Случай на королевском маяке

– Нет! Я не хочу ничего слышать! Я сама видела тебя с ней! – кричала, заливаясь слезами, хрупкая невысокая девушка. При этом ее прямые локоны, как нарочно, растрепались на отдельные струны. И каждая из них, казалось, дрожала под воздействием невидимого смычка.

Перед ней стоял крепкий плечистый мужчина лет двадцати пяти. Да, да, в те самые годы, когда многие местные его возраста только набирали форму, он от природы имел ту природную атлетичность и фактуру, которая так притягивала женские взгляды. Вот и на этот раз Григорий мило беседовал в обществе молодой учительницы младших классов. Она преподавала пение, насколько помнила Наталия. Но от этого желание вызвать у соперницы самое высокое сопрано только росло.

– И не отворачивайся от меня, Гоша! Ты сам клялся мне в вечной любви, а теперь отводишь взгляд?

На горке в парке кто-то с шумом шлепнулся со скейта, и Григорий, не отдавая себе отчета, инстинктивно глянул туда – не нужна ли помощь? Он только недавно устроился в школу новым физкультурником, и живое участие к ребятам захватывало его естество.

– Стой, стой! – крикнул он своей любимой, когда повернулся. – Да я же не от тебя отворачивался. Подожди! Ты все себе придумала!

Он прыжками нагнал убегавшую девушку, но она оттолкнула его и скрылась в родном подъезде.

– Давай вечером свидимся, как обычно! – крикнул Григорий в подъездную клеть. Но до него донеслось только гулкое эхо захлопнувшейся двери на втором этаже. Молодой человек скорее по инерции, чем сознательно, протянул: – Мы только болтали… Да и то в основном она… А во снах же только ты одна мне снилась! Я тебя люблю!

Но его избранница уже не слышала последних слов. Почему-то в самый нужный миг самые главные слова застревают где-то в горле, а когда уже поздно, то проливаются бессмысленным дождем. Где-то вдалеке прогремел гром. Гоша поплелся в свою съемную квартирку. По приезду в город он взял, что попалось, не выбирая. И теперь жалел, поскольку по вечерам, вопреки всяким нормам, машинный цех начинал ночную смену. И гулкий рокот моторов достигал его чуткого слуха.

Беспокойный сон навалился тягостно и груздно. Где-то что-то громыхало, грозило незримой угрозой, наваливалось душным комом. Хотелось скорее сбросить с себя невидимую удавку и вдохнуть чистый воздух. Григорий так и сделал. И…

Могучий, бодрящий напор воздуха едва не сбил его с ног! Он осмотрелся. Не было ни лавочек, ни каштанов, ни заводских цехов. Картина морского раздолья открылась перед ним. Невыносимо свежие, запредельно хрустальные струи утреннего зефира неслись над плотными густыми водами таинственного моря без конца и края. Казалось, ветры только забавлялись, сбивая пенистые барашки на его неукротимой гриве. Но настоящими наездниками гордого скакуна были прибрежные лодочки рыбаков, которые под небольшими косыми парусами и в узких, как у каноэ, корпусах резвой стрелой мчались, рассекая густую и глубокую синь.

Но настоящей грозой моря были пара галер, которые, выставив весла, подобно иглам ежа, заходили в бухту, лавируя вдоль берега и сопротивляясь напрасным порывам дерзкого ветра: паруса были спущены, а на корме стояли твердые фигуры людей, что поставили прихоти природы под свой контроль.

– О! Да у меня есть и подзорная труба! – отметил Григорий, не преминув ею воспользоваться.

Впрочем, пока он рассматривал резные бока галер и мужественные руки гребцов, привычные мысли беспокойно атаковали его ум.

«Неужели опять? Сон, неотличимый от яви? Поразительно! В который раз я оказываюсь в незнакомых мне одеждах, в незнакомой, чуждой обстановке! Но, как ни странно, опять чувствую себя так, будто все это мне знакомо. Будто бы я тут провел всю жизнь. И эти края, это небо, это море вызывает у меня вид старого знакомого, которому бесконечно рад. И вот еще немного пройдет времени, и я забуду, как меня зовут по-настоящему, забуду своих македонских родителей и стану… кем на этот раз я стану? Скоро я это узнаю. Есть ли еще хоть кто-то в мире, кто так же и радуется, и страдает от этой череды попаданий в миры настолько живые, что забываешь и свой род, и свою память до тех самых пор, пока неведомая сила властно вновь не вытолкнет из очередного приключения? О, если бы мне найти такую душу, которая бы поняла меня как самое себя… Пока еще я не забыл Наталию, буду держать ее облик в памяти! Ведь именно в подобных этим краях я впервые увидел ее! Впрочем, конечно, то было во время Элевсинских мистерий… Здесь вроде как не пахнет ни древней Грецией, ни древней Македонией… Куда же меня занесло на этот раз? И как меня зовут?»

– Гаэтано!

Григорий вздрогнул так, словно ему внезапно дали кулаком под дых. И, как уже бывало в таких случаях, новое прошлое накатило такой мощной приливной волной, что смыло все воспоминания и о школе, и об обиде его любимой, и о цеховых моторах. В какое-то мгновение, как по щелчку пальца, он обернулся и хлопнул себя по матросским штанам. Прочная ткань синего цвета повидала не один литр соленой воды и не одно дуновение промозглого ветра. Штаны сидели на нем, как и полагалось человеку, связанному с морем: удобный крой и свободная посадка не мешали двигаться, а широкие ремни и бахрома подчеркивали нрав их обладателя, равно как и вышивки, и кружева в виде морских существ. Сапоги и рубаха дополняли наряд. Во всем угадывались следы соли и пота.

– А! Радмир! – радостно отозвался Гаэтано. Он мгновенно вспомнил и крестьянского торговца, и всю свою прежнюю жизнь, которая вдруг безоговорочно стала его собственной. – Ты принес, что я просил вчера?

– Конечно, мой дорогой! Как я мог забыть? Вот, держи, милейший! Ведь без твоего маяка нам и делать нечего в деревне! Ни одна галера не рискнет подойти к нашим берегам без твоего огня! И что бы мы делали без столичных товаров? Куда бы мы сбывали труды наших рук? Наше молоко, наши вина, наши сыры?

– И не говори, мой Радмир! Этот маяк – дело всей моей жизни, и я не оставлю его!

– Да уж! Никто в деревне и не сомневается. Ты же знаешь, что никто его и не зовет королевским. Сколько уж лет он носит имя «Гаэтановский»!

Гаэтано, мужчина лет сорока-пятидесяти, просмоленный и просоленный моряк от рождения, довольно улыбнулся. Его молодые годы остались на флоте Его Величества короля Фридриха. И теперь, в почтенных годах, он осел в этой прибрежной деревеньке, как служитель королевского маяка. Местные воды на самом деле были не так просты, как казалось. Парочка прибрежных рифов, что почему-то меняли свои места, грозились вспороть брюхо зазевавшегося судна. Днем их выступавшие на полметра из воды зазубрины было легко увидеть, но вот ночью… Ночью было иное дело! Особенно в те ночи, когда наползали ватные тучи и скрывали свет далеких звезд. Тогда без яркого живительного огня его маяка, что освещал морскую гладь, лучше вообще было не соваться! Еще свежи были воспоминания о тех несчастных смельчаках, что решались на такое, когда не было Гаэтано на маяке, а прошлый служитель запивал и забывал зажечь огонь. Капитаны судов, помня свои рейсы и вхождения в гавань, шли по памяти, но подводные рифы, будто живые существа, переползали на новое место и, как банку, вспарывали брюхо галеры. Да! Не один бочонок и не один матрос тогда тонули в соленой воде, последними словами вспоминая того, кто не зажег огонь маяка.

Поэтому-то так ценили Гаэтано, который вот уже почти семь лет исправно, день за днем, из года в год, при любой погоде и любом самочувствии, забирался по крутой и узкой каменной лестнице в башне маяка на самую верхушку, наливал ведерко льняного или рыбьего масла в металлический контейнер, поправлял и поджигал фитиль. Бывало и такое, что смотрителя пробивал страшный жар, еле держали ноги от болезни, но, превозмогая собственную немощь, он делал дело, которое больше никто не мог сделать – ведь маяк на добрую милю был удален от берега и располагался как раз там, где начиналась гавань.

– Вот, достал в этот раз оливковое масло! – пропел Радмир, добряк-купец, который был больше всех заинтересован в том, чтобы столичные корабли причаливали к ним без опасностей.

– Ого! – одобрил Гаэтано. – Да тут и мне на салат будет!

– Именно так и думал, любезный! Именно так! Со дня на день мы ждем, ты знаешь, корабль, который заберет нашу июльскую партию фруктов и овощей. Я уже скупил все у крестьян, мои погреба и закрома ломятся. Ох, как нужно сбыть все это дело скорее! Дай бог кораблю попутного ветра и огня твоего славнейшего маяка! Чтобы и ночью море было видно, как днем!

– Уж не переживай, мой друг, – ответил любезностью на любезность Гаэтано и похлопал того по плечу, – я позабочусь о том, чтобы ни одна мошка не скрылась над этими водами!

– Вот и хорошо, вот и хорошо! – запел успокоенный купец. – А что твоя женушка, как ее здоровье?

– Яната?

– Янатушка, Янатушка, она самая!

Гаэтано развел руками. Горькие думы сели на его чело.

– Не видел ее с самого утра. Мы как проснулись вместе, так и умудрились поссориться.

– Как? – удивился возмущенный Радмир. – Она не показывалась на глаза больше?

– Да сбежала куда-то…

– И вы позволяете себе такую роскошь? Да у меня бы все дело давно разорилось, если бы моя Розанна так вела себя! Я же пока хожу по крестьянам, закупаюсь, она следит за всеми приходными книгами, ведет учет и прочее. И за малыми смотрит! Вздумала бы она еще у меня шалости!

– А вы разве не ругаетесь? – протянул Гаэтано.

– Не ругаемся? – рассмеялся купец. – Да дня без этого не проходит.

– Я бы хотел ни дня больше не ругаться…

– А мне иногда кажется, что ей доставляет удовольствие, чтобы я обругал. А уж если приложу как следует – так аж пищит от радости!

Гаэтано недоверчиво покосился.

– Я никогда не поднимал на Янату и руки. И в мыслях такого не было.

– А зря! Вот и разбаловали! Но, любезный, надеюсь, ваши сердечные дела не отразятся на вашей главной работе?

– О, не беспокойтесь! Будьте спокойны!

Купец подмигнул ему: «Дескать, ну ты, брат, даешь, конечно!» И, развернувшись, бодрым шагом, насвистывая веселую песенку, отправился по своим делам. Гаэтано посмотрел ему минуту вслед и, взяв принесенные купцом припасы, отправился на маяк. По дороге от лавочки, возле которой он встречался с Радмиром, моряк зашел в гости к сестре жены.

– Любушка! Ты дома? – прокричал он, когда отворил дверь в широкую переднюю. Пахнуло свечами, которые жгли накануне ночью. Обстановка была хоть и не богатая, но хватало всего и на скамьях, и на крючках. – Опять вчера не спали допоздна?

С криками «дядя, дядя» к нему вылетели двое белобрысых мальчуганов лет восьми. Они обняли его каждый за свою ногу и смотрели улыбающимися глазами. Только самый недогадливый не прочитал бы в этих взглядах вопроса: «А гостинцы будут?»

– Конечно! – задорно усмехнулся бывалый моряк, доставая из котомки приготовленные лакомства: конфеты и пряники. – Налетай, да не жадничай!

Раздавая угощения, он так задорно смеялся, что перекрывал своим басом визг радостной детворы. На такой шум со второго этажа спустилась Аугустья – старшая сестра его жены. Располневшая в боках, в широком фартуке, из под-которого натруженные руки уже грозили детворе, она, тем не менее, не вызывала ни у кого страха, так как ее большие лучистые глаза смеялись больше всех.

– А ну вам! Я вот сейчас задам, сорванцы! Опять вас балует дядя Гаэтано? А ну марш прибираться!

Молодые пострелы, схватив столько, сколько могли зажать в детских ладошках, прикрыв нижней частью простеньких рубах, дали такого стрекача с уворотами, что мама, как ни пыталась, так ни одному и не отвесила подзатыльник.

– А ты все в строгости их воспитываешь, любушка?

Гаэтано очень уважал ее не только за возраст (она была старше сестры на десять лет), но и за житейский опыт, которым она щедро делилась. Именно эта мудрая женщина в свое время сосватала ему, отлученному от моря, младшую сестру, которую из-за характера обходили местные поклонники. Она же устроила соблюдение всех свадебных традиций. Жизнь всему научила. После ранней смерти их родителей как раз она взяла на себя все хлопоты и заботы. А прожив с мужем счастливые пять лет, родив этих двоих «сорванцов», она потеряла супруга в одной из морских экспедиций, которые отправлял король. Казалось, сама судьба создала все условия, чтобы закалить характер. Впрочем, «любушка», как ее в шутку звал Гаэтано, сумела пройти через все, не ожесточившись сердцем. И всегда говорила, что «любое дело сладится, если только подойти к нему с душой!» Что «желания наши всегда удовлетворяются ровно тем, что нужно для счастья».

– И за себя, и за мужа отрабатываю! – отряхнув руки от муки, Аугустья обняла Гаэтано. – Рада тебя видеть!

– Я тоже, – протянул моряк.

– Вижу по твоему лицу, что тебе нужен мой совет. Расскажи же, о чем кручинишься?

– Ты же знаешь, Аугустья, что в море мне не было равных. Я никого не боялся среди волн. И любую беду, любую стихию укрощал. Но с твоей сестрой, моей женой, не могу сладить. Кажется, ее стихия делает все, чтобы разрушить наш дом! Бьет под самый фундамент!

– Вы опять поссорились?

Гаэтано развел руками.

– Она крикнула, что утром после маяка я захожу к Кутеньке – местной девице, годящейся мне в дочери! Что не первый раз видит, как я петляю с ее стороны улицы. Что, мол, я думаю, что она еще спит в такую рань. И вот после зажигания огней на маяке зажигаю попутно еще какие-то огни… Ну к чему это? Эта же дорога самая короткая, когда я возвращаюсь! Иначе бы мне пришлось делать большой крюк и петлять чуть ли не вокруг селения! То, что я за ночь там устаю, как вол, ее ни капельки не трогает. А если и буду так делать – так ее острый ум наверняка придумает что-то еще! Мне же нужна только ее любовь да ласка! Ну что мне с ней делать, что ты посоветуешь?

Аугустья внимательно все слушала и смотрела не только на лицо матроса, но и по бокам. Гаэтано под конец это заметил наконец, и, не выдержав, спросил:

– А что это ты так странно меня осматриваешь?

Свояченица молчала и так же задумчиво осматривала его. Чуть погодя сказала:

– Пойдем, присядем, угощу чаем, надо потолковать.

За крепким дубовым столом они сидели и размеренно пили чай, слушая отзвуки деревенской жизни. Гаэтано не спрашивал, а свояченица не торопилась. Наконец, видимо, собравшись с мыслями, она неспешно начала:

– В твоей храбрости я ничуть не сомневаюсь, мой милый…

Гаэтано молча кивнул.

– Но боюсь только, – продолжила она через долгую минуту, – чтобы сестра не осталась такой же одинокой, как и я… Но у меня-то остались в память о муже пострелята… А что у нее будет? Сожаления и раскаяния, когда придет время и осмысление?

Аугустья зацокала языком.

– Часто мы сами вспугиваем и прогоняем собственное счастье. Точно без страданий мы не согласны его вкушать, как вкусную пищу без соли. А в итоге так кривим носом, что достается нам в конце только одна соль.

– Я испил не один литр соленой воды уже. Сколько штормов жестоких прошел, сколько нахлебался! И вот, казалось бы, долгожданное, спокойное житейское счастье… Когда ты только привела Янату ко мне в гости, я узнал ее так, будто бы видел все время и никогда не расставался. Будто все сны только и были, что о ней. А ангелы пели нам гимны с небес.

– Мне знакомо это прекрасное чувство любви. Жаль, что оно было так недолговечно. Но у меня его отобрала война. А у тебя готова забрать другая сила.

У Гаэтано округлились глаза.

– Скажи же мне, что это за сила! И мы еще поборемся!

– Препятствия к любви, как и она сама, – в нас самих. Устрани препятствия – и оживет такая сила любви, что укроет вас обоих от любых напастей. В тебе, как и говорила, я не сомневаюсь. Но женская природа, вечно мятущаяся, вечно живая, как сама природа, даст ли она тебе тот спасительный свет маяка, который, как корабль в твоих прибрежных водах, выведет тебя из той пучины, в которую ты окунешься? Ничто нет сильнее ее, когда она полна любви, но и ничего нет ненадежней, когда полна смятений.

– Я готов совершить все, что требуется!

– Тебе предстоит совершить подвиг ради любви. Но и со стороны Янаты потребуется не менее отважный подвиг надежды и веры в любовь. Если же в ее сердце заползет змей безверия – считай, что все обречено!

– Но что же это такое?

– Это то, что я увидела еще раньше, но не могла сказать… Твоя молодость же наверняка была бурной?

– О да, было всякое-разное…

– Не без греха?

– Не без греха.

– Вот тогда, видно, и ожили силы, которые только ждали своего часа. А у нее были свои. Ей всегда недоставало той любви, что могли бы дать нам родители. Но у нее была только я. И она ревновала ко всему…

– И что же?

– А то! Что злой демон ревности заполз между вами и взял власть в свои лапищи. Вокруг тебя я увидела следы его когтей, которыми он орудовал. Ты не дал власти над своими чувствами ему… пока что, по крайней мере… А сестра оказалась, значит, более слабой. И все эти вспышки, о которых ты говорил, были следами его зубов, которыми он пожирал ваше счастье. Человеческое страдание – вот что ему нужно для жизни! А что лучше питает, чем размолвки и супружеские ссоры?

– Что же мне делать?

Свояченица наклонилась ближе к уху моряка и зашептала. Когда Гаэтано вышел из ее дома и направился домой, он уже знал, что ему делать.

Когда он зашел в осанистый двухэтажный дом, то почувствовал, как изменилось его настроение. Было тихо и покойно. Ни малейший шум не проникал через наглухо закрытые ставни. Будто глухие сердца – через них также не проникает ни один звук. Первым делом Гаэтано отворил окна настежь. Далекий шум моря, свист местных ребятишек, гоняющихся друг за другом по улочкам деревеньки, ворвался внутрь, наполнил пространство шумом и ароматами. Дом ожил. Так оживает, приободряется заключенный, находящийся долгое время в заточении. Внезапно, в какое-то из мгновений внешний мир богатством своих красок, разнообразием палитры выбивает из однообразных и тягостных дум, которые становятся властелинами. Обреченный на удручающее рабство хотя бы на эфирную долю секунды вкушает желанную, едва ли осознаваемую свободу. Но независимо от его разумения или же потерянности, в душу так или иначе проникает живительный импульс. Звуки далекого рога призывают под знамена на извечную битву.

– Вот так мы и поступим, – задумчиво произнес Гаэтано, поднимаясь по скрипучей лестнице на второй этаж.

Яната сидела, отвернувшись от входа, у окна на табурете. Платье, расписанное яркими нитями, ниспадало широкими полями материи на пол, будто очерчивая пространство. Гаэтано покрутился у входа какое-то время, присел на кровать и решительно встал.

– Вот что… – хотел было он начать так, чтобы достучаться до ума супруги, но прервал себя на слове. – А будь что будет… Лучше уж славный конец, чем жить чужими людьми друг другу… Янатушка! Сердце мое! Помнишь ли ты, какой красотой и любовью жили мы первое время с тобой? В наших взглядах оживала самая простая обстановка, в наших улыбках отражался целый мир. Я верю, что в глубине каждого из нас живо еще то чувство, что зовется любовью. Но заточенное, оно томится. И тюремщика должен сразить каждый из нас. Я сегодня отправляюсь вновь на маяк… как и всегда… Но сегодня ночь будет совершенно иная. Я не знаю, что меня ждет. И от твоей веры в меня, в нашу любовь будет зависеть не только мое, но и наше будущее. Ты услышишь, как густая ночь накроет наш дом и маяк, а черное пламя взовьется над струнами наших душ. В тот час подумай, вспомни обо мне, вспомни все самое лучшее, что было между нами, что может быть, что будет! И если еще любовь не полностью убита безразличием, ревностью, обидами, то пусти ту веру и надежду в мою сторону. Это будет тот спасительный луч, что единственный сможет спасти меня оттуда, куда я направлюсь… Надеюсь, что завтра мы увидимся…

Он помолчал. Яната все так же сидела спиной к нему. Только плечи ее нервно приподнимались и опускались. Гаэтано знал, что это верный признак того, что его милая супруга готова обрушиться на него с вновь накипевшей яростью. Он прочертил ногой линию, будто бы стараясь смахнуть что-то наседавшее. К горлу подступал знакомый комок.

– Все равно люблю тебя… Вспомни об этом в час ночной…

Моряк схватил с кровати плотную тканевую шляпу, скоро развернулся и не слышал разразившегося потока словесной бури, что летел ему вслед. По крайней мере, он уверял себя, что не слышит. Иначе его уверенность могла сильно поколебаться. А сейчас она была ему нужна как никогда. Захватив в большой наплечный рюкзак все нужное на маяке, он быстрыми шагами вышел из дома, стараясь идти твердо и решительно вперед, не позволяя себе обернуться.

Дорога к маяку лежала через все прибрежное селение. Жители радушно приветствовали заслуженного смотрителя. По большому счету, их благополучие весьма сильно зависело от его повседневного труда: не будь у них маяка – и столичные корабли плыли бы дальше, поближе к землям герцога Тоннэри. Они уважали тех крестьян, что жили под его властной пятой. Не было с ними того ожесточения, что было с крестьянами барона на севере королевства. Здесь было скорее доброе товарищеское соревнование, соперничество. Поэтому так важно было перехватывать все проходящие корабли, чтобы дальше развозить товары на своих кибитках. Пусть разница в наваре была для них небольшой. Важен был сам принцип, что именно они развозят дальше столичную продукцию. Да и капитанов судов это устраивало: доходы оставались те же, а рейсы в море уменьшались, и было больше времени для того, чтобы проводить его с женой и детишками. Все были в итоге в выигрыше.

Гаэтано крепче сжал заплечный мешок (все же в нем было много ценных запасов) и ступил на узкую земляную насыпь, что вела от резко очерченного обрывающегося берега. Всего в нескольких метрах бурлило и пенилось море. Впрочем, когда пойдет прилив, то вся эта насыпь уйдет под воду. Сегодня бывалый моряк ждал полнолуния, а значит, сила прилива будет необычайно большой по амплитуде. Завтра придется потрудиться. Ведь в его обязанности также входило приведение в порядок этой длинной и узкой полосы суши, что подобно стреле уносилась в темную синюю даль. Завтра нужно будет вновь проверить: укрепить фундамент тропы там, где она просядет, наносить камней, глины, известняка, вычистить от морских налетов, водорослей и прочей зелени, выложить щебнем, утрамбовать. Навести красоту, если вдруг глава деревни вознамерится к нему пожаловать. Вообще, конечно, посетители бывали у него не часто. Но Гаэтано любил, чтобы дорога к его маяку всегда была прибранной и без изъянов. Да и на самом маяке была такая же чистота и порядок. Если не больше.

Режим работы был весьма непростой: какая бы непогода не была, нужно, чтобы огонь на маяке горел так же ярко, как и всегда. Но никакие трудности не страшат того, кто занят любимым делом. Гаэтано вошел в низенький тесный домик, примыкавший к башне маяка, сбросил заплечный рюкзак, осмотрел знакомые пределы. Обстановка скромная. Можно сказать, аскетическая. Ничего лишнего: один шкаф для одежды, низенькая кровать, толстый дубовый стол с лавочкой, камин с остывшими углями, котелок и прочая посуда на большой тумбе рядом.

Как и всегда, Гаэтано отдал часа четыре сну, проснувшись задолго до того, как закатные лучи окрасили горизонт. Ближе к вечеру хватало дел и приготовлений. В потемках лазить было не так удобно, но и отдыхать, и высыпаться когда-то же требовалось. Вот и приходилось частично спать после возвращения домой ранним утром, а частично выкраивать время из дня.

Подкрепившись и взяв с собой припасы и необходимое для разведения огня, Гаэтано отворил плотную кованую дверь и направился в нутро маяка. Домик был так мастерски приделан, что не было необходимости отворять тяжелую дощатую дверь маяка, а сразу миновав холл, попадать в углубление, которое винтовой лестницей вело на захватывающие высоты башни.

Это было одной из тех многих радостей, которые знал бывалый моряк в своей работе. Как объяснить крестьянину, который твердо стоит на земле, что может быть хорошего в оторванности от ней? Как объяснить тому же купцу, который нежно любит сверкающие кругляшки монет, что доставляет ему такую неизъяснимую радость, когда он подымается на высоту, когда его взгляду открывается бескрайний простор моря с одной стороны и кажущийся таким маленьким прибрежный поселок, в котором, тем не менее, таится и бурлит скрытая жизнь? Нет! Гаэтано ни за что бы на свете не променял этот восторг, что он испытывает, на простую и обеспеченную жизнь зажиточного деревенского жителя. Здесь он был сам себе полностью предоставлен и сам себе хозяин. А там? Там его ждали десятки поклонов тем, кто находился выше, десятки забот и бесконечной круговерти, которой не было бы конца и края. Да и какая польза в том была? Ему, привыкшему к бескрайней синеве, претила жизнь жителя земли. Только здесь он чувствовал, что огонь, зажигаемый и поддерживаемый им каждую ночь, приносит пользу, сохраняет жизни тех, кто стремится из стихии пристать к берегу.