Ещё слышны их крики

Наверное, единственным случаем, когда Свен не позволил своему воображению уж слишком разыграться, был вопрос Кристины о роде его занятий. Свену пришлось признаться, что на жизнь он зарабатывает на небольшой автозаправке в западной части набережной Караваджо, однако, чтобы не показаться неудачником, объяснил, что он является на треть владельцем этой самой заправки, и что в дело это его пригласил старый друг семьи, уверенный в перспективности парня. В принципе, доля правды была и в этом, вот только друг этот уже пять лет не поддерживал с его отцом никаких отношений, поддерживая при этом крайне тесные отношения с его матерью, и заправка эта принадлежала этому другу не на две, а на все три трети.

Все эти откровения (некоторые из них придумывались на ходу, некоторые обмозговывались заранее) проходили вовсе не в форме увлекательной беседы, а скорее наоборот. Свен знал, что с двенадцати до четырех часов дня в лавке Кристины практически не бывает посетителей, и именно в это время он и заходил, не забывая заметить, что просто зашел поздороваться по пути домой. Поскольку особыми талантами в плане коммуникабельности Свен не обладал, то инициатива при общении всегда оставалась за Кристиной. А она в свою очередь то ли из праздного любопытства, то ли из вежливости – хотя у самого Свена, на этот счет было иное мнение, – не упускала возможности выудить из молодого человека причины вселенской скорби, написанной на его лице. И вот тут Свен начинал реализовываться. Вот здесь и утолялись его желания, ибо Свен желал действительно ужасной вещи – жалости человека, которым он восхищался. Как бы нехотя, впадая в экстаз положения жертвы, он начинал выкладывать еще одну душещипательную историю своей несчастной жизни. Кроме того, за последнее время у Свена значительно прибавилось различных точек зрения, которыми ранее он не обладал. Никогда не интересовавшийся политикой, отныне он так же, как и Кристина, стал склоняться к левым взглядам, с трудом разумея, что эти самые взгляды означают. Никогда не интересовавшийся жанровыми характеристиками кино, как и Кристина, он вдруг стал поклонником драмы. Никогда не интересовавшийся литературой, он вдруг полюбил детективы, в отличие от Кристины, которая предпочитала серьезную литературу. Тут Свен не посмел разделить ее вкусов, прекрасно осознавая, что прочесть хоть одну из тех книг на семьсот и больше страниц, которые показывала ему девушка, он просто не в состоянии, учитывая, что даже самые необъемные книги вызывали у него ощущение непреодолимого барьера. Тем не менее, к удивлению Свена, чтение детективов приносило ему некоторое удовольствие, от которого, впрочем, он с легкостью бы отказался, если бы не страх быть застигнутым врасплох вопросом девушки о содержании книги.

«Почему ты предпочитаешь детективы?» – спросила как-то она. «Ну как же, – ответил Свен разочарованным тоном, – там есть все, что ускользнуло из моей жизни. Азарт, любовь, успех, торжество интеллекта, торжество силы духа. Все, что могло бы наполнять мою жизнь. Все, в чем я чувствую себя обделенным». «Ах, вот оно что» – ответила Кристина и отвела взгляд, как показалось Свену, бывший исполненным соболезнования.

Очевидно, что Свен был не только трусом, но еще и глупцом. Соответственно, ему была не чужда самовлюбленность без малейших раздумий над ее обоснованностью. Красноречиво об этом говорила уверенность молодого человека в том, что Кристина испытывает к нему не просто симпатию, а что-то большее. И дело было не в невозможности такого варианта, а в отсутствии трезвой оценки ситуации и доведенной до критической отметки, как это часто и бывает с ограниченными людьми, способностью видеть лишь то, что видеть хочется. Каждый взгляд и улыбку Свен воспринимал на свой счет, каждый вздох и шепот девушки был исполнен для него сакральным смыслом, каждое ее прикосновение говорило ему больше, чем могли сказать слова. Свен был уверен, что покорил ее в самый первый вечер, иначе с какой стати она бы угощала его чаем, а после этого еще и подвозила домой? Свен ни в коем случае не чувствовал себя назойливым, поскольку был уверен, что каждый его визит в лавку Кристины доставляет ей немалое удовольствие. А как могло быть иначе, когда перед тобой находится перспективный в прошлом студент, самоотверженный и великодушный сын, простивший своего обезумевшего отца, и просто симпатичный парень, ведущий самостоятельную жизнь и одаривающий тебя своим безграничным доверием? Абсурд доходил до того, что Свен иногда упрекал себя в жестокости по отношению к девушке. Винил себя в том, что постоянно бередит ее раненое сердце, и при этом не в силах ответить взаимностью. Не в силах, потому что, к сожалению, его сердце холодно как лед. На самом деле растопить его не удалось еще ни одной девушке, ибо согласно с его же доктриной, он не смог найти в себе желания в течение двух недель уложить в постель ни одну из своих потенциальных возлюбленных. И вот так неприступный Свен ловко оправдывал свои постоянные похождения на улицу Мартина Лютера, с любопытством ожидая, когда же Кристина не выдержит и откроет перед ним настежь завесу своих чувств. Он бы и не прибегал к теории о чародействе этой девушки, полностью довольствуясь ролью крушителя сердец, если бы не достославные приступы паники, которыми Кристина настигала его на расстоянии. Но уж коль не замечать эти приступы было невозможно, значит, девушка эта все же представляет из себя нечто ранее невиданное и неизведанное. Что было очень кстати, ведь куда приятнее, когда в тебя влюблена оригинальность, а не заурядность. При этом Свен прекрасно игнорировал очень красноречивый факт, на котором умный человек не преминул бы остановить свое внимание: как бы ни была в него влюблена Кристина, именно он чувствовал себя неуверенно в ее обществе, а не иначе.

С появлением в его жизни Кристины, Свен пребывал в некотором моральном замешательстве, поскольку его серый мир начал приобретать довольно резкие краски, что в планы парня не входило. Мир безысходности, серый и тоскливый мир его вполне устраивал. Это был оптимальный для него мир. Роль жертвы обстоятельств уже давно стала для Свена образом жизни, и любой намек на проблеск вызывал у него раздражение и дискомфорт. Любой соблазн покинуть свой мир Свен встречал в штыки, вот только заинтересованность Кристины оказалась самым сильным соблазном из всех, с которыми Свену приходилось иметь дело. Каждый день он вспоминал ее слова, сказанные на прощание в первый вечер, после того как он излил ей ту самую боль, которой обернулись его «мечты».

«Ты заглядывай чаще, и не заметишь, как мечты начнут сбываться» – с улыбкой сказала она. Вот только, как показалось Свену, глаза ее в тот момент совсем не улыбались, и он невольно вздрогнул, обжегшись об оранжевый пламень ее взгляда.

Так оно и выходило. Мечта найти носовой платок в виде чьего-то плеча сбылась, мечта о светлом прошлом сбылась, мечта о завоеванном сердце прекрасной девушки сбылась. И все это благодаря обычному самообману, к которому Свен с неистовством прибегнул именно благодаря Кристине. Но вот мечта прожить пустую жизнь несчастного мученика теперь стремительно убегала, и Свен еще не мог с этим примириться. Мечта – которую он и сам не осознавал, – видеть во всем убожество и скорбь, была на грани краха, и подсознательное чувство тревоги его не отпускало.

Чтобы успокоить приступ, было достаточно просто увидеть Кристину, не обязательно было с ней разговаривать. Обычно Свен все же переступал порог магазина, укоряя себя в жестокости по отношению к девушке, при этом нервно переступая с ноги на ногу, неловко отводя взгляд, и иногда чувствуя краску, бросившуюся в лицо. Но иногда он довольствовался широким щитом с рекламой туристического агентства, расположенным под углом на противоположной стороне улицы. Прячась за ним, он и наблюдал за окнами книжной лавки, в предвкушении момента, когда покажется знакомый силуэт. И стоило Кристине мелькнуть в окне хоть на одну секунду, Свен успокаивался, словно паника его была связана с возможностью того, что девушка просто исчезла, растворилась как прекрасная иллюзия. Разумеется, если бы Свен умел трезво рассуждать, и был способен на откровенный разговор с самим собой, он бы признался, что его панические атаки представляют именно подсознательный страх потери. Потери того, что отныне стало смыслом его жизни. Но Свен не смел допустить и мысли, что жизнь его отныне полностью зависит от присутствия в ней постороннего человека, который, якобы, ему и безразличен. Куда проще и даже интереснее было провоцировать бред сумасшедшего о колдовских чарах, к которым Кристина прибегла в попытках заслужить его расположенность.

Случаи, когда Свен не решался войти и прятался за рекламным щитом, происходили довольно редко и только тогда, когда он чувствовал себя оскорбленным или потерпевшим серьезную неудачу. В таких ситуациях ему было стыдно попадаться на глаза Кристине, словно его непутевость была написана на его лице, и девушка могла без труда распознать даже причину, по которой Свен чувствует себя паршиво. Например, где-то месяц назад Свен не смог дать отпор дерзкому парню, занявшему его место в кафе, пока Свен ходил в туалет, и после этого случая он несколько дней не смел попадаться на глаза Кристине, пока разум его не убедил в том, что он мудро избежал острого конфликта, а не просто струсил. В любой неприятной жизненной ситуации, в которой свободный от излишка комплексов человек поделится со своим окружением этой неприятностью, чтобы найти нужную поддержку, Свен уходил в себя и изнывал от стыда очередной пощечины, чувствуя при этом и стыд перед собственным миром воображения, упрекая себя в том, что он не достоин своих фантазий.

Именно в таком состоянии Свен пребывал и в этот день. И когда он уже вышел на улицу Мартина Лютера и приближался к магазину Кристины, в очередной раз перед его мысленным взором встало перекошенное гневом и презрением лицо отца. В очередной раз его мысленный слух прорезали те слова, которые пьяный отец выплевывал ему в лицо вместе со зловонным запахом перегара. В очередной раз он во всей полноте испытал вчерашнее унижение и захотел провалиться сквозь землю. И чувствуя отвращение к себе и к своей жизни, и проклиная колдовство Кристины, которое настигло его в столь неподходящее время, он подошел к тому самому рекламному щиту, поднял взгляд и с тревогой увидел, что магазин ее заперт, а за левым его окном висит табличка «закрыто». Минуту Свен стоял совершенно неподвижно, чувствуя, как нарастает неосознанная паника, для которой не было особых причин. Он понимал, что девушка могла просто выйти, могла закрыться на обед, могла плохо себя почувствовать, но все это не успокаивало. Согласно законам мира Свена она должна была быть здесь, если того требовала его ситуация, и несоблюдение этого закона противоречило заведенному порядку. Хмурое дождливое небо словно придавило худощавую долговязую фигуру Свена своей тяжестью, плечи его поникли, во взгляде голубых глаз появилось выражение мольбы, вытянутое лицо его вытянулось еще сильнее и острые черты приняли искаженные очертания, короткие светлые волосы буквально встали дыбом.

И тут судьба преподнесла парню подарок, которого он вовсе не желал. За спиной его раздался вдруг этот знакомый тихий голос с ровной интонацией.

– Свен, ты что здесь делаешь?

Вместо того чтобы вздрогнуть от неожиданности, он медленно повернулся, представив ее взгляду свое бледное лицо, как застигнутый врасплох преступник. Долгую секунду он не мог вернуть себе дар речи, полностью деморализованный таким поворотом событий, и душераздирающим беззвучным криком приказывал взять себя в руки.

– О, привет, – наконец выдавил он и улыбнулся вымученной гримасой.

– Привет. Следишь за мной? – спросила девушка с шутливой интонацией.

«О Господи! За что?» – прокричал Свен и не смог совладать с желанием оглянуться по сторонам и нервно шаркнуть ногой.

– Нет, что ты… просто… жду кого-нибудь с сигаретой, – нашелся Свен. – Свои закончились.

Кристина непонимающе прищурилась, огонь в глазах на секунду запылал со всей яркостью, словно слова парня были дровами, которые он бросил в ее взгляд, и кивнула в сторону магазина.

– У тебя денег нет?

– Да брось, – поморщился Свен, – есть, конечно. Просто сигареты моей марки там закончились.

– То есть ты намереваешься спрашивать сигареты у прохожих до тех пор, пока кто-либо из них не угостит тебя сигаретой той марки, которую ты предпочитаешь?

«О черт» – простонал Свен, терзаемый гармоничной интонацией ее голоса, в котором никогда не слышал недостатка или переизбытка эмоций.

– Именно так, – ответил он после глупой усмешки, и сразу пожалел о контрастном раздражении в своем голосе, которое не укрылось от девушки, наградившей его едва уловимой улыбкой скрытого торжества. – Сама что здесь делаешь? – спросил он мягче.

– Ты какой-то бледный, – ответила Кристина. – С тобой все в порядке?

– Да, вполне, – быстро ответил Свен и посмотрел поверх ее головы. – Ладно, я пойду, – он дернулся с места, желая прекратить эту пытку, при этом прекрасно понимая глупость поспешного бегства.

– Стой, ты чего? – Кристина легонько схватила его за рукав рубашки. – Что с тобой? Ты сам на себя не похож.

Тронутый таким участием, Свен остановился и глубоко вздохнул.

– Да… я немного разобран, – ответил он.

Кристина пристально посмотрела ему в глаза, и кивнула.

– Слушай, я в парикмахерскую иду, тут буквально десять минут. Проводишь?

Польщенный таким незавуалированным проявлением расположения, Свен был не в силах отказать, хоть и чувствовал себя ненадежно в обществе Кристины за пределами ее лавки, да еще и на фоне своего нынешнего эмоционального состояния. Тем не менее уже сейчас ему стало несколько лучше, поскольку панический приступ отступил. Ретироваться, может быть, и было правильным выходом, но и без того страдающее самолюбие уже не могло позволить Свену упасть так низко.

– Да, конечно, – ответил парень и побрел рядом с девушкой, всем своим видом демонстрируя свою «разобранность», что ему казалось оправданным способом скрыть свое волнение.

Минуту они шли молча.

– Ты не заболел? – наконец спросила девушка.

– Да ну, – устало отмахнулся Свен.

– Я тебя уже видела таким, – как бы осторожно сказала Кристина.

– Когда? – напрягся Свен. – В вечер нашего знакомства?

– Нет, вовсе нет. Тем вечером ты был как не от мира сего. А сейчас тебе просто больно, как и в тот день, несколько недель назад, когда ты поссорился с отцом.

– Может быть, – с облегчением сказал Свен, вспомнив, как уже жаловался девушке на отца-алкоголика и его постоянные завышенные требования к сыну. На самом деле то, что Свен называл завышенными требованиями со стороны Гарольда Оффера, на деле было обычными насмешками.

– То же самое? – спросила Кристина.

– В смысле?

– Ты вновь расстроен из-за отца?

– Может быть, – повторил Свен, радуясь, что все не так плохо, если хорошо играть роль.

– Мне жаль.

– Мне тоже, – ответил Свен и замолчал в надежде на новый вопрос, но продолжил, поскольку Кристина молчала: – В такие моменты мне кажется, что я его ненавижу. Что если он умрет, то в моей душе ничего не дрогнет. От таких мыслей становится еще хуже, на самом деле. Просто исчезнуть хочется.

– Как это? – Кристина подняла на него немного испуганный взгляд.

– Да вот так! – воскликнул Свен, довольный своей удачной фразой, из которой становилось ясно, что в своем великодушии он желает, чтобы исчез вовсе не отец. – Просто проснуться другим человеком. Просто оставить его в покое. Забыть о нем, о потерянной ферме, обо всем. Проснуться с чистым разумом и начать новую жизнь. По-другому я не смогу уйти из его жизни, понимаешь? А ему так будет проще. Да и мне тоже.

– Тебе бы напиться.

– Шутишь? Благодаря его слабости я смотреть не могу на алкоголь. Сразу выворачивает. Я своими глазами увидел, что эта мерзость способна сделать из человека. Нет, это не выход.

– Жаль, – разочарованно протянула девушка.

– Что жаль?

– Хотела угостить тебя отличным вином.

– Когда? – обескуражено спросил парень.

– Завтра.

– Завтра?

Кристина с улыбкой посмотрела в его удивленное лицо и остановилась.

– У меня завтра небольшой личный праздник. Я была бы рада, если бы ты заскочил в магазин часов в восемь вечера и немного поболтал со мной.

Такое приглашение буквально вознесло Свена на седьмое небо и одновременно вселило еще большую неуверенность. Он тут же укорил себя за столь суровый приговор алкоголю, без которого эта неуверенность могла его завтра без труда победить.

– Я с удовольствием, – ответил он, хотя хотел сказать «я постараюсь».

– Отлично. Ну, мне пора, – она указала рукой в сторону парикмахерской.

И пропитанный насквозь этой омерзительной неуверенностью, наряду с омерзительным эгоизмом ложного триумфа, он смотрел в ее огненные глаза, смотрел в ее красивое округлое лицо, смотрел на вьющиеся локоны ее темно-каштановых волос, на широкую грудь, выдававшуюся через обтягивающую легкую куртку синего цвета. Смотрел и сходил с ума, в самом плохом смысле этих слов.

– Ты хочешь подстричься? – спросил он.

– Только подровнять, – ответила девушка уже на ходу.

И пропитанный насквозь этой омерзительной неуверенностью наряду с омерзительным эгоизмом ложного триумфа он смотрел ей вслед, смотрел на ее легкую грациозную походку, на ее стройные ноги в черных джинсах и невысоких сапожках, на широкие, но отнюдь не отягченные лишним весом бедра. Смотрел и был не способен сходить с ума в самом хорошем смысле этих слов.

И вновь, как удар плетью, ему вспомнилась вчерашняя сцена с отцом.

«Ты мне просто омерзителен, – рычал тот, облаченный в грязную майку и вытянутые на коленях штаны. – Ты жрешь из рук этого выродка, а потом приходишь сюда и строишь из себя моего сына? Ты просто продажная тварь. Продажная тварь, как твоя мамаша, – и он приложился к полупустой бутылке вина. – Ты не Оффер. Ты Простак. Ты – Жак Простак, – повторил он одно из самых оскорбительных прозвищ, которым называл Свена с самого детства. – Жак Простак. Жак, который забьется в угол и будет трястись над своей продажной шкурой, начнись новая Жакерия. Ты не мой сын. Ты просто ничтожество».