Стены

Рассказывает Кэтрин Хейз

Мы с Джоном – моим мужем, – переехали в новый дом в начале сентября четырнадцатого года. Получается, мои надежды на расположение Элисон Пейдж продолжались более полугода, до начала апреля, когда мне, наконец, стало ясно, что даже разговор с Элисон – это роскошь, которой удостаиваются совсем немногие. Практически никто. Объяснила мне это она сама, да так, что эта беседа, из-за которой, собственно, я и рассказываю сейчас свою часть этого повествования, крепко засела в моей памяти.

Живописная местность, в пятнадцати километрах юго-западнее Санторина, на южном берегу Ситары – прекрасное место для творческого затворничества, на которое обрекала себя эта двадцатитрехлетняя очаровательная девушка с золотистыми волосами, нежными чертами лица и глубокими зелеными глазами, зачастую выражавшими совершенное равнодушие ко всему окружающему. Домов в том краю достаточно, но все они находятся на расстоянии не менее чем в полкилометра друг от друга, и когда я впервые увидела Элисон на ее участке, то искренне порадовалась, что моими ближайшими соседями будет не только пятидесятилетняя супружеская пара (родителей Элисон я приметила еще раньше), но и девушка, которая всего-то лет на пять младше меня. Эта радость продлилась не долго, до моего первого визита вежливости к новым соседям. Конрад и Марта произвели на меня самое благоприятное впечатление, но вот их дочь, которая интересовала меня куда сильнее, едва удостоила меня пятью минутами своего присутствия, после чего поспешила скрыться на втором этаже – либо в своей спальне, либо в мастерской. Но даже те пять минут, которые я имела честь наблюдать эту девушку, сразу показали мне, что передо мной человек незаурядный, и, – теперь уже я могу сказать и так, – человек, который что-то знает, но молчит. Единственным словом, которое слетело с ее губ во время нашего знакомства, было ее имя; кроме этого она не обмолвилась со мной ни словом; даже не извинилась, когда ей надоело мое общество, а просто молча, встала и ушла, сопровождаемая укоряющим взглядом своей матери.

– Извините ее, – неуверенно пробормотала Марта, – она сейчас полностью погружена в работу над новой картиной.

– Это все объясняет, – улыбнулась я, намекая на природную чудаковатость творческих людей.

Мне почему-то сразу показалось, что Элисон во многом ретировалась по причине нежелания говорить о своих картинах, разговор о которых, несомненно, зашел бы, останься она в гостиной. Я, в свою очередь, почему-то сразу догадалась, что творческий человек в этом доме живет лишь один, а потому все разговоры об искусстве, скорее всего, сводятся здесь к банальной похвале. Когда же, в течение незамысловатой беседы за чашкой чая, я узнала, что Конрад инспектор полиции в отставке, а Марта совсем недавно покинула пост государственного обвинителя, догадки мои укрепились. В гостиной картин было три. Все были написаны масляными красками, размер полотен составлял примерно семьдесят на семьдесят сантиметров. Первая картина, на которой я задержала взгляд, изображала двух средневековых воинов на фоне степной грозы, а напротив них трех отвратительных ведьм – это была сцена из «Макбета» Шекспира. Рядом висело полотно, являвшее зрителю Рафаэля де Валантена, с неподдельным ужасом взирающего на жалкие остатки шагреневой кожи в своей руке.

– Вам нравится? – спросил отец девушки, и в голосе его я ясно услышала гордость.

– Очень нравится, – честно ответила я, разглядывая лицо Рафаэля, и отмечая про себя, что тот самый ужас, так четко написанный в глазах героя картины, вызывает невольные ассоциации с покойным отцом моего мужа. Тяжело умирая от рака легких, он не скрывал, что очень боится смерти, и порой этот страх, неминуемого и уже предрешенного конца, очень ярко проступал в его глазах.

Не оригинальность сюжетов, ни техника, ни игра красок поразили меня в картинах Элисон. Меня поразила жизнь, которая заключалась в этих полотнах, ставивших на паузу то или иное литературное произведение, поразила совершенно необъяснимая независимость этих полотен от их первоисточников. Словно Шекспир, Бальзак и Флобер увидев картины Элисон, вдохновились на написание своих литературных шедевров, но совсем не наоборот.

Я встала с кресла и подошла к третьей картине, на которой, как я догадалась, была изображена Эмма Бовари, с грустью взирающая на свой сад сквозь открытое окно.

– Эти картины заслуживают внимания, – сказала я.

– Жаль только наша дочь его не жаждет, – усмехнулся Конрад. – Ни внимания, ни признания, ни славы.

– Почему же? – спросила я, всматриваясь в лицо Эммы. И странная мысль пронеслась у меня: не с себя ли Элисон писала этот портрет – не в плане внешности, а в плане эмоций, что царили в художнице во время работы? Не свои ли серые дни она хотела показать в образе женщины, которая старалась развлечь себя, рассматривая сад за своим окном? Не свои ли высокие, но не оправдавшиеся надежды, не свои ли амбиции, разбившиеся о реалии жизни, не свои ли стремления, которые шли врознь с характером, изображала Элисон?

– Да кто ее знает, – тем временем ответил Конрад.

– Говорит, что ей не интересно, – поправила жена, – просто нам это сложно понять.

– Мне тоже, – улыбнулась я, обернувшись на супругов, а когда вновь взглянула на картину, то в правом нижнем углу увидела и подпись: Элисон Пейдж. Я немного удивилась, ведь родители девушки представились мне как Конрад Бергер и Марта Бергер. – Ваша дочь замужем? – о тактичности я вспомнила уже после того, как задала этот вопрос.

– Простите? – переспросила Марта, словно не поняла вопроса.

– Элисон Пейдж, – я вновь повернулась к своим новым знакомым, с самым наивным выражением лица указывая на подпись.

– Ах, – неловко улыбнулась женщина, поняв, о чем речь. – Нет, они уже почти год в разводе. Эли просто решила сохранить фамилию бывшего мужа.

В общем, личность Элисон заинтересовала меня с момента знакомства, вполне возможно, в первую очередь тем, что сама Элисон, казалось, не была заинтересована ни в чем. Кроме того, можно сказать, что я сразу стала поклонницей ее таланта. Однако очень скоро я поняла, что завязать с Элисон дружбу задание трудновыполнимое, ввиду абсолютной замкнутости этой девушки. Нужно было видеть, сколь сконфуженными выглядели ее родители, когда пришли к нам с мужем на приятельский ужин, приглашение на который и было моей целью во время визита в их дом, и приглашение на который было проигнорировано их дочерью, сославшейся на недомогание. Надо сказать, что Конрад и Марта всеми силами старались дать мне понять, что поведение их дочери в моем отношении – не частный случай, что они и сами очень заинтересованы в более тесном общении Элисон с окружающим миром. Я же, в свою очередь, проявила настойчивое, и, надо сказать, совершенно искреннее желание, познакомиться с остальными картинами Элисон Пейдж. Когда же я сказала о том, что нам с мужем, как профессиональным журналистам, ничего не стоит обратить внимание некоторого круга общественности на их дочь, в глазах родителей девушки я увидела неподдельный восторг, вслед за которым последовало ответное приглашение о совместном ужине в следующие выходные.

В этот раз Элисон хоть и присутствовала, но продолжала всем своим видом выражать внутреннее напряжение. Не неприязнь, а словно крайнюю степень недоверия, через которое она не в силах переступить. Тем не менее, она (скорее по принуждению совести, чем по желанию) показала нам свою мастерскую и остальные одиннадцать картин – оконченных или в стадии доработки. Все они были на тему литературы, и все производили немалое впечатление. Меня особо поразила «Смерть Рокамадура» по роману «Игра в классики», а Джону пришелся по вкусу «Ужин со свиньями» на тему «Скотного двора». В то время как родители девушки светились от гордости, предвкушая будущую славу своей дочери, сама Элисон продолжала сохранять совершенное равнодушие в отношении положительных оценок своего таланта. Становилось ясно, что девушка принадлежит к той когорте творцов, которых, по сути, интересует только сам процесс работы, для которых этот процесс стоит в одном ряду с едой, водой и кислородом. Наше предложение об интервью и небольшой статье о ней, как о начинающей художнице, с приложением фотографий картин, казалось, ее вовсе не заинтересовало, хоть она и обещала подумать. В принципе, этого хватило, чтобы мне стало понятно о нежелании Элисон заводить тесные контакты. И хоть, я человек настойчивый, и очень люблю располагать к себе других людей, все же, приходилось признать, что в данном случае от этой мысли придется отказаться.

Два моих последующих приглашения в гости она проигнорировала, да и ее родители, по всей видимости, стесненные подобным поведением дочери, также не стали развивать приятельские отношения. Если мы с Элисон пересекались вблизи наших участков, она старалась поскорее покончить с приветствиями, вопросами вежливости и прощаниями, и вновь остаться наедине со своими мыслями. Меня это поражало. Молодая, красивая и талантливая девушка, живущая подобным образом жизни, вдали от города, и практически в одиночестве. Я такого просто не встречала. И сколько я не пыталась найти ответ на вопрос, почему же Элисон Пейдж уходит от жизненных страстей, почему сторонится людей, я находила этому только одно объяснение. Брак. Что-то подсказывало, что-то в самом ее взгляде говорило мне, что нынешнее состояние не является для нее привычным с детства, а уходит корнями в некий жизненный перелом. Как мне казалось, причины ее образа жизни, источник этой затяжной депрессии (а, как ни крути, это не что иное, как депрессия) кроются в ее бывшем замужестве. Знаю, что я не ошиблась. Но об истинных причинах, разумеется, я не могла даже догадываться.

Над моим предложением Элисон думала полгода, и напомнила мне о нем в начале апреля, когда я уже и сама забыла о нем. Все это время я больше не навязывалась, хоть мое сердце продолжало быть открытым для этой девушки. Было в ней что-то… нежное, еще словно детское, и в то же время, успевшее испытать на себе силу молота судьбы. Думаю, каждый хоть раз в жизни встречал подобного человека, всеми силами отстраняющегося, и тем самым еще более притягивающего к себе. О таких людях создается впечатление, что они несут в себе нечто неведомое нам, но просто не могут поделиться с нами этим опытом. Чаще всего, конечно, это впечатление несколько преувеличено, но в случае с Элисон Пейдж оно было преуменьшено в десятки раз. Эта девушка действительно была осведомлена.

Я удивилась, когда третьего апреля, в пятницу вечером, она встретила меня у моего дома и спросила, не слишком ли я буду завтра занята.

– Я хотела бы поговорить о твоем предложении насчет статьи обо мне, – пояснила Элисон, непривычно робко глядя мне в глаза. – Конечно, если оно еще в силе.

– Не вижу никаких преград, – ответила я с улыбкой на лице, при этом ясно ощущая, что эта затея приносит больше удовлетворения именно мне. – Пойдем, я угощу тебя кофе.

– Нет-нет, – запротестовала Элисон и попятилась. – Не стоит. Приходи завтра сама в любое время, ладно?

Я согласилась и с нетерпением принялась ждать следующего дня. Прямо чувствовала, что наша частная беседа окажется весьма интересной, и даст мне некоторую пищу для размышлений. Сейчас мне довольно лестно осознавать, что я оказалась тем самым человеком, которому Элисон хоть в некоторой степени смогла приоткрыть завесу своих страхов, пусть даже в самой мизерной степени. А на самом деле, даже страшно подумать, о чем этой юной и нежной девушке приходилось ежедневно разговаривать с самой собой, пока ее одиночество, – от которого она особо и не стремилась уйти, – не достигло в ней точки кипения. И кажется мне, что и сама Элисон не вполне понимала, почему же ей, в конце концов, захотелось поговорить.

Когда же, вскоре после полудня, я явилась, Элисон встретила меня одна. Родители, по ее словам, уехали в Санторин, где собирались пробыть до вечера. Ничто во внешности или поведении Элисон не говорило о каком-либо волнении, наоборот, она была абсолютно спокойной и по-прежнему, словно не заинтересованной в происходящем. Уверена, она к этому не стремилась, но все же, я почувствовала неприятное ощущение, что именно мне делают одолжение.

– Как все это будет выглядеть? – помню, спрашивала Элисон, когда я делала снимки ее полотен.

– Что именно?

– Какие ты будешь задавать вопросы?

Я с некоторым удивлением коротко посмотрела на нее и пожала плечами.

– Ты можешь просто рассказать о себе немного. Рассказать то, что считаешь нужным. Я же не собираюсь писать твою биографию, Элисон. Это будет лишь небольшая статья, что-то вроде презентации.

– И где она будет опубликована?

– На официальном сайте телеканала, чьи интересы я представляю, в разделе «культура и искусство». Люди интересующиеся обратят внимание. Кстати, у тебя есть какая-нибудь личная фотография, которая тебе особо нравится?

– Найду что-нибудь. И что будет дальше?

Я посмотрела ей в лицо и увидела в глазах девушки легкий оттенок тревоги.

– Элисон, у меня такое ощущение, что вся эта затея тебе совсем не интересна, – беззлобно сказала я. – Не так ли?

– Не совсем, – потупилась девушка. – На самом деле, мне интересно, что другие люди смогут увидеть в этих картинах. Но…

– Тебе не интересно внимание?

– Да.

– Но почему?

Элисон улыбнулась уголками губ, и отвела взгляд.

– Это бессмысленно, – тихо произнесла она, а затем словно спохватилась и добавила: – Какой кофе ты пьешь?

– Черный, сахара на кончике ложки буквально.

Собственно, я и не собиралась вести беседу в форме интервью, а рассчитывала больше на дружеский разговор. Когда мы сидели в гостиной, друг напротив друга, я объяснила Элисон, что она никак не проснется знаменитой после моей статьи. Что, максимум, на нее обратят внимание люди интересующиеся живописью, но их интерес вряд ли перевернет ее жизнь с ног на голову. Такой расклад, казалось, устраивал девушку, и она вновь погрузилась в свое спокойное равнодушие.

– Как давно ты пишешь? – спрашивала я.

– Месяцев девять, может чуть больше. То есть с серьезным подходом. После развода, в общем, – без стеснения объяснила Элисон.

– А ранее?

– Ну, я хоть и всегда интересовалась искусством, и даже три года училась в Санторинском университете искусств, но не думала, что живопись когда-то станет моим основным занятием. Это было больше похоже на хобби. И учиться мне было лень. Поэтому, когда вышла замуж, то бросила учебу, считая, что жизнь моя отныне устроена. В принципе, так оно и было, – задумчиво добавила Элисон, все более подкрепляя мои догадки. – В профессиональном плане меня больше интересовала литература, к тому же детская. Когда-то я мечтала о славе Джоан Роулинг.

Повисло неловкое молчание. Мне показалось, что девушка ждет от меня следующего вопроса.

– А чем занимался твой муж?

– Криптологией. На частной основе.

– Интересно, – улыбнулась я.

Тут Элисон пристально посмотрела мне в глаза, и скажу честно, мороз пробежал по коже от ее взгляда. Было невозможно представить, что столь милое создание способно так прожигать глазами.

– Более чем, – ответила Элисон, едва заметно улыбнулась и отвела взгляд. – Не нужно только писать о моей личной жизни, ладно? – почти шепотом произнесла она.

– Ладно, – согласилась я, все еще чувствуя неприятное ощущение от ее взгляда. – Ты выросла в этом доме? – спросила я, чтобы разрядить обстановку.

– Нет, что ты! – девушка усмехнулась. – Родители купили этот дом, когда выдали меня замуж. До этого мы жили в квартире, в самом центре Санторина.

– Ты не скучаешь по городской суете?

– Нисколько.

Мне показалось, что последний ответ Элисон произнесла так, словно говорила о неприятных воспоминаниях.

– Ну, а литература? Ты больше не хочешь писать?

– Перегорело, – девушка пожала плечами. – Это, как раз, и было чистейшим честолюбием. И, сказать по правде, мне в некоторой степени даже стыдно за свои прошлые стремления.

И, все же, разговор наш был очень похож на интервью. И сделать с этим я ничего не могла, потому что ясно понимала: Элисон практически разучилась просто разговаривать. Или заставила себя забыть, как это делается. Закрыв свою душу на замок, она могла теперь только отвечать на вопросы. И я уверена: раз она все-таки выразила желание поговорить, значит ее саму такая ситуация уже пугала.

– Элисон, а можно задать тебе личный вопрос? – спросила я после короткого молчания.

– Да, – тут же ответила девушка, словно давно ждала именно такого вопроса.

– Ты была счастлива в браке?

– Очень, – серьезно ответила Элисон. – Очень счастлива.

– А что же случилось?

Она прищурилась, и словно с мечтательным выражением лица сосредоточенно посмотрела в пространство поверх моей головы.

– Развод был полностью моей инициативой. Я оказалась не готова.

– К семейной жизни?

– Да ну, – небрежно ответила Элисон и поморщилась. – К чему там можно быть не готовой? Нет. Я оказалась не готова к тому, что предложил мне Перри. Грубо говоря, я не оправдала его надежд.

– То есть? – удивилась я.

Элисон проигнорировала мой вопрос, и по выражению ее лица, можно было предположить, что она предалась приятным воспоминаниям.

– Ты говоришь о нем с такой нежностью, – сказала я, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос. – Ты… все еще любишь его?

– Нет, – спохватилась Элисон и потянулась за своей чашкой. – Нет, не люблю. Но Перри действительно хороший человек. И талантливый. И, самое главное, действительно особенный, хоть никогда и не старался таковым прослыть.

Я невольно улыбнулась. Чем больше говорила Элисон, тем менее мне становились понятны ее мотивы.

– Почему же ты тогда так переживаешь?

– С чего ты взяла, что я переживаю? – на ее лице отразилось истинное непонимание.

– Ну, как же. Образ жизни, который ты ведешь, абсолютная замкнутость, – извини, если я говорю слишком прямо, – дают повод предположить подобное.

Элисон отрицательно покачала головой, и ответила с едва уловимой насмешкой:

– Мне больше не о чем переживать, Кэтрин. Никогда.

– Тогда в чем причина твоей аскезы.

– В том, что я боюсь.

– Чего?

– Кого – так правильнее. Тебя.

Такой ответ меня немало удивил, но еще до того, как девушка продолжила, я поняла, что в моем лице она обобщала.

– Панически боюсь, Кэтрин. Сижу сейчас, и внутри меня все дрожит, понимаешь?! – тут она откинула голову на спинку кресла, устремила взгляд в потолок и глубоко вздохнула. – И этот страх не перебороть. Что может означать любовь моих родителей, если эта любовь перебивается паническим ужасом? От которого никуда не деться? Я говорю с тобой, а страх только усиливается, потому что я не должна говорить с тобой о нем, понимаешь? И больше никогда не стану говорить. Просто… кто-то должен знать. Знать, одновременно ничего не зная.

– И так со всеми людьми? Без исключения? – осторожно спросила я, ни на секунду не сомневаясь, что эта девушка не преувеличивает.

– Без исключения.

– Но… почему? Что породило этот страх?

Она глубоко вздохнула и закрыла глаза.

– Изнанка человеческой души, – прошептала Элисон.

– Что ты имеешь в виду? – я заметила, как у девушки дрогнула нижняя губа.

– Ничего невозможного. Просто представь, что ты увидела картину, на которой изображено то, что мы привыкли именовать душой.

– Ты видела такую картину? – у меня должно было быть ощущение, что меня дурачат, но его не было. Вместо этого я чувствовала неосознанную тревогу.

– Это не просто картина. Это – стена. Подарок мне от Перри.

– И что он собой представляет? – даже не помню, какие ассоциации возникали у меня в течение тех минут.

Элисон шумно выдохнула, пытаясь таким образом объяснить, что лучше этого не знать. Затем открыла глаза, оторвала голову от спинки кресла и посмотрела мне в глаза. И в тот момент я четко увидела в ее глазах тот страх, о котором она говорила. На короткое время, но увидела. И страх этот просто невозможно описать привычными эпитетами.

– Стена – это душа наизнанку, Кэтрин, – был ответ.

Несколько секунд я пристально смотрела в ее глаза, пытаясь понять смысл этих недомолвок.

– Ты говоришь метафорами? – спросила я.

Элисон слегка улыбнулась и покачала головой с видом, что прекрасно знала, чем закончится этот разговор.

– Да, – ответила она.

Тут же, словно пожалев о всем сказанном, или устыдившись, она быстро встала, схватила кофейные чашки, поставила их на поднос и вышла из гостиной. Я провела в ее обществе еще около получаса, но больше мы не касались тем из ее прошлой жизни. Да, и в целом, разговор дальше не клеился. Попытались поговорить о предпочтениях в искусстве, потом Элисон, скорее всего, ради приличия, поинтересовалась об особенностях моей профессии, но все эти попытки развить отвлеченную тему натыкались в итоге на неловкое молчание и на такие же неловкие попытки его прервать. Скажу честно, мне было очень стыдно за себя. Уметь вести диалог – моя профессиональная обязанность, необходимый навык. И этот навык никогда ранее не подводил меня в беседе; во всяком случае, когда передо мной находился… обычный человек, скажем так.

Но, мы ведь знаем, что Элисон Пейдж – это не обычный человек.

Из дневника Эммы Харпер

18.04

Господи, как страшно. Господи, если ты слышишь, прошу тебя, помоги. Я никогда не просила. Просто помоги все это осознать. Я знаю, что уже ничего не изменить. Просто помоги принять это.