлый раз занавес, подумал — туалет).

В голове роилась куча вопросов, так что я аж подзавис. С тугим журчанием я наполовину наполнил какую‑то ёмкость, вернулся на лежанку, сел.

— Короче, решать проблемы будем частями! — рассуждал я про себя. — Сначала обживаемся тут, а потом подумаем, как лечить пердёж, — провозгласил я своё решение (вслух) и посмотрел на девушку.

— Куриле́? Ент фукилу, хорэ, тор баим! — что‑то сказала она.

Девушка стояла возле стула, смотрела на меня с непониманием и с немым вопросом. Я понял, что она не унюхала, и понял, что услышала. Я только что догадался, что я раздет. Сдёрнул толстую волчью шкуру с лежанки, укрыл стыд. А «стыд» офигел! Позорит меня.

— Ох ты ж! — вот я задумался. — Я ж по‑маленькому при ней сходил — как в глаза‑то смотреть? Тем более в верхний — он самый злой.

Девушка не дождалась моего ответа. Верхний глаз бесился по полной, левый укатывался, громко хлопая ресницами, словно ставней. (Да чего ждать‑то? Я тарабарщину не понимаю. Единственное, понял — «про фукилу», наверное, что‑то про пук. Да и «куриле» пока непонятно, что это.)

Она стала раскладывать какие‑то вещи по немногим полкам. Я за это время огляделся и нашёл «своё». Ну, как своё — моих вещей не было. Чуть правее от моей лежанки, в ногах, стояло типа тумбы: на ней аккуратно сложена стопка не моей одежды. (Лежанка из досок на деревянных ногах, шириной метра три, в длину — четыре.) Кстати, о лежанках. Здоровенная кровать для великанов. Ну а чё? Они для себя делали. Матрас сшит не из ткани, а из отделанной кожи. Внутри матраса — отдельная тема: узнаю — расскажу. Подушек нет: обычно чисто выделанные шкуры овец стягивают в рулон и подкладывают под голову. Укрываются шкурами, сшитыми между собой.

Одежду надел легко. Верх — лёгкая рубаха, полотняная, цветом ближе к коричневому, светло‑коричневая. Такие же и штаны, но их нужно подвязать. Девушка повернулась, когда я был уже одет. В первый раз услышал её «хихи». (Штаны были мне большие, и я их скрутил.) Обувь — простые шлёпки, серые. Из травы, что ли? Да фиг знает.

— Куриле́?

— Да‑да, куриле́ и фукиле, — ляпнул я.

— Эми, — утвердительно сказала она.

Ну, Эми так Эми. Сел на кровать. Девушка ушла. Я прилёг.

Через время пришли две: та же девушка и старуха. Пока они ходят и посудой гремят, опишу, что тут, пока женщины склонились над столом. Они изредка оглядывались на меня, ходили к полкам, что‑то из склянок брали. Потом девушка зажгла огонь в очаге. Я не заметил его раньше. Очаг был в правом дальнем углу, сложен из булыжников, и, что странно, труба — через крышу! Не по‑чёрному.

«Значит, я не в дремучем веке», — обрадовался я.

Над очагом висел здоровенный котёл. Дом выглядел временным, нежилым, типа больнички.

Девушка с красивыми ногами (и это моё сугубо мнение) и с медным отливом смотрится шикарно для своего роста. Рост бы я определил где‑то… мм… небольшой — 1 метр 60 сантиметров. На вид девушке лет семнадцать. Женщины тут намного ниже ростом, чем мужчины.

Странно — волосы! Сколько я видел из их народа (а видел трёх «малолеток» при участии в умерщвлении медведя): один валялся, другой был раненый, третий вообще трус — камнями кидался. Ладно, я, блин, и правда крут. Только никто не платит, то есть не знает. Ну, вернёмся к своим баранам.

Волосы цвета чистой меди! Я не знаю, укладка или что, — вряд ли: волосы такие от природы. Они как бархатом обняли её плечи и успокоились, чуть покачиваясь от лёгкого движения, поворота головы.

Платье… Да, она не в шкурах. Не знаю, как называется материал, но уверен, что это ткань. В своём мире не видел такого материала — не могу сравнить. Ничего дорогого в ткани не вижу, но смотрится здорово. Цветом — сиреневым, рукава по локоть, с завязками. Приталенное, и подол чуть ниже колен. Ремешок кожаный на талии — синий. Вырез спереди: видны два полушария.

«Два», — спокойно отнёсся к этому факту.

— Э‑э‑э, хорош на ноги глядеть! На лицо глянь пока, — сказало мне внутреннее предупреждение.

Ну ладно, лишь бы груди не… Как их глаза, жили своей жизнью. Лицо не как у их мужчин — оно очеловечено. Нет грушевидности. Нос не мясистый, маленький, аккуратный. В общем, баба как баба, только на лбу хитрый глаз.

Вот старуха — в штанах зелёных, но коротких, чуть ниже колена. Вижу её икры, цветом ржавого железа. Не вижу пока лица. На ногах тапки… Хм, зелёные, но кожаные. Сверху — простой балахон серый, вижу бусы. Повернулась ко мне. Тот же овал лица, женский. Волосы редкие, соломенные, но как бы прибиты к черепу, обволакивают. Верхний глаз шарит по мне, левый глаз в прострации, меланхолит. Правый смотрит мне в пах. Зачем?!

Старуха подошла ко мне, девушка чуть сзади — по правую руку. В руках у неё тарелка с чем‑то. Девушка в руках держала белую ткань.

— Куриле́? — старуха проквакала.

— Достали, да! Раньше — куриле́, и что?! — гавкнул ей в лицо.

— Були хон, — и подняла свой скрюченный палец.

Я не двигаюсь, но на всякий случай держу план: допустим, старуха ткнёт меня пальцем — сделаю блок и пну её в живот, а если…

Размышление прервали.

Девушка подошла к старухе, промочила тщательно тряпицу в тарелке, отжала, распрямила и разложила на своей ладони. Положив другую руку мне на грудь (типа чтобы я не дёргался) и другой рукой с тканью прижала мне к лицу.

Я хотел увернуться, но куда там: сила у неё была ого‑го (ладонь с тряпкой накрыла моё лицо) и не давала пошевелиться.

Последнее, что помню: все шесть глаз смотрели на меня.

«Всё‑таки отравили», — подумал я напоследок. — «Но зачем чистую одежду дали? Да какая уже разница… Ритуал, наверное, такой».