Камбоджа и год ЮНТАК
- -
- 100%
- +
Мы опять забрались в джип, хотя ехать было совсем недалеко.
Гостевой дом оказался хорошо проветриваемым двухэтажным деревянным зданием с большими комнатами и уютной мебелью. Туалет и душ находились на заднем дворе; в отдельной комнате – кухня, совмещенная со столовой. Когда мы приехали, повар с помощниками уже готовили для нас курицу.
Поваром была женщина, наполовину вьетнамка, наполовину камбоджийка. Она рассказала Сергею, что присутствовала на казни своих родителей и видела, как красные кхмеры убили ее брата. Ей было чуть больше тридцати, но на ее лице застыло выражение вечного ужаса, которое встречается на лицах камбоджийцев. Она была великолепным поваром. Благодаря ей через два дня я вынужден был взять назад все нелестное, сказанное мною о камбоджийской кухне. Но не забывайте, она была наполовину вьетнамка. Она давала нам много свежих ростков фасоли, зеленых салатных листьев и острые (но не чересчур) изысканные соусы для риса, жареной рыбы и мяса.
Каким-то образом к каждой еде она умудрялась подавать импортное, то есть контрабандное, пиво. Прэахвихеа уже шесть недель как была отрезана от остальной Камбоджи. Правительство предупредило нас, что красные кхмеры прослушивают их телефонные разговоры. Узнав, что большая колонна, везущая рис, направлялась из Прэахвихеа в Пномпень, в южном направлении через Кампонгтхом по единственной оставшейся дороге, они заминировали эту дорогу. Когда первый грузовик подорвался на мине, красные кхмеры убили одного из водителей, отобрали рис и оставили второго умирать обезноженного. С тех пор никто не рисковал и не выезжал отсюда. Иногда совершались перелеты на вертолете в Пномпень и обратно, но очень редко. Тем более удивительно, что местный рынок был забит любым товаром, который только можно было пожелать, – наш картограф даже купил там себе рубашку для гольфа. Как это было возможно? А это было возможно потому, что за двадцать лет войны камбоджийцы научились контрабандой ввозить что угодно откуда угодно. Некоторый риск был присущ каждому бизнесу.
Администраторы провинции присоединились к нам во время обеда, потом пришли на ужин и так далее. Сергей сказал, что он еще ни разу не встречал камбоджийца, который бы ему не понравился, и я начинал понимать почему. Они слушали очень вежливо, было ясно, что здесь не любили спорить и противоречить, да и демонстрация морального или умственного превосходства в этой стране не принята в общении. Двоих из пяти мужчин, которые присоединились к нам, пригнали сюда войска Пол Пота из Пномпеня в конце семидесятых. По каким-то причинам они решили остаться. Они предпочитают спокойную жизнь. Это хорошо, если б им не нравилась такая жизнь, то, я уверен, они давно бы сошли с ума в этих краях.
Эти двое, в отличие от нашей дорогой поварихи, ничего особенно плохого не могли сказать о Пол Поте и жизни в семидесятые. В этих местах не было никаких смертельных полей, и когда в 1979 г. сюда пришли вьетнамцы, красные кхмеры ушли в джунгли. Позднее, в восьмидесятые, когда во многих частях Камбоджи был голод, последовавший за вторжением вьетнамцев, Прэахвихеа, возможно из-за своего изолированного положения, смогла прокормить себя сама. Главным образом наши собеседники жаловались на продолжение войны. “Вот уж чего хватит! Да, все до чертиков устали от войны”, – повторяли они снова и снова.
Этим вечером мы приступили к нашему картографическому и статистическому исследованию. После обеда правительственный чиновник сообщил нам, что температура поднялась до 42 градусов по Цельсию (1080 F), то есть стало достаточно жарко для солдата-кхмера, чтобы выйти из правительственного офиса наружу и расстегнуть рубашку на минуту. “Да, – сказал нам один из чиновников, – Прэахвихеа – это самая жаркая и самая бедная провинция”.
На второй день после обеда, когда вся работа была сделана, правительственные чиновники предложили нам съездить в близлежащую деревню, в которой проживали этнические меньшинства. Нам это показалось интересным, и в три часа дня колонна из трех джипов (солдаты в первом) направилась в сторону той деревни.
– Но Сергей, – сказал я, когда мы уселись во второй джип, – если красные кхмеры прослушивают радиосвязь администрации провинции, они знают, что мы едем, так?
– Да, но не беспокойся. Мы ведь не везем рис.
– Да, конечно.
Всю дорогу я мучился вопросом, не заржавели ли у солдат в первой машине их древние винтовки.
Стоило только выехать за город, как дорога превратилась в две неровные колеи, петляющие среди кустарника. Нас сильно мотало в машине, но Сергей успокоил меня, заметив, что неизнашиваемые джипы русского производства могут пройти где угодно. Мы проехали по безжизненному кустарнику, чередовавшемуся с редкими лиственными перелесками, и через сорок минут оказались в деревне, которая выглядела совсем заброшенной. Все было в таком беспорядке, будто по улицам прошла чума или мародерствующая армия. Дворы не подметались, в домах не было ни окон ни дверей. Казалось, не сегодня завтра здесь все зарастет кустарником. Это была, сказали нам, та самая деревня, которую мы искали. Мы проехали в центр. Все население, возможно человек сто, поджидало нас в тени двух больших фиговых деревьев.
Деревенские жители стояли полукругом. Незамужние женщины с одной стороны, пожилые и старейшины – с другой. Между ними размещались три сдвинутых для пикника стола. Наш выход из машин сопровождался дружными аплодисментами – ведь приезд людей из ООН означал возможность мира!
Мы пожали руки всем, кто хотел пожать руки, и сели за стол. Нас продолжали внимательно разглядывать. Все хотели посмотреть на иностранцев. И мы хотели посмотреть на них. Эти “этнические меньшинства” выглядели как кхмеры и говорили на кхмере, как и все остальные в Камбодже, с кем мы общались. Вот что их действительно отличало от других, так это то, что все они задыхались от кашля. Его отрывистый и сухой звук являлся сопровождающим фоном любого разговора. У некоторых детей были безжизненные жесткие волосы – следствие витаминной недостаточности. У некоторых взрослых были серьезные проблемы с глазами и зубами, но у всех было по четыре конечности, что не совсем обычно в Камбодже.
Наши хозяева предложили нам лучшее, что у них было – 7up, местный чай и кокосовый тодди. Мы выбрали тодди. Сергей объяснял смысл нашей миссии, все слушали. Вскоре кто-то притащил большой переносной магнитофон и обрушил на нас визгливый рок-н-ролл на кхмере. Сергей попросил вместо этого сыграть местную музыку, в ту же минуту два молодых человека исчезли и вернулись с деревенским ансамблем – скрипачом и барабанщиком. Они заиграли аккомпанемент для ром-вунга, самого популярного танца в этой части Азии. Было сформировано два круга, первый, из женщин, внутри второго. Оба круга, вращаясь в одном направлении, медленно двигались в такт музыке в ритме, заданном маленьким ручным барабаном. Танец включает в себя и движения рук, но если танцоры слишком пьяные или слишком жарко, то можно просто ходить. Никто никогда не дотрагивается до своего партнера. После нескольких стаканов кокосового тодди по всеобщей просьбе мы присоединились к ром-вунгу. Моей партнершей по танцу была полная 14-летняя девушка, которая сразу сказала, что я “парень ничего, хотя и иностранец”, но ей нужно ждать семнадцатилетия, чтобы вступить в брак. “Да, – сказал я, – лучше подождать”.
Мне было почти сорок, а я все еще ждал.
Чиновники в гостевом доме не выключали электричество до полуночи, хотя мы их об этом не просили. Генератор из экономии можно было и в десять выключить, мы бы не возражали. Они сказали, что комфорт и счастье дорогих гостей для них на первом месте. Однако после девяти им уже не хотелось с нами говорить, отвлекаясь от своей карточной игры, которая, по случайному совпадению, продолжалась до полуночи.
На следующее утро мы собрались на официальной вертолетной парковке. Вертолет приземлился вовремя. Мы пожали всем руки еще раз и поднялись на борт. Когда мы взлетели, члены экипажа раздали нам шоколадные батончики и потом, чтобы проверить, все ли пристегнулись и переварили завтрак, пилот выполнил несколько сложных фигур и стремительных снижений над деревней.
Тем вечером мы воссоединились с остальными членами команды, которые остались в Сиемреапе. Выпив пару банок пива, Сергей, в лучших традициях Толстого и Солженицына, рассказал свою версию нашего возвращения. Оказывается, на обратном пути наш вертолет сбила зенитная управляемая ракета. Когда мы начали медленно терять высоту, я спрыгнул с парашютом, чтобы облегчить пассажирский вес. После этого пилот смог вернуть контроль над машиной и посадил ее на отдаленной горной вершине, где каким-то образом починил вертолет. Я там с ними встретился, представьте, проскользнув под небольшим огнем красных кхмеров. Потом, прибавил Сергей, началась жаркая битва, и он вырвал гранатомет у одного из солдат и взорвал и его, и его дружков. “Некоторые детали сейчас не очень хорошо проработаны, – заключил рассказчик, – но ничего страшного, поскольку я лично буду сдавать подробный отчет Генеральному секретарю ООН, сейчас над этим корпеть вовсе не обязательно”.
Глава 2
Больше не имеет смысла
Июнь – июль 1992 года
Настоящая перепись населения Камбоджи
Это был мой последний выезд, моя последняя командировка с Сергеем. Его перевели на административный пост в Избирательный отдел, а я остался работать в офисе, который позднее все стали называть “компьютерной комнатой”. Начиналась настоящая перепись населения Камбоджи.
Волонтеры ООН, пройдя курс языка и культуры, соберут сведения об имеющих право голосовать избирателях Камбоджи. В двадцати одной провинции Камбоджи около одиннадцати тысяч деревень. Каждому волонтеру назначалась провинция или две, команда переводчиков, мотоциклы, грузовики, несколько радиоприемников и одна “Форма описания деревни” для каждой деревни в его регионе. Вроде неплохой план. Вот только “Форма описания деревни” была составлена французом, который не очень хорошо умел читать по-английски. Он состряпал форму, скопировав вопросы, которые прочитал в официальном отчете, написанном еще кем-то для того, чтобы подчеркнуть необходимость организации Передового предвыборного отряда в Камбодже. Никто не апробировал анкету, не обсудил ее, никто не спросил, какие данные будут обрабатываться с помощью этой формы. Те ли он задал вопросы? Никто не знал. Никто не уточнил. Несколько раз меня, как знатока компьютеров, попросили внести изменения в эту форму, но никто не сказал мне зачем.
Любой изучающий историю понимает, что люди не учатся на своих ошибках и не слушают антропологов – что те могут знать? Так что вначале наша работа напоминала мне блуждание в тумане.
Многие волонтеры ООН приехали из Индии и Непала. У них возникли трудности с пониманием моего американского английского и еще больше трудностей с тем, чтобы следовать письменным инструкциям на английском, это выяснилось, когда меня попросили вести компьютерный класс для начинающих. ООН собиралась дать каждому из них ноутбук – символ ООН в Камбодже – и было естественно, что волонтеры должны были знать, как им пользоваться. Логично.
Я распланировал занятия и повесил листок для регистрации на стену. Все, кто хотел заниматься завтра в 10 утра, могли здесь записать свое имя. Потом пронумеровал строки от одного до двадцати, по количеству мест в группе.
Сложная инструкция, написанная на английском, сбила с толку моих коллег из Южной Азии: “Запишите ниже свое имя, если вы хотите заниматься в этом классе”.
На следующий день я узнал, что большинство втиснули свое имя в строку под номером 10, потому что, как один из них сказал мне: “Мы все хотели изучать компьютеры в 10”.
Плохое предзнаменование.
Таким образом, несколькими днями позже, когда мои коллеги уехали из Пномпеня в своих грузовиках с кондиционерами, забитых их личными принадлежностями, радиотелефонами за $800 и ноутбуками за $4000, у них было самое размытое представление о том, в чем заключается их работа. Никто не объяснил им их обязанности так, чтобы они поняли, а они, как принято в Азии, не переспросили. Некоторые из них были очень умными людьми. Один мужчина из Индии провел много лет в Вашингтоне, жонглируя цифрами в Агентстве международного развития (А. М. Р).
– Статистика, – сказал он, когда я спросил его, согласился бы он работать с цифрами на Марсе. – О да, мне очень нравится работать статистиком.
Работа началась. Из отчета, в котором описывалась необходимость в Передовом предвыборном отряде, я заключил, что нашей главной задачей было выяснить, где находились деревни, сколько потенциальных избирателей в них проживало и насколько легко было бы избирателю из деревни A добраться до деревни B, чтобы проголосовать. Один из пунктов формы гласил: “Обсудите обычный маршрут передвижений людей”. Для меня это означало, что если кто-то из деревень A, B и С ездил на рынок в деревню D, тогда было бы логично устроить избирательный участок в D. Но никто не объяснил это людям, собиравшим данные в провинциях. Из форм, которые начали возвращаться в компьютерный зал, можно было сделать вывод: многие в Камбодже бывают только на рисовых полях и нигде больше. В конце этой же формы был раздел “Другие комментарии”, иногда включавшие в себя нечто неожиданное, наподобие “Глава деревни попросил ООН построить госпиталь, школу и выкопать колодец, так как вода – большая проблема”. Мы также обнаружили, что многие волонтеры или их помощники не потрудились действительно съездить в отдаленные деревни и вместо этого просто расспросили правительственных чиновников о них – точно так же, как я и Сергей делали, когда вихрем проносились по отдаленным провинциям.
Обзор также призывал сделать карту региона, чтобы можно было вернуться в обозначенную деревню, но ничего не говорилось о том, как должна быть выполнена карта. Во многих частях Азии, если вы попросите кого-нибудь показать дорогу, люди немного проводят вас или скажут: “Идите туда и спросите кого-нибудь еще”. Не было ничего неожиданного в том, что мало кто умел составлять карты. Через несколько недель, когда карты начали поступать к нам в офис, я заметил, что показатели направлений и масштаб до сих пор оставались загадкой для наших новоиспеченных картографов. Один из них прекрасно начертил карты желтым и зеленым текстовыделителем, но при копировании они превращались в идеально белые листы.
Большая часть данных была, как говорят на компьютерном языке, МТМО – “мусор туда – мусор оттуда”.
Почему провалился коммунизм
Мой босс, Хьюго, родился, провел детство и юность в бывшей социалистической республике Болгарии. Он обладал тем самым европейским обаянием, от которого американцы чувствуют себя выросшими в сарае. Когда я встречал европейку, я говорил: “Эй, как дела?” Он же при встрече целовал ее в обе щечки. Когда мы ходили в ресторан (а я это делал, когда кто-то другой платил), он заказывал что-нибудь вроде “охлажденного шардоне”. Я же заказывал пиво со льдом. Он был безупречно воспитан, без сомнения, но все его ненавидели. Где бы ни ступила его нога, у него сразу же появлялись враги. Стольким людям он не нравился, что я решил попытаться к нему хорошо относиться, чтобы отличаться от них, но не смог.
Он предлагал камбоджийцам, которые работали в офисе, не стесняться, громче говорить и больше упражняться в английском, разговаривая с ним. Но проблема была не в его слухе или их английском. Проблема была в том, что они его ненавидели. Камбоджийцы, даже после 21 года войны, пожалуй, одни из самых спокойных и вежливых людей на планете. Они настолько вежливы, что в большинстве случаев даже не называют людей по имени. Здесь все – “брат”, “дядя” или “старшая сестра”. Камбоджийцам нравятся теплые отношения со всеми, Хьюго же предпочитал “механические”. Для него человек был чем-то вроде молотка или пилы, и если инструмент не делал работу так, как хотел Хьюго, тот орал на него или отбрасывал в сторону как ненужную вещь.
В Южной Азии не принято показывать гнев на людях. Если вы будете его демонстрировать, вам этого не забудут и возненавидят навсегда. После нескольких недель работы с Хьюго камбоджийцы в офисе сказали мне, что они возненавидели его навсегда. Хьюго олицетворял собою жизнь коммунистической Болгарии. Несмотря на это, он был, в своем роде, блестящим программистом.
Тем не менее он нарушил первое правило формирования базы данных: никогда ничему не присваивать имена – использовать номера. В именах могут быть допущены орфографические ошибки, они могут быть продублированы, записаны наоборот или еще как-нибудь перепутаны, вот почему система Социального страхования США присваивает каждому номер. Первое правило было не для Хьюго. Многие имена были внесены в систему с ошибками, продублированы, записаны наоборот и всячески перепутаны, что и следовало ожидать.
Для Хьюго все и всегда превращалось в проблему и все, сделанное другими, было не так (за исключением его начальства, которое всегда было право). По мнению Хьюго, чтобы все было хорошо, мы должны лишь как мелкие сошки, не обсуждая, исполнять приказы начальства. При его режиме я и камбоджийцы научились притворяться дурачками. Если ты всего лишь бесполезный инструмент, сохраняй спокойствие. После нескольких недель работы бок о бок с Хьюго у меня сформировалось четкое представление о том, почему рухнул коммунизм, и я твердо решил никогда не ездить в Болгарию.
В команде компьютерной комнаты был еще один волонтер ООН, Мохаммед Али из Пакистана. Высокий, худощавый, беспрестанно куривший, он работал программистом в Пакистане и был убежден, что может выполнять эту же работу в Камбодже. Он изо всех сил старался, работая вместе с Хьюго над формированием базы данных, но через несколько дней они с Хьюго перестали разговаривать. Мне кажется, что Мохаммед Али теперь тоже понимает, почему рухнул коммунизм, и никогда не поедет в Болгарию.
Правила вождения и дорожная безопасность в Пномпене
Я уже пробыл в Камбодже восемь недель, когда ООН решила переместить всех волонтеров, не уехавших в провинции, из нашего любимого отеля “Рояль” в гостевой дом. Место нашей работы не поменялось, но гостевой дом находился на другом конце Пномпеня, поэтому я продолжал ездить на работу на мототакси.
К этому времени я уже вышел на такой уровень знаний в области мототакси, что мне практически равных не было среди других экспатриантов. Иностранцы в Пномпене говорят, что мотоциклисты водят, не обращая внимания вообще ни на никакие правила, но я, как опытный пассажир и бывший университетский лектор антропологии, понял, что в действительности водители следовали своему собственному своду правил:
1. Никогда не останавливайтесь на перекрестках. Как-нибудь прорывайтесь через них; если уж вам совсем не повезло, ненадолго выезжайте на встречную полосу или на обочину. Если вам там мешает вода или слишком много пешеходов, ничего страшного; поезжайте по середине полосы, против движения. (На Западе это называется “опасная игра”. Для Камбоджи это просто нормальный стиль вождения.)
2. Никогда не надевайте шлем. Шлемы существуют для иностранцев и продаются на рынке за 12 долларов. Это правда, что большинство летальных исходов в дорожных авариях (а их много) происходит из-за травм головы. Тем не менее, если вы внимательно смотрите, куда едете, и даже если вообще не смотрите, куда едете, авария произойдет не с вами, а с кем-нибудь другим. Кроме того, от ношения шлемов выпадают волосы.
3. Не обращайте внимания на дорожные знаки и на то, что на Западе называется “здравым смыслом”. “Односторонее движение”, “Будьте внимательны, въезжая на перекресток”, “Медленно едущие ближе к тротуару” и “Машины для инвалидов у края дороги” – абсолютно не имеют смысла для водителей Пномпеня.
Я чуть не погиб из-за первого правила. Мой водитель мчался в северном направлении по бульвару Монивонг – главной торговой улице – в сторону перекрестка, где перед Новым рынком сливались два интенсивных потока движения. Как обычно, машины и мотоциклы влетали на перекресток на полной скорости, будто они были единственными на дороге. С заднего сиденья мотоцикла я смотрел вперед и чувствовал себя так, будто бы попал в какую-то ужасную полноцветно-графическую мультимедийную компьютерную игру с улучшенным звуком – “Мотоциклетную Крагу”. Каким образом, думал я, этот парень сможет проскочить перекресток так, чтобы в нас не врезались? Но в нас таки врезались. Руль встречного мотоцикла ударом в живот сбил меня с заднего сиденья. Через минуту я поднялся. Рубашка порвана, живот липкий от крови, колено кровоточило и рука болела. Я был в состоянии шока, перед глазами все расплывалось, а водители в это время пытались решить, начать ли им драку или просто разойтись. В течение минуты они угрожающе смотрели друг на друга, а потом решили оставить все как есть. Мой таксист подал мне знак опять сесть на его мотоцикл.
Когда мы приехали, я, с трудом проковыляв внутрь офиса, попросил переводчика кхмер объяснить моему водителю, что он, без сомнения, самый плохой мототаксист в Пномпене из всех претендующих на это звание. Потом, используя язык жестов, я указал на свою разорванную рубашку, на живот в крови, на разбитое колено, на руку, которая еще болела, и добавил, что он должен быть благодарен за то, что я не заявил в полицию. Водитель покивал и сказал, что у меня есть право на свое мнение, но, что гораздо важнее, у него есть право на свою плату. Я был на последней стадии шока, поэтому ему заплатил.
В офисе я нашел спокойный уголок, прилег и задумался о том, что произойдет дальше. Смерть от внутреннего кровотечения, подумал я, – это один из наименее неряшливых способов отойти в иной мир. Когда стемнело, я… я уснул. Через пятнадцать минут очнулся. По всем признакам я еще был жив. Вскоре стало ясно, что, если не считать отпечатка руля мотоцикла на моем животе, чрезвычайно мужественного, и крови на рубашке, что тоже подтверждало мое мужество, я, кажется, был цел, по крайней мере, физически.
Еще об отсутствующих частях тела и обедах в столице
Вот так закончился период моих разъездов на мототакси. Теперь мне нужно было найти новый способ добираться до работы.
Я решил жить в своем офисе, ЮНТАК XIII, Избирательном штабе, а почему бы и нет? Гостевой дом ВООН – небольшая потеря.
Я переехал. Одежду хранил в шкафу для документов, зубную щетку – в ящике письменного стола, а мылся в душе. В большинстве камбоджийских офисов есть душевые. Бизнес может быть временным, но недостаток жилья – хроническим, о чем хорошо знают те, кто сдает офисы. Я спал на полу на коврике. Офис нанял ночного охранника, молодого человека, в обязанности которого входило закрывать главный вход каждый вечер в десять. После этого ему было все равно, что происходит внутри. Я дал ему несколько раз поиграть на компьютере, и мы стали друзьями. Так как я не скрывал, что живу в офисе, и, кажется, никого это особенно не волновало, переезд прошел на удивление спокойно.
Каждый вечер я шел по бульвару Монивонг, переходил на другую сторону и покупал себе ужин в палатках. Пересечение Монивонга само по себе было большим приключением. Зачастую не работали ни светофоры, ни фары на мотоциклах, да и у многих лихачей было отключено чувство разумной скорости и способность отличить правую сторону от левой. Мотоциклы летели на меня со всех сторон, как ракеты в компьютерной игре “Ракетное командование”.
На ужин было всегда одно и то же – фруктовый коктейль из смеси папайи, сгущенного молока и сахарной воды и сэндвич на французском хлебе с огурцом, зеленой маринованной папайей и сырым луком. Через несколько дней мне начало это нравиться. Я подружился с уличными продавцами после того, как сделал им пару фотографий. Завидев меня, они принимались готовить мой ужин. Некоторые из них работали там весь день и почти всю ночь. Одна женщина пожаловалась мне, что ее муж, раненый солдат, не может работать; поэтому она вынуждена стоять на улице с рассвета до полуночи.
Я был единственным ооновцем, который покупал в Пномпене еду у уличных продавцов. Все остальные питались в старых французских ресторанах, которыми управляли местные, или в новых западных ресторанах, появляющихся повсюду. Я не выносил ни атмосферы, ни цен западных ресторанов, а во французских санитарные стандарты были такие же, как на улице, но цены – гораздо выше.
Большинство людей всех рангов в ООН все еще верили в теорию микробов, но не я. К тому моменту я выбросил памятку штаба, в которой что-то говорилось о холере в Камбодже и о том, что ею можно было заразиться, питаясь на улицах. Я предпочитал верить камбоджийским теориям: “камбоджийских мух специально дрессировали не разносить инфекции” и “продукты бывают духовно чистыми, хотя и кажутся физически грязными”.
У меня почти никогда не было поноса. Многие иностранцы постоянно на него жаловались.
У тех же уличных продавцов я покупал себе завтрак – стакан вкусного свежевыжатого тростникового сока со льдом и миску рисовой лапши с карри, посыпанной листиками базилика и мяты для вкуса.