Серебро твоих кошмаров

Тропы

Город-призрак

Вечная ночь

Холод = эмоциональная броня

Реальность или безумие?

Любовь к призраку

Секс как подтверждение существования

Фотографии, которые меняются

Псевдомистика

Эротический триллер

Обязательные предупреждения

Этот роман содержит сцены, которые могут ранить. Здесь нет исцеления через любовь, только попытка согреться в мире, где даже дыхание замерзает. Жёсткие эротические сцены, секс как агрессия и борьба за контроль.

Чего нет в романе:

Фэнтезийного мира с эпическими битвами, но есть...

Тёмная романтика с элементами мистики, готическая атмосфера в духе "Женщины в черном", где призраки предвещают смерть, а любовь переплетается с ужасом.

Здесь нет светлых магических академий, как Хогвартс, но есть...

Dark с кровавыми тайнами, где магия слов ведёт к насилию и предательству. Эротический роман 18+, где страсть граничит с опасностью и преследованием.

Здесь нет типичного хэппи-энда, но есть...

Горько-сладкий финал, где любовь оплачена кровью и предательством. Открытая развязка с намёком на безумие, где граница между реальностью и одержимостью стирается.

Здесь нет простых героев, но есть...

Антигерои с тёмным прошлым, чьи действия балансируют между жестокостью и страстью.

Пролог

«Каждый раз, засыпая, я попадаю в город, которого нет на карте…»

Мир вернулся ко мне через ледяную вуаль смерти. Первое, что почувствовала — запах. Он был резким, химическим, с нотками разложения, скрытый сладковатой маской антисептика. Хлорка, формалин и что-то ещё, что мой разум отказывался воспринимать. Второе, звук. Чёткое тиканье часов, прерываемое потрескиванием люминесцентных ламп. И третье, холод. Он пронизывал изнутри, будто мои вены наполнили льдом.

Открыв глаза, я увидела потолок. Бетонные плиты с пятнами от сырости, мерцающие в голубоватом свете ламп, выглядели весьма сомнительно. Я лежала на металлическом столе обнажённая. Тело было укрыто грубой старой простыней, пропитанной тем же химическим ароматом. Дыхание вырывалось облачками пара в переохлаждённом воздухе.

Морг. Вот то слово, которое первым пришло в голову. Осмотрев помещение, я увидела ещё три стола, но они оказались пусты. Дальше — стальная стена, в которой было множество дверей. Там хранили трупы, чтобы остановить разложение.

Чёрт возьми, как я оказалась в морге?

Попыталась пошевелиться, но тело не слушалось слишком тяжёлое и одеревеневшее от холода. Смогла сжать кисти и поскребла ногтями по металлическому столу. Тот звук был невыносимо громким в гробовой тишине.

«Не надо».

Чёткий приказ, который я услышала в своей голове, насторожил. Он прозвучал внутри черепа сломленный, но узнаваемый до мурашек. Голос Севера.

Я попробовала мысленно позвать его. Задала сотню вопросов, а в ответ получила только эхо собственного ужаса. В тот миг я почувствовала его в липкой холодной тьме, что находилась по ту сторону реальности. В мире, где время текло как застывшая кровь, а небо вечно разрывало зелёными ранами полярного сияния.

Ледяная боль под рёбрами пульсировала в такт дыханию, будто в меня вогнали огромную сосульку. Я застонала, не в силах сдержать эмоции. Эхо прокатилось по кафельному помещению оглушающим звоном.

«Аврора, — голос Севера снова прошелестел в моём разуме, уже слабее, словно его уносил ледяной ветер. — Не просыпайся. Пожалуйста».

«Что происходит? Где ты?»

«Я держал дверь открытой слишком долго. Моё время кончилось».

В тот миг моё зрение изменилось. Морг на мгновение распался на пиксели, и я увидела другую реальность. Она наложилась на эту, как фотография с двойной экспозицией. Север стоял на коленях перед алтарём из чёрного льда. Его тело казалось прозрачным, как зимнее утро, а внутри переплетались мерцающие прожилки, последние следы той силы, что делала его больше, чем человеком. Он таял, как снежинка на тёплой ладони.

«Нет! — мысленно закричала. — Я не дам тебе уйти!»

«Ты не понимаешь. Если проснёшься в своей реальности, я исчезну. И ты тоже. Потому что часть тебя уже принадлежит моему миру. Держись за сон, Аврора».

Его образ дрогнул. Края ледяного собора начали крошиться, осыпаясь беззвучным стеклянным дождём. Боль в моей груди усилилась, превратившись в ледяной ожог, выжигающий всё тепло из сердца. Я задыхалась в двух мирах сразу. В морге, где лёгкие не слушались, и в мире зимы, где воздух сам по себе был осколками стекла.

«Я не хочу умирать, — прошептал Север, и в том голосе сосредоточилась вся тоска его души. — Но я не хочу забирать тебя с собой».

Мои пальцы, наконец, сжались в кулак. Ногти впились в ладони, когда почувствовала капли крови, выступившие на бледной коже. Боль — мой якорь. Доказательство того, что я ещё здесь. Ещё могу оказать сопротивление и буду бороться.

«Ты не умрёшь, — мысленно бросила ему, вкладывая в слова всю ярость, весь страх, всю странную, извращённую привязанность, что выросла во мне за месяцы снов. — Я вернусь».

Призрачный образ Севера метнулся ко мне и протянул полупрозрачную руку в тщетной попытке коснуться. Наши пальцы почти достигли друг друга в том искажённом пространстве между мирами, когда дверь в морг со скрипом открылась. Резкий, слишком яркий луч света врезался в полумрак глухого помещения. Силуэт мужчины в белом халате замер на пороге.

— Кто здесь? — прозвучал растерянный голос с дрожью.

Соприкосновение двух миров рухнуло. Ледяной замок, Север, боль — всё замкнулось в одну точку, сосредоточенную в центре моего мозга, и погасло. Подо мной остался металлический ледяной стол. Химический запах и глухие шаги, раздающиеся по кафелю.

Я зажмурилась, чувствуя слёзы, текущие по щекам. В тот момент мне нужно было выглядеть мертвее мёртвой. Сердце колотилось в груди, и тот сумасшедший барабанный бой, казалось, слышали не только мёртвые, но и живые. Шаги приблизились, и я почувствовала на себе взгляд мужчины.

— Странно, — пробормотал он. — Клянусь, мне послышалось…

Его холодные пальцы, коснулись моей шеи, в поисках пульса. В тот момент, когда прикосновение должно было выдать мою страшную тайну, в сознании прозвучал едва уловимый шёпот. Он был похож на прощание.

«Тогда возвращайся…».

И связь оборвалась. Осталась только пустота. Холод. И тиканье часов, отсчитывающих секунды в мире, где я была объявлена мёртвой.

Глава первая. Норвегия

Если ты фотограф твоя первая камера — это глаза.

Ночь в Норвегии, застывшая между бескрайней темнотой и призрачным свечением на горизонте, производила впечатление жуткой страницы из сказки. Воздух был кристально чистым. Каждый выдох превращался в густое облако пара, оседающее инеем на ресницах. Вокруг безмолвие, нарушаемое лишь редким потрескиванием снега под собственным весом и далёким воем ветра в горах.

Минус тридцать градусов по Цельсию — это не просто цифра. Это острое, пронизывающее ощущение, которое заползает под одежду, сковывает пальцы, делает металл камеры обжигающе-ледяным. Даже через толстые перчатки я чувствовала его укус. Штатив стоял неподвижно, но казалось, что и он дрожит от мороза. Каждое движение требовало усилий, будто моё тело превращалось в хрустальную статую, которая вот-вот треснет.

Я стояла по колено в снегу. Пальцы в перчатках онемели от холода. Я не двигалась уже час. Ждала, когда сияние разорвёт небо. Ветер завывал, как волчица, потерявшая своих детей. Ледяные иглы снега резали лицо, пока в ушах у меня звучала колыбельная. Кофе в термосе остыл, я всегда забывала пить его во время сьемки.

Полночь. Небо чёрное, как смоль, уже начинало подёргиваться бледно-зелёными прожилками. Северное сияние ещё робкое, пульсировало, как живое. Разливалось по небосводу жидким светом.

Камера на заиндевевшем штативе трещала от холода. Я не чувствовала пальцев, лишь жгучую боль в лёгких при каждом вдохе. Северное сияние сегодня неестественно зелёное, как разлагающийся фосфор.

— Ещё три минуты выдержки… — прошептала я.

Ветер принёс запах больничного антисептика, хотя вокруг меня царила безмолвная, ледяная тундра. Приходилось терпеть жгучий холод, осознавая, что вскоре в моих руках окажется очередное чудо природы. Плёнка дорогая, время ограничено, а сияние неуловимое и капризное, как дитя.

— Ещё немного, ещё кадр, ещё секунда, — повторяла шёпотом, стискивая зубы, чтобы не стучали.

Глаза слезились от ветра, но я не моргала, боясь пропустить момент, когда небо вспыхнет по-настоящему. В голове мелькали обрывки мыслей: «А что, если сегодня не будет сильнее? А если плёнка замёрзнет? А если я сама замёрзну?»

Но тут же прозвучало упрямое: «Нет, я должна это заснять».

Пока камера тихо щёлкала, а сияние медленно разгоралось, я думала о том, что где-то там, в тепле, люди пьют горячий чай у камина и даже не подозревают, какое чудо творится над их головами. А я здесь, на краю мира, одна со своим упрямством и камерой, ловлю свет, который, может быть, уже давно погас где-то в глубине космоса.

И это того стоило. Даже если потом придётся целый час отогревать пальцы. Даже если плёнка окажется пустой. Даже если… Небо внезапно вспыхнуло изумрудным пожаром, и я задержала дыхание. Вот оно.

Над чёрными зубцами гор, где тьма срастается с небом, разверзлись врата иного мира. Холодный ветер шептал древние заклятья, а в вышине, будто призрачная паутина, заколебалось северное сияние. Мертвенно-зелёные сполохи извивались, как духи забытых грешников, просачиваясь сквозь бархат ночи. Лиловые отсветы, словно синяки на теле небес, пульсировали в такт незримого сердца. Порой вспыхивали кроваво-алые прожилки, будто сама вечность истекала кровью.

Тени двигались неестественно, будто не люди, а что-то другое подняло головы к этому мерцающему безумию. Воздух звенел ледяным гулом, наполненным шепотом: «Они близко…»

И тогда поняла — это не просто свет, а взгляд чьих-то бездонных, холодных глаз, взирающих на меня из глубин космоса, где нет ни времени, ни милосердия. Затвор непрестанно щёлкал. Я пыталась уловить каждый всполох и новую прожилку сияния, зная, что в проявочной буду сходить с ума от нетерпения. А после часами изучать цвета, что красивыми ломанными линиями, появлялись на тёмном небе.

А потом тьма сомкнулась вновь. Я уже не чувствовала своего тела. Руки онемели настолько, что собрать камеру и сложить штатив, казалось невыполнимой задачей. В тот миг, когда я уже возликовала, потому что смогла всё собрать, почувствовала боль в левой ладони. Раскрыв ладонь, которую сжимала в кулак, заметила кровь. Порез? Обо что я могла порезаться? Когда я попыталась обмотать ладонь платком, пять капель крови упали на снег. Сияние вспыхнуло алым просветом, удивив меня и заставив пожалеть, что убрала камеру. Снег зашипел, впитывая красные капли крови. А я услышала тихий треск льда, хотя точно знала, что подо мной нет озера.

Мысленно, я вновь и вновь прокручивала каждое мгновение в голове, пока пробиралась через толщу снега. Дорожки давно замело, потому приходилось прилагать максимальные усилия, чтобы идти вперёд. Кровь в моём теле, кажется, заменили на лёд и теперь по венам текла, холодная жидкость северных айсбергов.

Дверь скрипнула, когда я её толкнула. Тёплый воздух домика укутал моё продрогшее тело, словно одеяло, но я ещё долго буду помнить колючий холод. Сбив снег с ботинок, склонилась, с трудом развязывая шнурки, окоченевшими пальцами.

Хозяин домика, в котором я сняла комнату на эти выходные, пожилой норвежец с седыми усами и спокойными глазами, выглянул из кухни.

— Поймала своё сияние? — спросил он без насмешки, понимая мою отчаянную жажду охоты.

Я только кивнула, всё ещё не в силах разжать зубы.

— Сейчас принесу чай, — коротко сказал он и исчез.

Присев на старый стул, мысленно, я заставляла своё тело отогреться. Желала почувствовать, как горячая кровь, что застыла в венах, бежит к сердцу и обратно, согревая конечности. Лейф сунул мне в руки дымящуюся чашку с чаем. Сверху плавали какие-то ягоды и травы. Глубокий землистый аромат напомнил мне хвойный лес, спрятавшийся высоко в горах. Подув, разогнала облачка пара и немного пригубила. Терпкий, с лёгкой горчинкой вкус, удивил.

— Что это за ягоды?

Лейф усмехнулся, вокруг глаз собралась паутина из морщин.

— Можжевельник, цветы таволги, шиповник — это сбор трав и ягод, которые мы заготавливаем на зиму.

— Очень вкусно.

Он усмехнулся и покачал головой, как это часто делали люди его возраста. Жить в отдалении от города, не имея рядом магазинов и помощи, казалось сумасшествием, но именно этим мне и нравились подобные деревушки. Численность не более двухсот человек. Несколько десятков домов, расположенных рядом друг с другом, и тишина. Здесь не было городских огней, которые мешали увидеть северное сияние и звёзды. И всё казалось другим, будто я перенеслась в прошлое, где приходилось выживать.

Просидела я с чаем долго, пока не почувствовала, как щёки раскраснелись. Скинув тёплую парку, прошла на кухню, где пахло корицей и тушёной бараниной.

— Садись, — скомандовал Лейф, сунув мне новую кружку.

Та смесь с обжигающим глеггом, в этот раз с ромом, предназначалась для отогрева. Пальцы постепенно розовели, и боль от возвращающегося кровотока была почти приятной.

Хозяин молча поставил передо мной тарелку с фориколем, традиционным норвежским рагу. Лейф говорил мало, но в его молчании не было неловкости. Он понимал, я пришла не за разговорами. Сейчас я была охотницей, жаждущей заполучить новую порцию кадров с северным сиянием.

— Плёнка не треснула? — спросил Лейф.

Его вопрос заставил меня встать. Вернувшись в прихожую, достала камеру и проверила.

— Хорошо, — произнёс Лейф, выглянув из кухни. — Значит, сможешь проявить.

Выдохнув напряжение, на секунду сковавшее тело, я вернулась на стул возле камина и вдохнула тёплый аромат специй, витавший в комнате. Сделала несколько осторожных глотков глегга, чтобы не обжечься. Желание отогреть лёд внутри, было настолько сильным, что хотелось в тот же миг принять горячую ванну, но это могло подождать. На первом месте всегда фотографии. Я жаждала проявить сделанные снимки и посмотреть, какой чудо-узор на этот раз нарисовала в небе природа.

— Можешь воспользоваться комнатой на чердаке.

— Там темно?

Лейф какое-то время молча наблюдал за мной, будто раздумывая, говорить или нет, после чего пожал плечами.

— Я когда-то и сам занимался этим. Гонялся за северным сиянием в поисках самого невероятного снимка, который подарит людям истинную красоту природы.

В тот момент, когда он признался, мои глаза загорелись нетерпением.

— Не спрашивай, я всё равно больше ничего не расскажу. Иди, прояви свои снимки.

Столько вопросов роилось в голове, но по его взгляду было понятно, Лейф не шутит. Он отвернулся к плите давая понять, что разговор закончен. Разочарование на мгновение охватило мою душу, но я уважала его решение.

Взяв камеру, поднялась на чердак, в крошечную тёмную комнату. Лейф не лгал, здесь всё было заставлено старым оборудованием: штативы, разной высоты и размера, камеры, но ни одного снимка. Всё давно покрылось пылью, отчего я испытала толику грусти. Освободив себе достаточно места, достала баночки и принялась разводить химикаты в ванночке. Руки дрожали от дикого волнения.

Свет красной лампы был таким мягким, почти мистическим, когда я погружала плёнку в проявитель. Вот, где творилась настоящая магия, в реальном мире цифровых технологий. Здесь рождались образы, поначалу размытые тени, после чего появлялся контур гор и наконец… небо.

Зелёные, сиреневые, голубые волны испещрили большое полотно, словно художник рисовал кистью те ломанные линии. Они плыли по чёрному фону, как живая река. Кадр за кадром, сияние то яростно вспыхивало, то стелилось тонкой дымкой.

Я не сразу осознала, что снимки испорчены. Проявитель стекал в раковину чернильными каплями, пока я разглядывала полосы на плёнке. Там не было северного сияния, горных силуэтов, которые должна была запечатлеть камера на автоспуске.

Вместо этого виднелись — чёрные, как смоль разводы, будто кто-то провёл пальцем по сырой эмульсии. В одном месте, нечёткий контур, похожий на плечо. В другом, нечто напоминающее склонённую голову. Как будто кто-то стоял за моей спиной всё то время, пока я, дрожа от холода, настраивала выдержку. Но я помнила, что на пустынном плато не было ни души.

Последний кадр оказался самым ярким. На нём, в правом нижнем углу, едва заметно, проявился силуэт. Мой собственный. Я стояла на фоне северного сияния, маленькая, почти потерянная в той бескрайней, холодной пустыне льда. Нечто вязкое и страшное прошлось по моей спине. Как такое могло произойти? Я ведь не выходила за пределы камеры, оставаясь созерцать сияние возле объектива. Как я могла попасть на снимок?

От страха, поднимающегося волнами в душе, меня спас Лейф.

— Получилось?

Обернувшись, я посмотрела на него, не зная, что ответить. После нескольких минут раздумий, пригласила его войти и показала снимки. Лейф не выглядел удивлённым, внимательно изучая каждый кадр. Я не могла прочесть выражение его лица, но казалось, он видел нечто подобное раньше.

— Теперь ты его часть, — прошептал он настолько тихо, что я не поняла, кому были адресованы те слова. — Что с твоей рукой?

Кивнув на забинтованную платком ладонь, он подошёл и аккуратно развязал его. Увидев пять крошечных ранок, печально покачал головой, и когда наши взгляды встретились, я отпрянула. В глазах Лейфа плескалась густая печаль.

— Ты стала одной из них.

— О чём вы говорите?

— Пять ран. Пять капель на снегу. Ты ведь помнишь, что произошло, когда твоя кровь коснулась земли? — я кивнула, неосознанно, всё ещё напуганная его отчаянным взглядом. — Значит тебя выбрали.

Он указал пальцем на мою левую скулу и, прочертив в воздухе символ полумесяца, указал на родинку. Она передалась мне по отцовской линии, вот только мужчины не носили такую метку, она появлялась на лицах женщин.

В голову пришла ужасающе-прекрасная мысль, я не только запечатлела сияние, а отдала ему что-то своё. Может, то был холод, что намертво въелся в мои кости или неутолимая жажда исследования нового. Поиски того самого сияния, которое захватит своей красотой каждого человека.

— Возможно, пленка старая или бракованная, — ответила я, пожимая плечами, но чувство страха никуда не ушло. Оно затаилось внутри, ожидая своего часа. — Или засвеченная была.

Произнеся всю ту ложь, я осознала, что плёнка была свежая. Я купила её в Осло, в герметичной упаковке.

— Пойдём.

Развесив снимки, оставила их сохнуть и спустилась вниз.

— Зачем именно ты приехала? — спросил Лейф.

— За легендой, — посмотрев ему в глаза, ответила честно. Легенда, о полярной ночи, которую я слышала миллион раз перед сном от папы.

Он протянул мне недопитый бокал и отвёл взгляд. Голос Лейфа казался глухим, будто его глотку наполнил вязкий дым.

— Здесь, за снегом, есть другой край. Не страна, не царство, а словно отражение в ледяном зеркале. Там всегда царит ночь. Сияние не гаснет никогда, а вместо солнца бледный глаз луны, застрявший в ветвях чёрных елей.

Лейф присел и накинул на свои колени тёплый клетчатый плед. Его узловатые, как корни пальцы, сжали подлокотники.

— Между соснами ходят олени, только не такие, как у нас. У тех рога, из сплетённых костей, а копыта не оставляют следов на снегу. Они стерегут границу, чтобы никто оттуда не вышел. И чтобы никто сюда не забрел по ошибке.

Я перевела взгляд на окно, заметив, как за стеклом клубиться метель, будто кто-то огромный дул на снежное одеяло, заставляя снег кружиться по спирали.

— Иногда плёнка ловит то, что не должно быть поймано, — Лейф отхлебнул из своей чашки и внимательно посмотрел на меня. — Она помнит старые тени. Ты снимала сияние, но плёнка увидела тех, кто живёт в том мире. Они любят смотреть. Иногда звать за собой.

Лейф замолчал, когда в трубе завыл ветер. Казалось, что это вой раненного зверя в агонии, а не беспощадная природа, вопит за окном.

— Если ты приехала за легендой, то знаешь про невест, принадлежавших Владыке зимы, — он бросил быстрый взгляд на мою ладонь с пятью крошечными порезами. — Окропив снег своей кровью, ты дала им право на выбор и теперь не сможешь убежать, куда бы ни пошла. Как бы далеко не уехала, они найдут. Так же, как нашли шесть невест, которые пропали в густой снежной метели.

В голове что-то щёлкнуло. Я вспомнила момент, когда работал затвор. Ветер на мгновение смолк. Стало тихо так, будто весь мир затаился, а где-то за спиной, в кромешной тьме, раздался тихий печальный вздох. То был ни ветер. Ни скрип снега под ботинками, а чей-то вздох. Теперь, увидев снимки, я поняла, что бы это ни было, оно действительно там.

Покачав головой, пыталась сопоставить легенду, за которой охотились сотни фотографов с тем, что произошло, и не могла найти разумное объяснение. В голове всё путалось. Мысли плыли слишком быстро, против течения, образуя кромешный хаос, в который я погружалась всё глубже, с каждой минутой, проведённой в этом доме.

Тяжело вздохнув, Лейф поднялся и тихо промолвил:

— Ложись спать.

Кивнув, я поднялась на второй этаж, заняв маленькую комнату слева. Односпальная кровать, застеленная толстым одеялом, тумба и старый комод. Больше в неё ничего бы не поместилось. Моя походная сумка лежала на комоде. Открыв её, переоделась и залезла под одеяло. Отодвинув в сторону шторы, наблюдала за тёмным небом, на котором всё ещё играли лёгкие всполохи сияния. Вот почему важно присутствовать с самого начала, чтобы поймать тот момент, когда радуга максимально ярко разукрасит небо.

Медленно, глаза начали закрываться, а мысли затягиваться тугим клубком. За окном густела метель, набирая силу и в ней присутствовал не только снег. Нечто двигалось там внутри, медленно, в такт моему дыханию.

Не знаю, спала ли я или просто прикрыла глаза, чувствуя себя на грани разлома с реальностью. Уже очень долгое время меня не отпускала тревога. Осознанные сны, я знала о них очень многое, но не понимала, как снова вернуться в нормальное состояние и выспаться ночью. Я видела размытые образы, чувствовала холод, который неизменно преследовал меня, но не могла отогреться.

Утром метель забила окна плотной белоснежной пеленой. Теперь вся деревня свелась к четырем стенам, треску дров в печи и гулу ветра, в котором слышался чужой шёпот.

Одевшись, спустилась увидев на кухне нетронутый завтрак: ржаной хлеб, масло и варенье из морошки. Кофе в кружке остыл, будто его налили много часов назад.

— Лейф? — позвала я, зябко поежившись.

Никакого ответа. Поднявшись на чердак, обнаружила пропажу. Снимков не было. Остался только один, с моим силуэтом. На дне ванночки с химикатами, помутневшими за ночь, разглядела отпечаток пальца. Он был слишком длинным, с острыми, как шипы ногтями.

Спустившись, обследовала весь дом, но так и не нашла следы пребывания Лейфа. Он будто ушёл, но куда? И зачем?

Толкнув дверь в подвал, я заметила узкие ступени, ведущие вниз, в сырую тьму. Взяв фонарик, включила его и когда сделала первый шаг, увидела на дереве следы копыт.

Держась рукой за шершавую стену, медленно спустилась. Тьма рассеялась, когда я направила фонарь вдоль правой стены. Свет выхватил из мрака полки с банками, на которых стояло солёное мясо, коренья, травы и варенье. А вокруг висели десятки фотографий, приколотых к стене. На одной виднелся лес, где между деревьев зияла чернота. На другой, замёрзшее озеро. Подо льдом застыл силуэт, похожий на оленя, с огромными рогами и ледяными глазами.

Последний снимок оказался свежим, на нём стояла я. На ледяном заснеженном плато виднелась дверь. Высокая, из чёрного дерева, с узором из сплетённых оленьих рогов. Присмотревшись, я заметила, что дверь приоткрыта и сквозь ту щель была протянута рука.

Открепив снимок от стены, я взяла его с собой и вернулась наверх. Ветер снаружи стих. Из трубы больше не раздавался заунывный свист. Поставив фонарик на место, услышала скрип наверху. На чердаке. Кто-то медленно шагал по полу в такт моему сердцу.

— Лейф? — снова окликнула, но никто не отозвался.

Шаги затихли, потому я быстрее побежала по ступеням. Лейф стоял посреди маленькой комнаты и на миг показалось, что его глаза наполнились сиянием. Моргнув, я поняла — это было лишь моё воображение.

— Что случилось? Где вы были?

— Тебе нужно уезжать, — это всё, что он сказал. После чего развернулся и ушёл, оставив меня одну.