Ещё слышны их крики
- -
- 100%
- +
– Выходи, Жак.
Я взял конверт (свой пропуск я продолжал держать в руке) и по-прежнему в одних трусах вышел из машины на холодный воздух. Бездарщина снял свой плащ и протянул его мне.
– Ну что же, мой мальчик, – сказал Георг. – Если «до встречи», то держись молодцом, а если «прощай», то прости меня, если сможешь. Он быстро обнял меня, затем сел в машину, ловко развернулся на узкой дороге и уехал в обратном направлении, оставив меня наедине с новым знакомым.
– Так это ты? – спросил Бездарщина, и вопрос его прозвучал с такой интонацией, словно он видел меня раньше и немного удивлен новой встречей.
Как бы там ни было я кивнул в ответ и поблагодарил его за плащ. Этот мужчина произвел на меня двоякое впечатление: с одной стороны, его осунувшееся лицо с молящим взглядом водянистых голубых глаз, его сутулые плечи и даже его лысина производили вид весьма скорбный, даже жалкий; с другой стороны, некий фактор, относящийся не к его внешности, а, скорее, к его энергичности, свидетельствовал о том, что этот человек, несомненно, на что-то способен, и шутить с ним не стоит.
– Иди за мной, – скомандовал он, включил фонарик, которым ранее подавал нам сигналы из леса и бодро зашагал по узкой тропе. Фонарик вдруг предательски выпал из его руки, угодил под правую ногу, и носок тяжелого ботинка точным и сочным ударом отправил его в ствол ближайшего дерева. Раздался характерный треск разбитого стекла и фонарик потух. – Да твою же мать! – воскликнул мой проводник и, бросившись к фонарю, принялся судорожно его трясти, включать и выключать, и лишь спустя минуту этих манипуляций и всевозможных проклятий, прекратил реанимацию и удивленно протянул в мой адрес: – Нет, ну ты это видел?
– Всякое бывает, – ответил я, стесняясь засмеяться.
Бездарщина задержал на мне подозрительный взгляд, а затем словно спохватился и заговорил с плохо скрываемой наигранностью:
– Бывает?! Да что ты говоришь такое! Я отрабатывал этот прием сотню раз, и наконец он у меня получился. Выпустить фонарь точно под ногу, секунда в секунду, и приложиться с ровно необходимой силой. Посмотри, лампочка вдребезги! Бывает? Нет, дружок, это результат упорных тренировок. Знал бы ты сколько фонарей полегло в безрезультатных попытках выполнить этот трюк, – он встал и продолжил путь, неся фонарь обеими руками, как дорогой ему трофей. – Или, ты думаешь, что я сделал это случайно? Думаешь, что бывают такие случайности?
– Все-таки сомневаюсь, – ответил я, сдерживая смех над столь нелепой попыткой оправдать свою неуклюжесть.
– Вот именно. К тому же уже рассвет, – он указал рукой на восток, где небо стремительно окрашивалось светлой полосой. – Думаешь, стал бы я разбивать фонарь в ночную тьму, хоть и знаю дорогу наизусть? Как думаешь, стал бы?
– Думаю, вы бы отложили исполнение своего трюка на другой раз.
– Правильно думаешь, – огрызнулся Бездарщина, словно услышав в моем тоне иронию.
Остаток пути – примерно полкилометра – мы прошли в молчании. Небольшой одноэтажный дом, в котором Бездарщина жил со своей семьей, стоял на небольшой поляне посреди леса и представлял собой довольно грубую бревенчатую постройку, весьма походившую на русскую избу.
– Не шуми, – прошептал мне мужчина, когда мы подходили к крыльцу. – Не хочу будить жену и дочь.
Я кивнул с пониманием. В тот же момент Бездарщина споткнулся о низкое крыльцо, фонарь выскочил у него из рук и с грохотом влетел прямо в пустое железное ведро, стоявшее у стены дома. А сам хозяин, врезавшись лбом в дверь, в итоге распластался на крыльце, за одну секунду наделав шума, которым можно было разбудить целый поселок. Я бросился ему на помощь, однако он жестом остановил меня и прошептал:
– Стоп, тсс. Это проверка, мой друг. У моих женщин сон такой, что можно из пушки палить – им все равно. А вот если они не спят, то поднимают вопли от малейшего неосторожного шума, который я – как и любой живой человек – иногда допускаю. Ты понимаешь?
Я кивнул. Продолжая лежать на крыльце, Бездарщина приложил палец к губам, призывая меня хранить молчание. Через полминуты он медленно и осторожно поднялся на ноги, и мы вошли в теплую, слабо освещенную восходящим солнцем гостиную. Я почувствовал характерный запах домашнего уюта, и меня охватило невероятное чувство покоя, словно в этом доме я действительно был как в крепости. Тут же меня начали одолевать чувства голода и усталости; захотелось подкрепиться, а после этого растянуться под теплым одеялом и забыть обо всех обрушившихся на меня волнениях этой ночи.
Насчет крепкого сна своей жены и дочери, Бездарщина, по всей видимости, не соврал, и в полной тишине провел меня через непритязательно меблированную гостиную к двери в ее дальнем углу. Шагнув за эту дверь, он нащупал выключатель и в тусклом свете мы спустились в небольшую, сплошь обшитую лакированной доской, жилую комнату с широкой убранной кроватью, старым обветшалым шкафом и массивным столом на резных ножках.
– Устраивайся, бедолага, – участливо сказал Бездарщина и похлопал меня по плечу. – Недолго тебе знать покой.
Я поблагодарил его с горькой усмешкой и, попросив о скромном завтраке, привел его в небывалое воодушевление.
– Гренки! – воскликнул он. – Фирменные гренки, обжаренные в яичном соусе! Нет ни одного человека, который бы справился с их приготовлением так, как я! Что скажешь?
– Это будет чудесно, – ответил я, еще сильнее почувствовав голод.
И когда Бездарщина удалился охотно выполнить мой заказ, я скинул плащ, растянулся на кровати, и вскрыл конверт, переданный мне Георгом. Однако перед тем как прочесть письмо, я обратился к собственной памяти и еще раз повторил все, что я о себе знал. Три месяца назад, в январе этого года, я очнулся в больнице с совершенно пустой головой. Единственное, что я помнил – это имя и фамилия. От врачей, занимавшихся моим лечением, я узнал, что был найден в бессознательном состоянии в какой-то подворотне, после чего и был госпитализирован. Мне объяснили, что болезнь моя не такая уж редкость, и внезапная потеря памяти встречается сплошь и рядом, что вызвать подобный синдром может внезапный сильный стресс, постоянное моральное или физическое напряжение, и вообще много чего еще. Врачи успокаивали меня тем, что память обязательно постепенно вернется, в течение полугода или года, но необходимо соблюдать покой и режим, обязательно наблюдаться у врачей, и раз в неделю проходить процедуру какого-то нового, невероятно эффективного гипноза. Уже после первого подобного сеанса я вспомнил, что мне двадцать пять лет, и что я совершенно одинокий человек и ни родных, ни близких у меня нет (стоит заметить, что это воспоминание было довольно смутным). После второго сеанса я вспомнил, что работал могильщиком на кладбище (впоследствии врачи делали акцент на том, что именно моя работа является причиной моего недуга), что у меня есть квартира в Старом городе, и данные, которые я предоставлял о себе после гипноза, подтверждались полицейскими проверками. Моя квартира, в которую меня проводили после выписки, и в которой я находился практически безвылазно в течение трех последних месяцев, отлучаясь только в магазин и для поездки на сеанс терапии раз в неделю, не пробудила во мне ни малейших ассоциаций с прошлым. Возвращаться к прежней работе мне было строго противопоказано, и все это время я находился в бессрочном оплачиваемом отпуске. Контакты с людьми тоже не поощрялись моими врачами, утверждавшими, что в одиночестве процессы восстановления нейронных связей в моем мозгу будут проходить значительно быстрее. Дальнейшие сеансы терапии приносили весьма сомнительные результаты: например, я вспомнил любимую футбольную команду, названия любимых фильмов (но не сами фильмы), и даже несколько стихотворений. И хоть эти воспоминания не особо вдохновляли меня, зато вдохновляли врачей, утверждавших, что все идет как нельзя лучше. Итак, вот и все, что я знал о себе к началу той памятной ночи: меня зовут Жак Простак, мне двадцать пять лет, я нелюдимый могильщик.
Однако в ту ночь я узнал о своей жизни то, о чем не мог даже подумать, и во что не мог до конца поверить – настолько это походило на сюжет шпионского детектива. Из короткого письма Георга я узнал, что меня действительно зовут Жак Простак, и что я никогда не работал могильщиком. Я был молодым гением и работал в научно-исследовательском институте экспериментальной фармакологии Санта-Селины, и вместе с четырьмя другими сотрудниками был завербован спецслужбами (вербовщиком был сам Георг) для разработки секретного препарата, способного уничтожать все личные воспоминания, а на их месте создавать новые – искусственные. Через год нашу команду ждал триумф, повлекший за собой ужасающие последствия. Проект «Забвение» сразу же закрыли, моих коллег – троих мужчин и одну женщину – ликвидировали, а меня сделали первым подопытным. Мной занимались специально приставленные врачи, которые все это время удостоверялись в том, что препарат работает, и человеку можно внушать все, что угодно: мнимую профессию, увлечения, социальные и политические взгляды. Когда уверенность стала стопроцентной, я стал не нужен и был поручен заботам Гильотины. Только тут Георг понял, что же приобрели спецслужбы Сантории с помощью проекта «Забвение», и что сейчас может потерять научный мир в моем лице. Георг искренне просил прощения и уверял, что никогда не допустил бы подобного, если бы знал, чем кончится дело. Он особо акцентировал внимание на том, чтобы я не удивлялся тому, что произошло с нашей страной за последние три месяца после того, как она стала обладательницей столь страшного оружия.
Оружия, которое создал я.
Помню, как после прочтения этого письма и первичного осознания фактов моего – моего! – прошлого, в голове у меня начал зарождаться раскаленный ураган. Словно огненная воронка стремительно разгонялась в моей голове, зародившись в самом центре мозга, и смешивая воедино все мои мысли, тут же выжигала их дотла. Последнее, что я понимал – это то, что я схожу с ума, прямо здесь и сейчас. Спас меня от этого Бездарщина. Я услышал, как приоткрылась дверь в подвал, и сразу почувствовал запах гари, который и сумел успокоить пожар внутри моей голове. Бездарщина выглядел довольно комично, поскольку за напускной гордостью старался скрыть искреннее смущение. Он поставил на стол небольшую тарелку, прикрытую крышкой, из-под которой и пробивался едкий запах.
– Вот, – сказал повар, стараясь не смотреть мне в глаза. – По моему фирменному рецепту, особая прожарка.
Он хотел было поднять крышку, но в последний момент передумал. Однако не яства, приготовленные им, привлекали теперь мое внимание, а стакан, который он поставил рядом с тарелкой. Стакан, в котором было примерно сто граммов прозрачной жидкости. Заметив мой голодный взгляд и утешившись насчет неудавшегося завтрака, он ласково заговорил:
– Да, сынок. Я прекрасно знаю, каково тебе сейчас. К сожалению, не могу дать больше, сам понимаешь, что за этим последует. Поэтому, давай, ешь и пей, и набирайся сил.
Он вновь похлопал меня по плечу и удалился. В стакане была водка, и я сразу это понял. И в тот же миг весь мир перестал для меня существовать. Гильотина и Георг, институты и спецслужбы, память и забвение – все унеслось прочь, все затмил стакан. Не знаю, ощущал ли я когда-нибудь прежде такой голод, такую страсть, такое сладостное ожидание. Еще не сделав глотка, я уже опьянел от предчувствия того, как эта жидкость обожжет мне горло, как вызовет приятный спазм в груди, как успокоит мои нервы. В тот момент я был влюблен настолько горячо, насколько это было возможно. Влюблен в водку. Я встал с кровати, подошел к столу, снял крышку с тарелки и откусил кусок от черного, прогоревшего хлебца, больше напоминавшего кусок угля. Проглотив один из четырех гренков и не почувствовав вкуса, я глубоко вдохнул, схватил стакан и двумя большими глотками выпил его содержимое. О, как же я был счастлив. Честное слово, сложно описать то счастье – настолько простым и чистым оно было. Съев еще один гренок, я вернулся на кровать, и в наслаждении от приходящего опьянения уснул безмятежным сном.
Как позднее выяснилось, я проспал целые сутки. Но в тот момент, когда я открыл глаза, разбуженный женскими криками, мне казалось, что я спал всего пару часов.
– Так он здесь?! – сквозь туман в голове слышал я пронзительный голос. – Этот придурок здесь уже сутки, и ты молчишь, отец?! Как ты мог?
Быстро сообразив, что речь идет обо мне, я вскочил на кровати и встряхнул головой, прогоняя остатки сна.
– Гребаный алкоголик, сейчас я тебе устрою веселье! – услышал я еще ближе.
В следующий момент дверь в подвал распахнулась, и я увидел на лестнице молодую женщину, чей разъяренный вид не внушал мне оптимистичных надежд.
Глава II. День первый
25 марта 2017
Выйдя на улицу в пятом часу вечера, когда дождь вновь взял короткую паузу, Свен остановился на низком крыльце, огляделся по сторонам и недовольно поморщился. Закурил последнюю сигарету и выбросил в урну смятую пачку. Минуту он стоял неподвижно с тлеющей сигаретой в руке, и с недовольным выражением на лице смотрел в тот конец Бургундского переулка, который выходил на улицу Иммануила Канта. Коротко усмехнувшись, он повернулся и медленным шагом побрел в противоположную сторону, в направлении улицы Сервантеса. Глядя себе под ноги и аккуратно обходя лужи, Свен в очередной раз недоумевал над тем, что с ним происходит. Очередной приступ настиг его полчаса назад, и в поисках предлога выйти из дому были выкурены четыре сигареты. Уже не раз Свен твердил себе, что больше никогда не поддастся своей новой слабости и просто запрет дверь на замок и запретит себе высовываться из квартиры, едва почувствует нарастающее желание оказаться рядом с книжной лавкой на улице Мартина Лютера. Как бы не так. Не было никаких шансов перебороть эту ломку и восторжествовать над искушением. Один раз такой приступ настиг его в ночное время, да еще и на работе, и парень не мог забыть тех мук, которые он испытывал вплоть до десяти часов утра – как оборотень, закованный в цепи на период своего превращения. Истекая потом и не находя себе места, он боялся, что не дождется утра, что истерика его примет характер настоящего психоза, а когда заветное время все же наступило, едва ли не в горячечном бреду он примчался к пункту своего назначения и, стоя на противоположной стороне улицы под прикрытием рекламного щита, наконец увидел ее за окном магазина. Увидел и почувствовал, как успокаивается, как нисходит на него привычное в таких случаях умиротворение, как приходит в норму его новый мир, который хоть и пугал пуще мира прежнего, но который смог дать ему хоть какое-то подобие смысла.
Первое время эти приступы эмоционально пугали Свена, но вскоре он смог к ним привыкнуть, и теперь они его лишь раздражали. Раздражали тем, что он не мог ничего с собой поделать и не мог толково объяснить даже самому себе, почему воля его неизменно оказывается слабее этой совершенно абсурдной необходимости. Необходимости, которая внезапно становилась первостепенной жизненной функцией, от выполнения которой зависело все его настоящее бытие. Необходимости увидеть Кристину. Возможно, все было бы проще, признай Свен зажегшуюся в его душе пламенную влюбленность – влюбленность одержимую, доводящую до сумасшествия. К сожалению, такой роскоши Свен себе позволить не мог, просто потому, что был трусом. И все, что требовало от него инициативы, решительности и ответственности, он старался обойти любыми путями, ведшими его через густо поросшие поля самообмана.
Ну а поскольку одним из самых сильных страхов любого труса есть и будет страх перед противоположным полом, а представительницы его чуют трусов за километр и редко одаривают их благосклонностью, то и свою несостоятельность в этом плане Свену приходилось объяснять сумасбродными теориями. Например, что влюбленность неизменно означает использование любых методов и средств для того, чтобы затащить девушку в постель, и если в течение двух недель эти методы и средства не приносят желаемого результата, то значит и влюбленность лишь иллюзия, ибо настоящие и искренние чувства не допустят возможности потерпеть неуспех. На протяжении двух с половиной месяцев, которые прошли с их знакомства в тот январский вечер, Свен даже ни разу не коснулся Кристины, по крайней мере, смелым осознанным движением. А если так, то согласно его доктрине, он этого и не хотел. Вернее, хотел, но как-то неправильно, как казалось Свену – не по-взрослому. Доказательством тому была прохладная внутренняя дрожь, часто настигавшая его в присутствии Кристины, и казавшаяся ему проявлением слабости, глупой ребячливостью. Не успокаивало Свена и то, что в его сексуальных фантазиях Кристине практически не находилось места, и как он не старался, ее образ постоянно растворялся перед его мысленным взором, словно не желая быть свидетелем моментов его слабости. Свена же эта очередная глупость, эта необоснованная стыдливость, невыносимо раздражала, но поделать с ней он ничего не мог.
Неуверенность просто не позволяла Свену принять ростки нежности в своей душе. Ограниченность не позволяла признать страсть, которая была ему практически не знакома, постоянно перекрикиваемая примитивной инстинктивной похотью. Он наверняка бы удивился тому, что стоит расшевелить его застоявшуюся на порнофильмах фантазию, и никого кроме Кристины там бы уже не оказалось. Все эти ответы, разумеется, Сена не устраивали. И правду о том, почему же он не может совладать с желанием находиться рядом с Кристиной, но при этом боится представить, что будет, если вытащить ее из той среды, в которой ему удобно ее наблюдать, и поместить куда-нибудь поближе к зоне его личного комфорта, приходилось выдумывать. И вскоре Свен уже с радостью убеждал себя, что, конечно же, с этой девушкой явно что-то не так, если она не подвластна даже фантазиям. Что-то явно не так. Но что?
В итоге, чтобы хоть как-то оправдать себя и отделаться от мыслей о своих недостатках, Свену все-таки удалось создать весьма хилую, но все же в его глазах жизнеспособную теорию о том, что Кристина на него воздействует чем-то вроде гипноза. Что есть в ней некий магнетизм, который не позволяет просто уйти и забыть о ее существовании, а напротив, внушает чрезвычайно сильное желание видеть ее, желание говорить с ней. Что Кристина обладает едва ли не способностями к магии и волшебству, и при этом парня совершенно не волновало, что еще совсем недавно он не упускал шанса посмеяться над россказнями об экстрасенсах и чародеях. Теперь же проще было признать свое заблуждение в этом вопросе, чем ломать голову над поиском очевидных фактов, которые говорили бы в пользу его теории. Хотя один такой факт был, и парень за него крепко держался. А именно то странное стечение обстоятельств, которое привело к их знакомству; то совершенно мистическое состояние, которое он испытал накануне своего первого визита в ее лавку. Ведьма, не иначе. Вот так, играя с собственными комплексами, этот молодой человек воображал себя едва ли не средневековым детективом, которому волею судьбы пришлось столкнуться с самой незаурядной преступницей, разгадка души которой сулит ему грандиозный успех.
Вот только за два с половиной месяца Свен не приблизился ни на шаг к этой разгадке (на самом деле не особо ему и нужной) в отличие от самой Кристины, которая уже знала о парне больше, чем все его родные и близкие вместе взятые. Свою незащищенность и безоружность перед интересом девушки он объяснял ее гипнотическими талантами наряду со своим «полностью контролируемым» желанием детектива вызвать доверие подозреваемого, но отнюдь не своей неспособностью уходить от ответов или пресекать неприятные темы. А так как у Свена, как и у любого человека, живущего в бесконечном самообмане в обмен на отсрочку истины о своей беспутности, имелось огромное количество неприятных тем и вопросов, ответы на которые он не решался дать даже самому себе, очень часто разговоры с Кристиной представляли для него настоящую пытку. Пытку, во время которой приходилось судорожно врать. А когда приходится врать человеку, который вызывает любовь, уважение или восхищение, разумеется, очень просто и самому начать верить в свою ложь. Именно это и происходило со Свеном. То, что еще совсем недавно было пыткой, в воспоминании вдруг вставало приятной беседой, в продолжение которой Свен, оказывается, говорил правду и ничего кроме правды. В принципе, в том, что человек в глазах другого человека, оказавшего влияние на его жизнь, хочет казаться лучше, чем он есть на самом деле, нет ничего плохого, поскольку в положительном контексте такое рвение вполне возможно приведет к тому, что лжец перестанет казаться, а действительно станет тем, кем хотел бы быть в глазах своего идеала. Но в случае со Свеном, который не рассматривал свой непризнанный идеал за пределами того пространства, где кроме слов что-либо еще играет роль, он становился лучше только в самообмане; возможно, и во вранье, но где были гарантии, что Кристина не распознает его вранье?
Он живо помнил тот первый разговор за чашкой чая. Помнил свою напряженность и необъяснимую опасливость, разыгравшуюся под пристальным взглядом огненно-оранжевых глаз. Помнил, как сказал о своих разрушенных и похороненных мечтах, а когда девушка настояла на подробностях такой жизненной драмы, впал в смятение, стараясь вспомнить хоть одну свою мечту, которая обрела столь печальную участь. До того вечера Свен был уверен, что так оно и есть: что по воле жизненных обстоятельств его мечты утратили шанс на реализацию. Такая модель поведения всегда отлично помогала наедине с собой, когда в душу вдруг закрадывались основания считать себя ничтожеством, и в разговорах с незаинтересованными людьми, которым по сути было наплевать на его мечты и их судьбу. Но вот Кристина попросила рассказать об этих мечтах, и буквально на несколько минут Свен во всей полноте осознал именно что свое ничтожество. Осознал, что никогда у него и не было никакой сильной и убежденной мечты, а все его попытки назвать мечтой мимолетные прихоти, для объяснения неуспеха которых имелась масса отговорок, не более чем иллюзия слабой и ни в чем не реализованной личности. В ужасе Свен бросился рыскать по закоулкам своей памяти в поисках обломков нереализованных надежд. Ситуация осложнялась тем, что перед ним находилась девушка с немалой претензией на интеллектуальность, которую она уже успела доказать коротким экскурсом в историю, и сослаться на мечты о карьере спортсмена или музыканта ему показалось не соответствующим ее ожиданиям. А так как время играло против него, пришлось лгать о карьере ученого физика в центре ядерных исследований в Швейцарии, как раз где большой адронный коллайдер, крест на которой поставил развод родителей и прочие семейные проблемы. Только начав говорить на эту тему, Свен ощутил настоящий ужас от собственного вранья, не подкрепленного никакими практическими знаниями за исключением пары научно-популярных роликов о теории струн и теории большого взрыва. Он помнил, как нервничал и всеми силами старался не выдать своего волнения, но вскоре успокоился, убедившись, что Кристина глядит на него не с насмешкой, а с натуральной заинтересованностью. С каким же удовольствием и наслаждением Свен вспоминал той же ночью этот заинтересованный взгляд. Взгляд этой непонятной, столь притягательной девушки, однозначно одной из самых красивых, каких он видел в жизни. Нет, он уже не мог отказаться от этого внимания. Он уже не мог не быть в прошлом обнадеживающим умником, мечтавшим поступить в… где там учатся физики? Свен придумал, что он хотел учиться в швейцарской высшей технической школе Цюриха. Кроме того, превозмогая скуку, он даже заставил себя посмотреть еще несколько фильмов на тему внезапно обретенного увлечения, и приобрел весьма поверхностные, скорее даже сомнительные знания о том, что такое интерференция света, и о свойстве элементарных частиц проявлять себя волнами или частицами в различных ситуациях. Ну, а в тот пасмурный и дождливый день, о котором идет речь, когда Свен медленно шагал по мокрой брусчатке улочек Старого города, он уже не сомневался, что в юности карьера физика-ядерщика была его заветной мечтой, поломанной житейскими проблемами по вине нерадивых родителей.
Кстати, что касается родителей, тут Свен постарался еще усерднее. Когда Кристина в лоб задала вопрос о причине развода, и каким вообще образом отец и мать повлияли на его неудачу, Свен, разумеется, не смог сказать, что их вины как таковой и нет, и что образование просто не входило в его планы. Не мог сказать, что развелись они лишь пять лет назад, когда ему было двадцать, и вопрос о его обучении уже не стоял. Свен же сдвинул хронологию событий на два года назад и поведал девушке, что как раз накануне его поступления, отец, убитый предательством матери и лучшего друга, ушел в черный запой и полностью забросил ферму, порядок на которой с утра до ночи, не покладая рук и истекая потом, приходилось поддерживать именно Свену, чтобы не оставить и отца, и себя без средств к существованию. В действительности же, на протяжении двух лет парень вполне спокойно наблюдал за тем, как отец пускает по ветру успешное предприятие, доставшееся ему от собственного отца, и приумноженное самим Гарольдом в годы семейного благополучия. А так как в настоящее время ферма отцу уже не принадлежала, что наводило на сомнения о личных качествах Свена, раз уж именно на нем в последние годы лежала ответственность за ее существование, надо было как-нибудь себя оправдать. Тогда Свен совсем уж разошелся и наврал Кристине о том, что два года назад в результате очередной ссоры из-за финансовых претензий, мать призналась отцу, что Свен рожден не от него и представила доказательства, которым отец, уже испытавший предательство, поспешил поверить. После этого Гарольд Оффер (так звали отца Свена) продал ферму за бесценок, чтобы разорвать все связи со своей продажной женой и практически отрекся от сына. На самом же деле никаких подобных сцен не было; сразу при разводе была продана значительная часть земли, покрывшая финансовые притязания матери и самого Свена, а спустя два года Гарольд окончательно продал ферму и ныне влачил свое существование в обветшалом доме на севере города. При этом сам Свен, согласно его фантазиям, не слишком заострял внимание на рассказах матери и продолжал горячо любить отца, даже не задумываясь о кровном родстве. Тем не менее, учитывая, что в порывах гнева отец неоднократно заявлял Свену, что тот ему не сын, теперь уже парень был практически убежден в достоверности этого выдуманного факта. В этом же факте он находил и причину постоянных конфликтов с родителем.