Коллекционер бабочек в животе. Часть третья

Пролог

Уважаемый читатель,

Прежде чем вы откроете первую страницу, позвольте несколько слов об атмосфере этой книги.

Мир, в который вы погружаетесь, обладает своей чувственной фактурой: вкусами, ароматами, ритуалами. В нём вы можете встретить описания курения и употребления алкогольных напитков. Эти сцены не являются самоцелью — они служат созданию настроения, являются штрихом к портрету персонажа или деталью эпохи, вплетены в ткань повествования как часть его эстетики.

Герои могут смаковать вино в философской беседе или закурить в момент глубокой рефлексии. Автор подходит к этим описаниям именно как к художественному приёму, не пропагандируя и не романтизируя сами привычки, но признавая их как органичный элемент изображаемой реальности и человеческой психологии.

Данное произведение рассчитано на вдумчивого читателя, способного к критическому восприятию и отличающего художественную условность от жизненной рекомендации. Я верю в вашу осознанность и эстетическое чутье.

Благодарю за понимание и желаю вам глубокого погружения в историю.

С уважением, Тианна Ридак

Пролог

Август начинался без суеты, с лёгким шелестом в кронах, с тем особенным светом, который ложится на плечи, как обещание тишины. Всё замедлялось: дни, разговоры, мысли… Даже воздух тянулся лениво, будто знал, что его никто не торопит.

Ренато недавно вернулся из Италии. Он почти месяц провёл в своём родном городе Урбино, где улицы всё ещё пахнут известкой и свежим хлебом, где утренние колокола вплетаются в сны, а стены помнят не только художников. Эта поездка была нужна, чтобы выдохнуть всё, что осталось несбывшимся, и снова стать собой. Или хотя бы вспомнить, каким он был до того, как всё здесь стало частью его русской жизни.

Ах, Урбино… В июле он дрожит от жары, но делает это так сдержанно и красиво, как будто зная: кому нужно – тот всё равно останется. А остальные уедут на побережье, туда, где всё веет, шумит, плещется, забывая про холмы, лабиринты улочек и мягкий свет, просачивающийся сквозь ставни старых домов. В полдень город почти нем, разве что звякает ложкой по чашке кто-то в кафе у подножия Палаццо Дукале. Старый официант в белой рубашке и тёмном жилете выносит стакан сcaffè shakerato – холодным эспрессо, взбитым со льдом; и тарелку с involtini – рулетики с разной начинкой, скрученные пальцами какой-нибудь бабушки на задворках кухни. Чуть дальше, ближе к смотровой, есть полутень, в которой прячутся акварелисты, и туристы с запотевшими бокалами вина, и те, кто просто устал от Флоренции, Рима и людей, бегущих за впечатлениями. Воздух пахнет выгоревшими травами, немного жасмином, лимонной цедрой и раскалённым камнем. А по вечерам – мясом на гриле, тосканским хлебом без соли и томатами, которые здесь почему-то всегда пахнут солнцем, даже если ночь. Урбино в июле немного сонный, чуть усталый, но всё ещё смотрящий на каждого гостя с лёгкой усмешкой, как на тех, кто пришёл позже, чем нужно, и всё же не слишком опоздал. Ренато ходил там по узким улочкам, гладил пальцами стены, от времени ставшие бархатными, сидел у окна маленького бара с деревянными стульями и смотрел, как у девушки с веснушками с плеча сползает бретелька. Он не писал её портрет – просто запоминал. Вино пил сухое, местное, даже не спрашивал, как называется, и ел равиоли с тыквой и шалфеем, слушая, как в соседнем зале спорят о футболе. Там было спокойно, дам был его дом.

Теперь он снова вернулся в Россию. С лёгким загаром, и с тем самым итальянским жестом, когда пальцы ловят воздух в попытке сказать нечто большее, чем просто фразу.

Марта на неделю уехала со своим мужем Игнатом по делам, параллельно организовывая выставку кукол ручной работы, каждая из которых стоила не меньше однокомнатной квартиры. Игнат без Марты был как птица без крыльев, поэтому позволял ей любой «каприз», лишь бы она оставалась в статусе жены. Он считал её своей птицей счастья, она приносила ему и успех, и удачу…

И да, Марта всё ещё была рядом с Ренато, или – он с ней. В этом никто из них не хотел разбираться. Но она оставалась для него в пространстве, в предметах, в записке на дверце холодильника, в её духах, которые по привычке он узнавал даже на улице, у чужих женщин. Она была для Ренато… почти как Нелли когда-то. Его любимая Нелли, самый искренний друг, и самая любимая женщина – всё ещё хозяйка ресторана итальянской кухни «Sofrito», где всё пахло тосканскими травами, морем и дубом выдержанного кьянти. Она коллекционировала бабочек, а с ними и их характеры. И каждой новой музе Ренато с лёгкостью подбирала образ той или иной бабочки. Они дружили целых десять лет, но Ренато любил её не только как друга, но и по-настоящему. Так любил, что даже сделал предложение руки и сердца в прошлом году, и Нелли согласилась. Они успели пожить вместе почти четыре месяца, ничего не разрушая, но всё как-то само собой начало расползаться по швам, и никто не стал это удерживать.

Потом был март. Ренато писал портрет Лоры, подруги Нелли. Нелли сама попросила, показав всего одну лишь фотографию. Ренато решил, что напишет её портрет с натуры, просто потому что ему так было удобно, и потому что он был знаком с Лорой. Но Нелли случайно обнаружила портрет подруги в студии у Ренато, с брошью на платье, которую она видела среди его драгоценностей. Она не могла дать определение боли внутри, но она её слишком хорошо почувствовала… Потом и ревность, которая не стала громкой, но осталась между ними, как непрогретая часть дома, в которую никто больше не заходил. Ренато и сам был вне себя от ревности, увидев Нелли с другим, и не стал разбираться, а просто ушёл. Не к Лоре, не к какой-то другой – просто, остался в коттеджном посёлке, где снимала дом Марта. Да, она оказалась рядом не случайно, но и не навязчиво, почти незаметно. Окружив вниманием, так вовремя создав атмосферу уюта и тишины. Ренато нужно было молчание, и она умела его не нарушать, при том, что сама Марта чувствовала, что теряет голову от внезапно окружившего её счастья. Быть рядом с Ренато Рицци, просто рядом, даже не в качестве музы, уже ощущалось как блаженство. Хотя они успели, в самом начале знакомства, сделать очень откровенную фотосессию. И всё же – это, в первую очередь, было красиво эстетически, и способно было вызвать удовольствие, по степени сравнения даже выше телесного.

Ренато не был ловеласом, он был эстетом – человеком, для которого красота существовала вне категорий обладания. Женщины в его жизни были, в какой-то степени, как те самые бабочки в коллекции Нелли: он восхищался их узорами, трепетом крыльев, игрой света на чешуйках, но сама мысль о том, чтобы «приколоть каждую булавкой к витрине», вызывала в нём почти физическое отвращение. Если уж он допускал кого-то в свою постель, то это становилось чем-то вроде сакрального ритуала. Не потому, что он обожествлял женщин – нет, хотя это было лукавством – для итальянца каждая женщина сродни богине. Ренато же, в моменты интимной близости превращался в алхимика, способного сплавить воедино плоть, цвет, звук и запах. Его любовь была похожа на работу с акварелью: полупрозрачные слои, игра пустот, где воображение важнее чётких линий.

Марта это чувствовала. Она, с её тёмными волосами, густыми и тяжёлыми, как будто сошедшая с портретов Мерилин Монро до её превращения в платиновую блондинку, и с карими глазами, которые она прятала за голубыми линзами, словно стесняясь их глубинной, животной правды, понимала: оказаться с ним рядом – всё равно что шагнуть внутрь старинной фрески. Той, где краски ещё пахнут яичным темперой, а позолота теплится, как живая. Его взгляд словно отражал свет, а не излучал его, и в этой сдержанности таилась целая вселенная.

Ренато помнил, как впервые прикоснулся к Марте в коттедже, не как любовник, а скорее – как переписчик священных текстов. Его пальцы читали её кожу, как читают средневековый манускрипт: задерживаясь на завитках киноварных инициалов, на дрожи позолоты по краю пергамента. Она открывалась только под определённым углом света, как те тяжёлые фолианты из библиотеки герцога Урбинского, где самое важное всегда скрыто между строк. «Ты не бабочка, – подумал тогда Ренато. Ты – палимпсест, и я боюсь стереть то, что написано под тобой». Для Ренато, человека искусства, видящего мир через призму метафор и символов, Марта была как живой палимпсест. Первый слой: её внешняя красота, элегантность, ухоженность… Второй, проступающий слой: её прошлое, её боль, её страхи, её настоящая, не приукрашенная сущность, которую она скрывает от мира. И Ренато боялся «стереть» своей страстью или неосторожным прикосновением тот хрупкий верхний слой и повредить скрытую под ним истину. Он хотел не обладать ею, а прочитать её, понять все слои её души.

За четыре месяца они так и не стали близки физически, и он так и не написал её портрет. Периодически он, конечно, пытался, но всё время отвлекался на что-то другoe, увлекался очередным пейзажом, и вновь откладывал, считая, что подходящий момент ещё не наступил. Но за это время он успел изучить душу Марты с той тщательностью, с какой изучал лица на полотнах старых мастеров. Он узнал её молчаливый юмор, её упрямство, скрытое под маской покорности, её щедрость, которая не требовала взамен ничего, кроме внимания. И ему нравилось в ней всё – каждая черта, каждый оттенок настроения. Возможно, даже больше, чем то, что он когда-либо ценил в Нелли. Хотя обе были как книга, но только с разным «сюжетом», которую хотелось перечитывать, каждый раз находя новую смысловую нить.

А Нелли… Нелли всё ещё коллекционировала бабочек.

Глава 1. Марта

«È sempre una farfalla.

Anche quando tace, anche quando ferisce.

Vola sempre dove il cuore

scopre il vero sentimento»

Renato Ricci

«Это всегда бабочка.

Даже когда молчит, даже когда ранит.

Она всегда летит туда, где сердце

открывает истинное чувство»

Ренато Рицци

Вечер был липким от августовского тепла и чуть пьяным от запаха липы. Марта вернулась из города и, как всегда, оставила на кухонном столе записку – на плотной кремовой бумаге, красивым, чуть с наклоном в левую сторону, почерком: «Per te, come sempre – qualcosa che non si può comprare» (в перев. с итал. – Для тебя, как всегда – что-то, чего нельзя купить). Под запиской лежала маленькая деревянная коробочка. Ренато открыл её и увидел внутри засохший стручок ванили, обвязанный тёмной нитью. Марта могла дарить и камень с улицы, и брошку из антикварной лавки, и кулёк с апельсиновой цедрой: всё, что не стоило почти ничего, но пахло её вниманием. И всегда подпись была на итальянском, что откровенно восхищало Ренато.

Она впервые призналась в том, что знает итальянский, именно так: в один из первых мартовский вечеров, уехав куда-то по делам, а Ренато остался в доме, уверенный, что Марта вернётся к ночи. Он вышел на кухню за водой, на столе лежал конверт, плотный и тёплый на ощупь, с чуть потёртыми краями, подписанный на итальянском: «Segui il profumo»(Следуй за запахом). Внутри маленький лист бумаги с единственной строчкой: «Vicino al cuore del fuoco» (с итал. – Рядом с сердцем огня). Он сразу понял, что речь о каминной полке, куда Марта ставила всякую мелочь. Там, у стопки старых журналов, он нашёл бутылку красного вина Barolo Riserva «Monfortino» 2010, и вторую записку: «Non volevo dirtelo subito… ma sì, lo capisco. E lo parlo.»(Я не хотела говорить тебе сразу… но да, я понимаю. И говорю.) Ренато перечитал эти слова несколько раз, вслушиваясь в их ритм, как будто они были не просто признанием, а мягким приглашением в ту часть её жизни, куда она никого не пускала.

… Марта вошла на кухню слегка возбуждённая от переполняющего её потока впечатлений за те три дня, что они с Ренато не виделись. Она не могла приезжать каждый день, да и не хотела, чтобы кто-нибудь знал об этом «райском уголке», где даже время шло иначе, и тишина звучала громче. Сначала она хотела арендовать другой коттедж для себя, оставив Ренато полную свободу для творчества, но он сам настоял, чтобы она ничего не меняла в своей привычной жизни ради него.

- Слушай, сказала Марта, глядя как Ренато с умилением разглядывает стручок ванили, периодически его нюхая. – Я тут случайно на выставку одну попала. Вот правда, очень странную, и уж поверь мне, я многое в жизни повидала, работая международным журналистом.

- Ti credo(с итал. – Я тебе верю), – Ренато наклонился и заглянул в один из пакетов, что привезла с собой Марта.

- Ты голодный?! Я сейчас… мигом, – она принялась выкладывать на стол привезённые с собой продукты. – Присядь, а лучше выбери нам вино к ужину, – сказала она, аккуратно доставая из пакета синюю коробку с золотыми буквамиTagliatelle all’uovo. Тонкие, высушенные в виде гнёзд ленты пасты звякнули, когда она положила их на стол. – Сухие, но хорошие, а вот соус будет мой, – Марта кивнула на корзинку с помидорами, свежим базиликом и головкой пармезана. – Двадцать минут и ты забудешь, что вообще ел что-то до этого.

Ренато улыбнулся, а сам в это время достал из холодильника бутылку белого сухого вина Gavi di Gavi, привезённую из Пьемонта во время последней поездки в Италию.

Марта ловко орудовала у плиты. Сковорода зашипела от нескольких капель оливкового масла, и она, раздавив зубчик чеснока широким лезвием ножа, бросила его туда, тут же убавив огонь. Помидоры, надрезав крест-накрест, обдала кипятком и сняла кожицу быстрыми, почти ленивыми движениями, как человек, который делал это сотни раз.

– Il segreto è la semplicità( итал. – Секрет в простоте), – сказала она, глядя, как чеснок отдает маслу свой сладковатый запах. Потом разорвала базилик руками, добавила помидоры в сковороду, прижала их ложкой, чтобы пустили сок, и бросила щепотку соли.

Оставив помидоры томиться Марта взяла со стола свой телефон и протянула Ренато. На экране была открыта галерея фотографий с небольшой домашней выставки масок ручной работы, которую она посетила несколько дней назад. На полках и столах располагались работы разных мастеров: одни яркие, почти нарисованные, другие тёмные и строгие, третьи – почти прозрачные, хрупкие, с едва уловимой игрой света. Среди них явно выделялись грубые, деревянные маски, с изломанными линиями и прорезями для глаз и рта, которые создавали впечатление, будто лицо застывшее, но всё ещё наблюдает. Ренато невольно задержал взгляд на одной из них: тёмные глазницы словно смотрели прямо на него, а каждая трещина и царапина казалось хранили историю чужого молчания, которое вот-вот могло ожить.

- Di chi sono queste maschere? Sembrano vive, eppure così grezze (с итал. –Чьи это маски? Они как живые, хоть и очень грубые), – спросил он, от удивления перейдя на итальянский.

- Знаю, о каких масках ты говоришь, – даже не обернувшись ответила Марта, продолжая помешивать соус. – Мне сказали, что их делает женщина по имени Амая, для тех, кто боится себя. Большего пока сказать тебе не могу, но я обязательно узнаю. Мне самой интересно взглянуть на эту женщину.

Вода для пасты уже кипела, и Марта опустила в неё, с мягким плеском, свернутые в аккуратные гнёзда тальятелле:

– Otto minuti, – заметила она, бросив взгляд на часы. – И будет готово.

Ренато сидел на табурете, смотрел, как её руки двигаются с точностью, будто в каждом жесте был репетиционный опыт сотен вечеров. Нет, конечно же, не для него, но сегодня всё это принадлежало только ему. Он сглотнул слюну и снова посмотрел на экран телефона, вглядываясь в пустые глазницы одной из масок.

Восемь минут спустя Марта выловила пасту, добавила её в сковороду с соусом, бросила горсть тёртого пармезана и перемешала, приподнимая щипцами так, чтобы каждая лента буквально обвилась вокруг вкуса.

Ренато отложил в сторону телефон, глядя, как она красиво раскладывает на тарелки ленты пасты, щедро политые соусом.

– Ecco(с итал. – Вот, пожалуйста), – Марта поставила перед ним тарелку. – Пробуй. И не спорь, что ты наелся ванилью.

Он, естественно, оценил её шутку, вдыхая ароматный пар и предвкушая сочный вкус. Всё было слишком просто и слишком вкусно, чтобы спорить.

Марта села напротив, придвинув к себе тарелку и слегка наклонилась, чтобы тоже успеть вдохнуть аромат только что приготовленного ужина. Ренато уже открыл вино и разлил его по бокалам, прозрачная жидкость играла в стекле солнечными бликами.

– Alla vita, e ai momenti che valgono davvero!(с итал. – За жизнь и за моменты, которые действительно стоят того!), – произнесла Марта, слегка касаясь бокала Ренато. Он кивнул в знак одобрения, и они одновременно пригубили вино. Лёгкий лимонный оттенок с зелёным яблоком в букете сочетался с едва уловимой минеральной свежестью, оставляя во рту ощущение лёгкости и чистоты.

Тальятелле были идеально аль денте: каждая лента пасты нежно обвивалась соусом из томатов и свежего базилика, в нём угадывались сладость спелых томатов, мягкая острота чеснока и едва уловимая нотка оливкового масла. Каждый кусочек таял на языке, а сочетание с холодным вином делало вкус особенно насыщенным, но при этом лёгким, как летний ветер.

Марта наблюдала, как Ренато закрывает глаза на мгновение, наслаждаясь ароматом и вкусом, и едва заметно улыбалась. Она знала, что такие моменты – это их маленький ритуал, скрытый от мира, где всё просто и совершенно одновременно.

После ужина они вышли на небольшую террасу, где в сумерках стоял кованый столик: тонкое кружево металла, тёмное на фоне бледнеющего неба. Воздух, ещё тёплый, приносил запахи скошенной травы и далёкого дыма, и каждое движение, каждый звук обретали вес.

Марта вернулась с двумя чашками эспрессо – густой, почти чёрный, с плотной золотистой пенкой. Аромат горького миндаля и тёмного шоколада витал между ними, смешиваясь с вечерней прохладой. Она поставила чашки на столик, и фарфор мягко звякнул о металл. Ренато облокотился на спинку кресла, его взгляд скользил по горизонту, где сливались кроны деревьев и первые звёзды. Он не написал за эти месяцы ни одного портрета, не только Марты – вообще. Лишь пейзажи, десятки этюдов, где небо встречалось с землёй, а свет дробился в листве.

Марта сидела молча, наслаждаясь вечером, но периодически бросая взгляд на Ренато. Она ничего не спрашивала, но её молчание было вопросом: терпеливым, ненавязчивым.

- Эти маски, – отпив кофе начал говорить Ренато, и его голос приобрёл особую, почти алхимическую плотность. – Та женщина… Амая. Мне необходимо встретиться с ней, – он повернулся к Марте, и в его глазах, помимо интереса горела настоятельная, глубокая потребность. – Ты должна найти её для меня, как можно скорее, per favore(с итал. – пожалуйста). При этом в просьбе не было сумасшедшего нетерпения – только ясность цели, что движет путником, увидевшим наконец огонь вдалеке.

Марта кивнула, без лишних слов, взяла свою чашку, пальцы ощутили тепло фарфора. Её собственная любознательность вторила его порыву, ей тоже хотелось разгадать загадку этой мастерицы, чьи творения дышали такой первозданной, почти пугающей правдой.

Они сидели так ещё долго, пока звёзды не зажглись в полную силу, а воздух окончательно не остыл. В нём уже витало невысказанное понимание: эта встреча с Амаей может изменить всё. Открыть дверь в мир, где искусство перестаёт быть предметным и становится явью.

…Прошло пять дней, наполненных тихим ритмом, в котором Ренато находил странное утешение: он подолгу сидел у окна, на втором этаже или на террасе с блокнотом на коленях, делая наброски окрестных пейзажей, где линии леса сливались с небом, где домики на горизонте выглядели так, будто сами пытались спрятаться в траве, и где свет падал на бумагу так щедро, что казалось, само время оставляет свой след рядом с его карандашом.

Марта приехала, как всегда под вечер. В те редкие дни, когда ей удавалось вырваться за город, чтобы побыть рядом с Ренато, она ощущала себя живущей в параллельной жизни, в другой реальности: иной, почти сказочной.

- Buonasera, mia cara! – выйдя на террасу сказала она. Ренато оторвал взгляд от блокнота и тут же заметил, в руках Марты, вытесанную из грубого дерева, маску с глубокими трещинами и прорезями, в которых играли тени угасающего света. Она медленно положила свою находку на столик, и в тишине, напоенной чистым воздухом, поверхность маски словно зашептала собственную, сокровенную тайну.

Ренато наклонился, чтобы рассмотреть её поближе. Кончиками пальцев он ощутил в этом предмете нечто живое – словно маска хранила в себе замершие голоса и страхи, так и не решившиеся выйти наружу. В её складках читалась грусть и сила одновременно, как отпечаток души самой создательницы. Он сразу понял, что маску вырезала Амая.

- Она сказала, что эти маски для тех, кто боится заглянуть внутрь себя, – тихо произнесла Марта. – Для тех, кто ищет свою тишину и пытается понять, кто он на самом деле.

Ренато снова прикоснулся к шершавой поверхности, и ему почудилось, как в воздухе заклубилась густая аура чужих эмоций и непридуманных трагедий. Он мог сравнить это с долгим вглядыванием в звёздное небо, где давняя тайна мира всегда сияет таким же непостижимым светом, как и эта маска на столе перед ним.

Марта села напротив, взяла маску и накрыла ею лицо. Её голос из-под дерева стал тихим, приглушённым и невероятно близким:

- Я нашла адрес Амаи. Теперь встреча неизбежна.

Ренато молча смотрел на неё. В этот момент маска перестала быть преградой, превратившись в мост между ними. Он оценил не только найденный адрес, но и то, как Марта преподнесла эту новость, став частью тайны, его проводником. В её присутствии не требовалось слов, просто быть рядом было уже событием, полным смысла.

Ренато не хотел говорить, не мог оторвать глаз от неё, от этой женщины, которая так безошибочно понимала, чего он ищет. Молчание стало их согласием, тихим общением, где каждый звук и каждое движение обретали вес. Сидя рядом, они делили не только пространство, но и ожидание: новое, живое и полное надежды.

- Надень маску, пожалуйста, ещё раз – мягко попросил Ренато, когда Марта сварила кофе и принесла его на террасу. На подносе, рядом с дымящимися крошечными чашками эспрессо, стояла тарелка с миндальным печеньем кантуччини. На блюдце лежали дольки горького шоколада с кристаллами морской соли и обжаренный миндаль в золотистой кожице. А в вазочке из матового стекла темнела сладкая, почти ликёрная вишня в собственном соку.

Марта послушно подняла и надела грубую деревянную маску. Её пальцы на мгновение задержались на шершавой поверхности. Маска легко легла на лицо, но не скрыла, а раскрыла его. Это не было пугающе – напротив, изнутри оно будто светилось тёплым, сокровенным светом. Сквозь глазницы и трещины мерцало нечто, говорившее о глубокой связи земного и небесного, о тонком переплетении души и тела. Ренато почувствовал почти физическое прикосновение невидимого, что связывало их здесь и сейчас.

Он отпил глоток обжигающего эспрессо и взял одно из печений. Твёрдое кантуччини с хрустом поддалось зубам, чтобы через мгновение размякнуть в кофе, выпуская аромат жареного миндаля и сливочного масла. Следом он попробовал вишню, её густая, терпкая сладость идеально смягчила кофейную горчинку, оставив на языке длинное, тёплое послевкусие. На фоне угасающего неба, этот простой, щедрый пир чувств казался ему самым правильным приготовлением к встрече с тайной. Он продолжал смотреть на Марту, не в силах отвести взгляд. В маске она выглядела как светящийся силуэт: доступный и одновременно бесконечно загадочный. В прорезях для глаз читалась нежность и сила, то интимное явление, требующее полного доверия. Это был момент особенной, внезапной близости, когда слова окончательно теряли смысл, а присутствие друг друга было единственной необходимой вещью на свете.

- Sei come un bagliore vivente(с итал. – Ты – как живое свечение), – прошептал он еле слышно, скорее даже для самого себя, констатируя то, что видит. Тишина, последовавшая за его словами, была густой и сладкой, как патока. Марта медленно сняла маску, на её губах играла лёгкая, загадочная улыбка, а в глазах читалось понимание, что какой-то незримый барьер между ними только что пал.