Государство и антихрист

Бубер подчёркивает, что без мира «Оно» человек не выживет, ведь нельзя построить мост, не превратив камень в «оно», нельзя лечить болезнь, не превратив тело в объект исследования, и нельзя собирать налоги, не превратив гражданина в номер, однако порой «Оно» поглощает «Ты», и тогда государство отказывает человеку в праве быть чем-то большим, нежели его функция. Давид, проводя перепись, переводил народ из режима «Ты» в режим «Оно» и потому совершал грех.

Современное государство оперирует людьми практически только в режиме «Оно», ведь оно не может знать тебя, зато прекрасно знает твой номер, твой налоговый код, твою категорию, твой адрес регистрации.

Мудрость правителя, однако, ничуть не отменяет подобной логики «Оно», что ярче всего видно на примере сына Давида. Соломон получил от Бога то, чего просил сам, а именно мудрость, ставшую легендарной и нарицательной, так что «цари земли» приходили его слушать, он написал книги, вошедшие в канон Писания, и построил в Иерусалиме Храм, а Книга Царств описывает его правление как время небывалого процветания: «Иуда и Израиль… ели, пили и веселились» (3 Цар 4:20).

Но тот же текст педантично перечисляет, как Соломон содержал свой двор, ведь ежедневные поставки продовольствия для одного только царского стола занимают несколько стихов, причём речь идёт о каждом дне для одного лишь дворца (3 Цар 4:22–23), а чуть дальше встречается описание принудительного труда, тридцати тысяч человек, посменно рубивших кедр на ливанских горах для строительства (3 Цар 5:13–14). Перед нами, пожалуй, не рабство в техническом смысле слова, однако вряд ли и добровольное участие, скорее государство, берущее у своих граждан то, что ему нужно.

Когда Соломон умер, к власти пришёл его сын Ровоам, и старейшины народа обратились к нему с просьбой: «Отец твой наложил на нас тяжкое иго; но ты облегчи нас» (3 Цар 12:4), прося всего лишь об облегчении бремени, безо всякой мысли о революции или отмене монархии. Ровоам отказал, и мудрость Соломона умерла вместе с ним, тогда как государство со своими претензиями осталось.

***

Соломон написал в книге Екклесиаста: «Суета сует, всё суета» (Еккл 1:2), и человек, видевший, как устроена власть изнутри, знавший цену каждому кедровому бревну и каждой чаше на своём столе, записал в конце жизни, что всё оказывается лишь погоней за ветром.

Но государство, которое он построил, Екклесиаста не читало, ведь тридцать тысяч человек продолжали рубить кедр на ливанских горах, поставки продовольствия для дворца продолжались, и мудрость царя осталась литературой, тогда как логика системы осталась логикой.

Соломон не притворялся мудрым, он действительно был мудр, но его государство при этом оставалось тем, чем было, ведь мудрость принадлежит человеку, а институту она не передаётся по наследству, не встраивается в регламент и не закрепляется указом, потому что аппарат не умеет раскаиваться и не умеет читать.

В подобном факте, возможно, заключён главный урок Соломона, ведь мудрый царь способен построить великое царство, но не способен сделать своё царство мудрым, а прозрение остаётся собственностью того, кто прозрел, тогда как машина продолжает работать по инерции, заложенной ещё до прозрения. Институт вообще не читает книг, которые пишет его собственный основатель.

Было бы гораздо проще анализировать государство через анализ его правителей, считая, что хороший человек у власти означает хорошее царство, а злодей у власти означает плохое государство. Дело, однако, заключается в логике, в которой эти люди действуют и которая нередко действует через них помимо их собственной воли, куда в большей степени, чем в личных качествах самих правителей. Давид умер, Соломон умер, а государство продолжило существовать со своей инерцией, со своими институциональными привычками, со своими структурными интересами.

Институт переживает своих создателей и живёт по законам, которые выработал сам, не спрашивая у них разрешения.

Николай Бердяев, один из самых ярких и афористичных русских мыслителей двадцатого века, в книге «О рабстве и свободе человека» (1939) вводит понятие «объективации», описывающее ситуацию, когда живой, трепещущий дух человека вдруг застывает, отчуждается и превращается в мёртвый, тяжёлый предмет, будь то закон, учреждение, идеология или сама государственная машина.

Государство служит для Бердяева самым трагическим примером подобного превращения. Когда-то оно родилось как щит, готовый сказать человеку «я буду оберегать тебя», а затем тихо перевернуло всё с ног на голову, так что теперь уже человек должен служить государству и защищать его, ведь то, что было создано как инструмент для реализации собственной свободы, внезапно обретает самостоятельную жизнь и начинает нами править.

Бердяев расценивает подобный процесс как онтологическое падение, ведь если дух становится вещью, «улучшить» его реформами уже невозможно, а оживить вещь можно только заново. Поэтому настоящая борьба с объективацией разворачивается прежде всего в духовной плоскости. Институт попросту воспроизводит себя, но человек, помнящий, ради чего институт некогда создавался, уже совершает акт сопротивления подобной инерции.

Сама память становится бунтом, и пока хотя бы кто-то помнит о том, что государство, церковь, корпорация или идеология призваны служить человеку, трещина в броне объективации сохраняется, а сквозь неё способно пробиться живое.

***

Освальд Шпенглер, немецкий философ истории, во втором томе «Заката Европы» (1922) вводит понятие Цезаризма, обозначая им фазу цивилизации, в которой все живые институты, сословия, церкви, города, культуры, университеты, парламенты, уже выхолощены и не несут в себе того содержания, ради которого были созданы, так что остаётся лишь голая механика власти, воспроизводящая саму себя.

Цезарь Шпенглера представляет собой скорее функцию пустоты, нежели злодея наподобие Нерона, ведь государство на подобной стадии уже ничего не хочет, оно просто есть, а вопрос о его легитимности выглядит столь же нелепо, как вопрос о легитимности января.

Если Бердяев описывает момент, когда инструмент обретает самостоятельную жизнь, то Шпенглер описывает следующий момент, когда инструмент забывает, что он инструмент, когда государство настолько привыкает быть, что забывает, зачем оно было нужно.

Зверь Откровения хотя бы претендует на величие, требует поклонения, обладает волей, направлением, претензией, тогда как Цезаризму не нужно ничего, и он двигается по инерции, ведь аппарат не помнит, для чего был создан, и не страдает от подобного забвения. Перед нами оказывается окончательная объективация по Бердяеву, дух, ставший вещью настолько полно, что даже не знает, что когда-то был духом.

Наглядным историческим воплощением подобной обожествлённой государственной машины служит Pax Romana, эпоха, за много веков до Шпенглера продемонстрировавшая схожую логику. Pax Romana, «Римский мир», был грандиозным экспериментом по усмирению хаоса силой легионов и гением юриспруденции. Рим впервые в истории создал государство как тотальную технологию, где сакральная власть императора опиралась на безупречно работающий механизм права, и подобный порядок, рождённый из крови завоеваний, предложил народам взамен стабильность и защиту закона.

Римское право стало тем каркасом, который превратил сырую государственную мощь в цивилизацию, однако в подобном величии таился глубокий парадокс, ведь система, обожествившая порядок, неизбежно пришла к обожествлению своего носителя, Кесаря, и государство стало претендовать на роль спасителя и гаранта самого бытия, требуя от подданных не только налогов, но и религиозного поклонения самой идее империи.

Для христианской истории Pax Romana стал «полнотой времён». Единое пространство, защищённое римскими орлами, мощёные дороги и общая правовая логика стали той идеальной инфраструктурой, по которой позже разлетится Благая Весть, а Рим построил декорации для величайшей драмы, создав мир, достаточно упорядоченный, чтобы Слово могло быть услышано, и достаточно жёсткий, чтобы данное Слово было распято на законных основаниях.

***

После сорокадневного поста в пустыне Христос, перед тем как выйти на проповедь, сталкивается с предельной формой духовного вызова, и в третьем, кульминационном искушении дьявол возводит Его на высокую гору, показывая «все царства мира и славу их» (Мф. 4:8), с условием передачи подобной власти: «если, пав, поклонишься мне» (Мф. 4:9).

Перед нами искушение куда более тонкое, чем простое могущество, а именно искушение «коротким путём» к спасению человечества через идеальное государственное устройство, ведь сатана предлагает Христу стать глобальным монархом, который силой власти и земных ресурсов установит порядок, справедливость и благоденствие.

Иисус отказывается: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» (Мф. 4:10), отвергая политический механизм как средство преображения души, ведь принятие власти из рук дьявола означало бы признание того, что инструменты государства способны заменить любовь и свободу. Подобным актом Христос навсегда лишает государственную власть сакральной полноты, и отныне ни одна империя не может претендовать на роль спасителя, поскольку истинное освобождение человека происходит вне юрисдикции «царств мира сего».

Данное отвергнутое Христом предложение будет вновь предложено человечеству много веков спустя, на этот раз от лица не сатаны, а самой Церкви, в знаменитой поэме Достоевского. Фёдор Достоевский в «Братьях Карамазовых» (1880) вкладывает в уста Ивана Карамазова поэму «Легенда о Великом инквизиторе», где Христос возвращается в Севилью шестнадцатого века, в разгар аутодафе, и, узнанный народом, который бросается к Нему, оказывается арестован по приказу девяностолетнего Инквизитора, приходящего ночью к Нему в камеру.

Инквизитор напоминает Христу, что Тот отверг три искушения в пустыне, хлеб, чудо и власть, желая свободной любви, но люди не вынесли подобной свободы, оставшись слабыми, голодными и напуганными, так что Церковь из жалости к ним взяла на себя то, от чего Христос отказался, дав им хлеб, дав им зрелище, дав им авторитет, которому можно подчиниться, не думая, и тем самым исправив Его подвиг.

Инквизитор не злодей и не наслаждается чужой болью, он искренне убеждён, что делает благо, ведь свобода, которую предложил Христос, оказалась непосильной для большинства, и система взяла на себя труд решить за человека то, что сам человек решить не способен.

***

На закате земного служения Христос оказывается в центре изощрённой политической интриги, когда фарисеи и иродиане, желая «уловить Его в слове», задают вопрос, не имеющий безопасного ответа в рамках тогдашней логики: «позволительно ли давать подать кесарю, или нет?» (Мф. 22:17), ведь прямое «нет» означало бы обвинение в бунте против Рима, а прямое «да» трактовалось бы как предательство теократических идеалов Израиля и признание легитимности оккупационной власти.

Христос отвечает: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф. 22:21), и, указывая на монету с изображением императора, признаёт за государством право на налоги и внешний гражданский порядок, однако если монета принадлежит кесарю постольку, поскольку несёт его образ, то человек, несущий в себе Образ Божий, принадлежит только Творцу, так что государство имеет право на кошелёк гражданина и его лояльность в рамках закона, но не имеет прав на его совесть и внутренний мир.

Подобный короткий ответ превращает государство из «бога на земле» в техническую службу, чьи полномочия заканчиваются там, где начинается пространство духа.

Человеком, которому предстояло применять подобное разграничение на практике, оказался Понтий Пилат, префект провинции Иудея с двадцать шестого по тридцать шестой год нашей эры, чья должность в римской административной иерархии соответствовала примерно уровню губернатора небольшой приграничной провинции, объединяя полноту военной, судебной и гражданской власти при подотчётности непосредственно императору. Перед нами человек отнюдь не безвестный и не третьестепенный, представлявший Рим именно там, где Рим был особенно чувствителен к беспорядкам.

Иудея кипела мессианскими ожиданиями, зелотским движением, постоянным напряжением между местными элитами и имперскими структурами, а зелоты, название которых происходит от греческого слова, означающего «ревнитель» или «ревностный», представляли собой еврейское религиозно-политическое движение первого века, выступавшее за вооружённое сопротивление римской оккупации. Управлять провинцией, в которой действовали подобные силы, было делом сложным и политически рискованным, ведь любой просчёт мог обернуться восстанием, а любое восстание грозило наместнику самыми разными, вплоть до карьерных, последствиями.

Пилат вошёл в историю по одной-единственной причине, ведь в тридцать третьем году нашей эры он вынес смертный приговор Иисусу из Назарета, и распятие, самая мучительная из казней античного мира, предназначенная для рабов, разбойников и государственных преступников, было исполнено по его приказу, после его суда и с его санкции.

***

Евангелие от Иоанна сохранило диалог, состоявшийся между Иисусом и Пилатом во время допроса, причём перед нами не протокол судебного заседания, ведь Иоанн пишет богословски, соответствующим образом отбирая и расставляя акценты.

Пилат обращается к Иисусу: «Мне ли не отвечаешь? не знаешь ли, что я имею власть распять Тебя и власть имею отпустить Тебя?» (Ин 19:10), в типичной риторике чиновника, напоминающего, кто здесь главный, а Иисус отвечает: «Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше» (Ин 19:11).

Иисус не отрицает власть Пилата, Он её подтверждает, указывая при этом на её источник, «дано тебе свыше», но дальше добавляет: «…поэтому больший грех на том, кто предал Меня тебе» (Ин 19:11), возлагая грех именно на тех, кто злоупотребил подобной властью и использовал институт для несправедливости, так что власть как принцип оказывается подтверждена, а её конкретные носители осуждены, ведь функция легитимна, тогда как конкретные действия нет.

Именно телесность подобной казни задаёт координаты, в которых государство вообще способно действовать. Распятие в Риме было публичной демонстрацией, ведь тела распятых висели на дорогах, на въездах в города, на перекрёстках, и тело становилось аргументом, поскольку государство всегда работает именно с телом: призыв в армию оборачивается телом, отправленным на границу, тюрьма оборачивается телом, запертым в камере, принудительная медицина оборачивается телом, которому вводят то, чего оно не выбирало, а биометрия оборачивается телом, превращённым в набор данных, в отпечаток, сетчатку, походку.

Христианская вера в воскресение тела идёт вразрез с подобной логикой. Государство способно убить тело, зафиксировать его в камере, в реестре, в могиле, но не способно его воскресить, ведь воскресение находится за пределами государственной юрисдикции, и тело, которое Бог поднимает из мёртвых, больше не принадлежит государству. Рим распял Христа, полагая, что вопрос закрыт, но после Воскресения ни одно государство не может быть уверено в своей окончательной власти над телами.

Но за юридическим и телесным измерением казни стоит конкретный человек, чью психологию Евангелия обрисовывают с поразительной точностью. Психологический портрет Пилата примечателен тем, что тот вовсе не выставляется откровенным злодеем, ведь перед нами обычный чиновник, лишённый маниакальной жажды крови. Все четыре евангелиста сходятся в том, что Пилат не считал Иисуса виновным: Матфей сообщает, что жена Пилата передала ему просьбу прямо во время суда: «Не делай ничего Праведнику Тому» (Мф 27:19), Лука трижды фиксирует вывод, «я не нахожу никакой вины в этом человеке» (Лк 23:4, 14, 22), а Иоанн подробнее всех описывает попытки Пилата найти выход, предложение отпустить Иисуса по обычаю праздника, выход к толпе с риторическим вопросом «что сделал Он злого?», физическое наказание вместо смертного приговора в качестве компромиссного варианта.

Пилат искал способ избежать личной ответственности за приговор, который сам не желал выносить, и именно здесь лежит ключ к его психологии, ведь он опасался не столько самой несправедливости, сколько необходимости понести за неё последствия. Когда иудейская толпа начала кричать «если отпустишь Его, ты не друг кесарю» (Ин 19:12), подобный крик оказался точным ударом по уязвимому месту, ведь речь шла о политическом доносе в Рим, подозрении в нелояльности, конце карьеры, и против такой угрозы внутреннее убеждение в невиновности подсудимого не устояло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.