Седьмая дочь Морриган

Глава 1. Тёплый металл

Белое платье приносят на рассвете.

Я давно не сплю. Просто лежу в серой предрассветной мгле, стараясь согреть озябшие пальцы, и слушаю, как просыпается Академия: первые шаги в коридорах, далёкий звон колокольчика, приглушённый женский смех из соседних комнат. Воспитанницам не положено смеяться до завтрака. Особенно сегодня.

Дверь скрипит совсем тихо. Я не поворачиваю головы, только перевожу взгляд, и в серой щели вижу рыжеватое пятно фонаря, а потом и Лиссу целиком. Она часто прибегает ко мне до завтрака, нарушая три устава разом.

— Ты не спишь, — выдыхает она скорее утвердительно и бесшумно скользит внутрь.

Я чуть двигаюсь на подушке. Лисса присаживается на край постели, вглядывается в моё лицо, точно ищет на нём следы чего-то, что должно было проступить к утру этого дня. Потом быстро, почти суетливо, достаёт из рукава ночной сорочки что-то маленькое.

— С днём рождения. Только ты спрячь сразу, ладно? Надзирательница сегодня с самого рассвета злая.

Она разжимает ладонь. На её белой коже лежит простая серебряная заколка в виде ласточки с расправленными крыльями. Старая вещь, с едва заметной царапиной на брюшке. Лисса перехватывает мой взгляд и смущается:

— Это бабушкина... Она говорила, что ласточки всегда возвращаются домой.

Она не договаривает, но мне и так ясно, что «домой» — это не про Академию. Я сжимаю заколку в кулаке, чувствуя холод металла и тепло Лиссиной руки. Я хочу сказать спасибо, но в горле стоит ком предрассветной тишины.

Лисса быстро оглядывается по сторонам и её губы вздрагивают.

— Мне нельзя тут, — шепчет она. — Ты держись, слышишь?

Она быстро выскальзывает обратно к двери и в проёме с размаху налетает на кого-то. Слышен сдавленный вскрик, короткая возня, а после в комнату, покачиваясь и судорожно поправляя большую коробку у груди, заходит девочка. Она зажмуривается, потом открывает глаза и выпаливает заученное:

— Прости, мне просто велели принести... вот…

Она ставит на стул у двери белую коробку, перевязанную шёлковой лентой цвета слоновой кости, и на секунду замирает.

— Анна, — тихо произносит она, — Можно мне... посмотреть?

Я киваю, откидываю одеяло и сажусь на кровати. Девочка робко улыбается и приоткрывает крышку.

— Какое красивое, — шепчет она, не поднимая на меня глаз. — Когда-нибудь и у меня будет такое... Жаль, что ещё долго ждать.

— Ты же знаешь, что наша кровь пробуждается позже, — улыбаюсь я.

— Так долго ждать, — смущённо говорит она, теребя край своей серой формы. — Я бы хотела приносить удачу уже сейчас.

— Не переживай, — киваю я, — Ты будешь самой очаровательной Музой в своё время.

Девочка осторожно касается платья кончиком пальца, но тут же отдёргивает руку и исчезает. Я чуть заметно усмехаюсь. Ей, наверное, лет одиннадцать. Её Бенефициара выбрали в прошлом году. Я не знаю, что именно происходило в кабинете Совета. Они проверяли искру? Брали кровь? Просто заставляли стоять и молчать, пока взрослые мужчины обсуждали её потенциал, словно она породистая лошадь? Никто из тех, кто был там, не рассказывал. Но влажные глаза и дрожащие губы были одинаковыми у всех.

Я нервно сглатываю и смотрю на коробку, теребя пальцы. Мне почти двадцать один, и только сегодня Академия наконец решила, кто станет моим Бенефициаром.

Эта мысль наверное должна отдавать горечью, но я выдрессировала себя лучше, чем любой из кураторов мог бы мечтать. Вместо этого в моей душе лишь любопытство и предвкушение. Пятнадцать лет обучения, и вот он, финальный экзамен: стать идеальной Музой для человека, которого я ни разу не видела.

Я неспешно поднимаюсь и ступаю босыми ногами по ледяному, как и всегда в это время года, паркету. Отопление в Академии включают строго по календарю, а октябрь в Дублине наступает обычно раньше, чем администрация готова это признать. Я распахиваю окно, и в комнату врывается запах мокрых листьев, торфа и далёкого моря, которого я не видела много лет. Я вздрагиваю, когда на подоконник резко садится крупный ворон с перьями цвета мокрого асфальта. Он смотрит на меня, чуть склонив голову набок.

— Что? — усмехаюсь я вслух. — Тоже хочешь посмотреть на церемонию?

Ворон молчит и не отводит от меня своих чёрных глаз. На мгновение мне кажется, что в его клюве что-то блестит, но как только я протягиваю к нему руку, он вдруг срывается вниз и уносится в серое небо так легко, будто сам воздух уступает ему дорогу. Я провожаю его взглядом. В каждом взмахе читается то, чего у меня нет и ещё долго не будет. Закрываю окно и медленно выдыхаю. Пора.

Платье оказывается именно таким, как я ожидала: дорогой шёлк цвета топлёных сливок, строгий крой: никаких кружев, никакой вышивки. Униформа невесты без жениха, выпускницы без диплома. Я долго вожусь с пуговицами на спине, но в итоге сдаюсь и вызываю мадам Кросс.

Она приходит ровно через семь минут — я засекаю это по старым часам на каминной полке. Мадам Кросс всегда точна, как приговор.

— Дыши, — говорит она, застёгивая пуговицы. Пальцы у неё сухие и прохладные, как бумага. — Ты очень бледная.

— Я спокойна.

— Я сказала «дыши», а не «оправдывайся».

Я послушно вдыхаю. В комнате пахнет её духами — ландыш и что-то медицинское. Мадам Кросс носит духи с двадцати четырёх, с тех пор как её собственная карьера Музы закончилась, и она перешла в кураторы. Говорят, её Бенефициар умер через три года после контракта. Говорят, она сама его убила. Говорят, она до сих пор носит траур. В Академии много что говорят, но правду знает только сама Кросс. Ну, и Совет, конечно. Совет знает всё.

— Ты волнуешься, — произносит она, разглаживая складку на моём плече. — Это нормально.

— Почему? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разве не к этому дню нас готовят всю жизнь? Разница лишь в том, что все кроме меня знали своих Бенефициаров заранее? Совет сомневался в моем потенциале?

Мадам Кросс обходит меня и встаёт перед зеркалом. Теперь я вижу нас обеих в отражении: высокая седая женщина в сером костюме, с безупречной осанкой, и я — моложе, ниже, в изящном платье, с белоснежными волосами, убранными в низкий пучок. Дочь, которой у неё никогда не было. Продукт, который она создала.

— Нет, Анна, мы в тебе не сомневались. Просто искали для тебя подходящего Бенефициара. Не просто богатого и влиятельного, а достойного тебя.

Она поворачивает меня к себе и берёт за подбородок. Жест кажется почти материнским, если не знать мадам Кросс.

— И мы нашли.

Я сглатываю. Это всё, что я хотела услышать последние десять лет, пока смотрела, как других девочек вызывают в кабинет Совета и они возвращаются оттуда с испуганными глазами, но гордо вздёрнутой головой. «Мой Бенефициар — банкир», — шептались они. «А мой — судовладелец из Ливерпуля». А я сидела на кровати и делала вид, что читаю «Историю рода Бригит», и ждала, когда позовут меня. Но меня не звали.

— Его зовут Киллиан Доннелли, — продолжает мадам Кросс, и её голос почти неуловимо меняется. Словно она находит это имя чуть горьковатым.

— Сколько ему лет?

— Двадцать девять, — её губы трогает странная улыбка, и я непроизвольно улыбаюсь в ответ. Я мечтала, чтобы выбранный для меня человек оказался молод. Мечтала не просто о контракте и статусе приносящей удачу спутницы, но и о любви.

— Он наследник «Доннелли Индастриз», — продолжает мадам Кросс, словно зачитывая досье. — Архитектурная реставрация, кузнечное ремесло, недвижимость. Состояние почти два с половиной миллиарда евро.

Я киваю, хотя и не понимаю, зачем она перечисляет цифры. Меня не учили интересоваться деньгами.

— Он не женат, связей не афиширует. Живёт один. Совет директоров его компании три года убеждал его заключить контракт с Музой, но он отказывался.

— Почему?

— Потому что ему всё равно, — мадам Кросс поправляет мне причёску, и я чувствую, как шпилька впивается в кожу. — Род Доннелли проклят. Мужчины его крови не испытывают ни радости, ни гнева, ни страха, ни желания. В прессе его называют Каменным Лордом. Говорят, он ни разу за всю жизнь не улыбнулся.

Я хмурюсь и пытаюсь представить человека, который ни разу не улыбался. Картинка выходит пугающей и одновременно печальной. Я знаю, что чувствовать не положено — это непрофессионально. Но что-то внутри меня — та часть, которую не смогли выдрессировать за пятнадцать лет, — всё же сжимается от жалости.

— Для тебя это даже хорошо, — продолжает мадам Кросс. — Он не будет лезть в душу, требовать теплоты или заботы. Не будет привязываться. Отработаешь десять лет и выйдешь на покой, как Гвинет. Ты ведь помнишь Гвинет?

Гвинет. Идеальная выпускница, лицо Академии на всех проспектах. Я видела её однажды, когда она приезжала к нам на торжественный обед. Ей сорок пять, но выглядит она моложе. Безупречная кожа, безупречная улыбка и безупречная жизнь. Все девочки с самого детства мечтают быть как Гвинет.

Я прикусываю губу. Десять лет быть рядом, вдыхать его запах, приносить ему удачу, видеть, как расцветает его дело, но не иметь права привязываться. Потому что наша кровь даёт процветание, а не любовь.

— Я не подведу, — говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала.

— Знаю, — отвечает мадам Кросс. — Ты наша лучшая работа, Анна.

Машина уже ждёт меня у ворот. Чёрный «Бентли» с шофёром, который смотрит сквозь меня, пока я усаживаюсь на заднее сиденье. Салон пахнет кожей и чем-то цитрусовым. Я касаюсь ладонью прохладной обивки и думаю о том, что пятнадцать лет не сидела на заднем сиденье автомобиля. Столько же не покидала территорию Академии, если не считать учебных выездов, когда были всегда по расписанию.

Автомобиль трогается, и академия остаётся позади: белое здание с колоннами, увитое плющом, окружённое старыми дубами и высокой стеной. «Институт Развития Потенциала». Для девочек, которые здесь учатся, это место стало домом. Для их родителей — гарантией безбедного будущего.

Я помню, как меня привезли сюда, когда мне было чуть больше пяти. Мать умерла при родах, во всяком случае, так мне сказали. Отец? Отец подписал контракт и исчез. Это обычная практика: потенциал Музы закрепляют за Бенефициаром заранее, чтобы в двадцать один год, когда проснётся кровь, она без колебаний вошла в его дом как компаньонка, приносящая процветание. Не любовница, не жена. Удача. И больше ничего. Тётя Мэйв, мамина сестра, пыталась меня навещать первые пару лет, и даже присылала письма и подарки на Рождество. Но потом письма перестали приходить. Мне сказали, что она уехала за границу. Я не проверяла.

Машина выезжает на трассу, и я смотрю в окно. Осенний Дублин: серое небо, мокрый асфальт, дома цвета имбирного печенья вдоль канала. Город, в котором я родилась и которого почти не знаю. Мои познания о мире за пределами Академии основываются на учебниках, журналах и обрывочных разговорах с кураторами. Я усмехаюсь. Это так странно, знать, как вести беседу о современном искусстве, но понятия не иметь, как заказать кофе в обычном кафе.

Особняк Доннелли неожиданно появляется за поворотом в конце тихой улицы, обсаженной платанами. Георгианский стиль, красный кирпич, увитый диким виноградом фасад. Тяжёлые дубовые двери с коваными петлями. Над дверью возвышается герб: молот и ворон. Я смотрю на ворона и вспоминаю птицу на подоконнике. Просто совпадение.

Шофёр выверенным жестом открывает дверь. Я выхожу, и холодный воздух обжигает щёки. С моря дует ветер, и длинная юбка платья хлещет по ногам. Я поправляю её, задерживаю на мгновение дыхание и неспешно иду к двери. Какой будет моя жизнь следующие десять лет?

В холле меня встречает невысокий мужчина средних лет и, приветственно кивнув, проводит в гостевую комнату. Здесь пахнет воском, старым деревом и металлом. Где-то далеко, в глубине дома, слышны ритмичные удары. Кузница, догадываюсь я. Неужели, он работает в день церемонии? От этой мысли мне почему-то становится неловко.

Мне положено ждать, сложив руки на коленях, как учили. Я сажусь на краешек кресла, расправляю платье и машинально выпрямляюсь. Интересно, какой он, Киллиан Доннелли? Пытаюсь угадать черты по тем скупым описаниям, что дала мадам Кросс. Высокий, широкоплечий, тёмные волосы. И ни следа улыбки или других понятных мне эмоций. Меня пробирает мелкая дрожь, оставляющая после себя тревогу.

Через двадцать минут меня приглашают.

Зал для церемоний представляет собой небольшую комнату с высокими окнами, выходящими в сад. Дубовый паркет, камин, в котором горит настоящий огонь, и это единственный источник тепла в промозглом октябрьском воздухе. Вдоль стен стоят несколько человек: пожилые мужчины в тёмных костюмах (видимо Совет), двое юристов с одинаковыми портфелями, мадам Кросс с ледяной улыбкой.

Киллиан стоит у окна спиной ко мне. Высокий, как и говорили. Плечи широкие, талия узкая, костюм сидит идеально — явно ручная работа. Тёмные волосы чуть тронуты сединой на висках, хотя ему нет и тридцати. Он не оборачивается, когда я вхожу, и я успеваю заметить, как напряжены его плечи под тканью пиджака.

— Леди и джентльмены, — произносит представитель Совета, седой мужчина с бабочкой. — Прошу вас.

Я подхожу к столу, и Киллиан наконец оборачивается.

Его глаза серые, как зимнее море. Черты лица резкие, будто высеченные из камня — тот самый молот, что до сих пор стучит где-то в глубине дома, кажется, поработал и над его лицом. Скулы, челюсть, линия носа — всё завершённое и словно лишённое даже намёка на мягкость. Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд скользит по платью, по лицу, по рукам, сложенным в идеальном жесте. Нет, он не оценивает. Скорее, фиксирует. Как будто я ещё один предмет в этой комнате, который ему предъявили по описи.

— Господин Доннелли, — говорит представитель. — Представляю Вам Мисс О’Шейр.

Он коротко кивает.

— Прошу ваши руки, - продолжает мужчина.

Я протягиваю ладонь и наши с Киллианом пальцы ложатся на пергамент. Горячая волна пробегает от ладони до локтя. Я чувствую, как внутри что-то откликается и словно разливается теплом по всему телу. Не боль, скорее… узнавание. Как будто я дотронулась до оголённого провода и вместо удара током получила свет.

Я поднимаю глаза. Киллиан Доннелли смотрит на меня не мигая. Его лицо меняется. На один вдох лёд в серых глазах даёт трещину. Что-то мелькает в их глубине, но я не успеваю понять, что именно. Он отдёргивает руку так резко, словно его пальцы наткнулись на что-то острое.

— Контракт заключён, — провозглашает представитель, не заметивший ничего. — Да начнётся процветание.

Гости сдержанно аплодируют, юристы собирают бумаги. Мадам Кросс улыбается мне через весь зал, и в этой улыбке я вижу её личный триумф. Киллиан Доннелли задерживает на мне взгляд еще на секунду, а затем снова резко отворачивается к окну. Я прижимаю ладонь к груди. Сердце колотится, тепло не уходит. Оно остаётся где-то под рёбрами, как маленький уголёк, который не гаснет.

Вечером меня привозят в пентхаус.

«Доннелли-тауэр» — стеклянная башня над заливом, верхний этаж, панорамные окна от пола до потолка. Мои комнаты — спальня, гардеробная, ванная, студия для живописи — больше, чем весь этаж, где я жила в Академии. В гардеробной висит одежда моего размера, моих цветов, моего стиля.

- Господин Доннелли распорядился, - говорит экономка, и оставляет меня одну.

Я медленно подхожу к окну. Город внизу, расчерченный огнями, живой и чужой. Море на горизонте — тёмная полоса, сливающаяся с небом. Где-то там, за заливом, Академия. Отсюда она кажется крошечной, почти игрушечной.

Я достаю альбом, угольный карандаш. Сажусь на подоконник, поджав ноги, и начинаю рисовать.

Резкие скулы, твёрдая челюсть, серые глаза. Тёмные волосы с сединой на висках. Я рисую быстро, как будто боюсь, что образ ускользнёт, и когда заканчиваю, с портрета на меня смотрит Киллиан Доннелли. Не тот, что стоял у окна спиной к залу, а тот, что мелькнул на секунду при касании. Это глупо, Анна. И ужасно непрофессионально. Муза не должна привязываться к Бенефициару, она должна служить. Но портрет я не убираю.

В девять вечера меня приглашают на ужин. Огромный зал, человек на двадцать, но приборы стоят только с двух концов длинного дубового стола. Киллиан уже там — в тёмном свитере вместо пиджака, с планшетом в руке. Когда я вхожу, он откладывает планшет и встаёт.

— Добрый вечер, — говорит он. Голос низкий, ровный.

— Добрый вечер.

Я сажусь. Подают крем-суп из пастернака, я узнаю запах ещё до того, как тарелка касается стола. В Академии нам преподавали гастрономию: Муза должна разбираться в еде, чтобы поддерживать беседу за ужином, но не прикасаться к ней, если Бенефициар не пригласит. Он берёт ложку, и я следую его примеру. Несколько минут мы едим молча.

— Вам удобно? — спрашивает он наконец.

— Да, спасибо.

— В студии достаточно красок? Мне сказали, вы предпочитаете масло.

Я поднимаю глаза. Неужели, он запомнил? Или ему доложили. Второе вероятнее.

— Да, всё прекрасно.

Пауза затягивается, и я чуть заметно ёрзаю на стуле. Я смотрю на Киллиана сквозь пламя свечи, разделяющей нас. Тени пляшут по его лицу, и на секунду мне кажется, что я вижу кого-то другого.

— Можно спросить? — говорю я, прикусывая губу.

Он откладывает ложку.

— Спрашивайте.

— Почему вы согласились на контракт?

Он молчит так долго, что я успеваю пожалеть о вопросе.

— Совет директоров настоял, — говорит он наконец. — Я не видел причин отказываться.

— Вы не верите в удачу.

— Нет.

— А во что вы верите?

Впервые за вечер он смотрит на меня не скользящим взглядом, а в упор, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

— В металл, — говорит он. — И в обязательства.

Пауза. Свеча потрескивает.

— Вы наверняка знаете, что я ничего не чувствую, мисс О’Шейр, — его голос по-прежнему ровен, но в нём появляется что-то новое. Не интонация, а скорее её отсутствие становится осмысленным. — По крайней мере, так было до сегодняшнего дня.

Я замираю.

— Что случилось сегодня?

— Спокойной ночи, мисс О’Шейр.

Он встаёт и быстрым шагом покидает зал. Я остаюсь одна за длинным столом. Суп остыл, свеча почти догорела. Сердце колотится где-то в горле. «Так было до сегодняшнего дня». Что это значит? Что изменилось? Это же моя работа. Приносить процветание. Может быть, процветание — это не только деньги, но ещё и способность чувствовать. Но тогда почему мне так тревожно?

Я возвращаюсь в свою комнату. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, пытаясь унять сердцебиение. Я подхожу к окну, кладу ладонь на холодное стекло и замираю.

На карнизе, с внешней стороны, лежит кольцо. Тонкое, золотое, блестящее в свете городских огней. То самое, что я видела утром на подоконнике в Академии. Или другое? Как оно здесь оказалось? Шестой этаж, внешний карниз, никаких выступов. Его не могло сюда занести ветром.

Я открываю окно. В комнату врывается холодный ветер, пахнущий морем, водорослями и чем-то древним, как камень, как земля после дождя. Я протягиваю руку и беру кольцо. Металл тёплый, хотя должен быть ледяным на октябрьском ветру. Я подношу его к свету.

Внутри, по ободку, тянется надпись. Древнеирландский. Я узнаю буквы — нас учили читать на языке предков, на языке ритуалов, на языке, на котором Бригит говорила со своими дочерьми. Я разбираю слова медленно, по слогам:

«Тому, кто полюбит седьмую»

И всё. Только эта фраза, выгравированная на внутренней стороне кольца, которое не должно было здесь оказаться.

Я поднимаю глаза к окну. На карнизе сидит ворон. Крупный, чёрный, с перьями цвета мокрого асфальта… Тот самый, что был утром? Я не знаю, что это значит. Не знаю, какая связь между вороном на подоконнике в Академии и этим пентхаусом, между фразой на древнем языке и человеком, который сегодня впервые за тридцать лет возможно что-то почувствовал.

Я сжимаю кольцо в кулаке - металл всё ещё тёплый. Где-то вдалеке, в глубине здания, снова слышен звон молота. Ритмичный, ровный, как сердцебиение. Как будто он куёт что-то. Как будто он не может остановиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.