Границы и грезы

— Я тебе куртку купил и кроссовки по погоде, непромокаемые, — негромко произносит, выезжая за КПП, — С собой взял. Тоже в пакете на задних местах. Наденешь, когда выйдем в городе. От парковки до штаб квартиры двадцать пять минут пешком.

Он обзавелся новой миссией на день: убить Ривер Акосту нежностью. Я растеряно обмозговываю информацию. Капитан заметил на мне бомбер Кастора, когда была пьяная. Заметил, что на ногах кеды. Понял, что я не имею чего-то теплого. Поэтому купил. Сложно не влюбиться в того, кто о тебе так печется. Или... нет, не так. Сложно не влюбиться в Рейджа, который о тебе переживает. Он ведь переживает? Я себя не накручиваю? Мне не по себе. Не хочу любить: это больно, усвоила однажды. Тем более с капитаном ничего не выйдет. Он ко мне подобного не питает, очевидно. И я не должна питать, это настоящая дурость — обмякнуть, забыв о его жестокости.

— Спасибо, — шепчу, никак не в силах оторваться от касаний.

Профиль закрыт капюшоном. Непривычно видеть Рейджа в гражданском — и ему очень идет. Такой молодой. По одежде я бы дала ему не больше тридцати. Хотя есть и старики, которые одеваются современно. Может он это специально: скрывает возраст за современными шмотками.

В моем гардеробе нет и не было чего-то прикольного. Простая кофточка и джинсы — вот и все, хватит. Признаться, я и на шоппинге то ни разу не была. Мама сама вещи привозила. В ТЦ моя нога не ступала.

Дождь бьет по капоту, впереди нескончаемая узкая асфальтированная дорога. Машина ребят за нами следует. Я складываю бутерброды в пакет и кладу все на панель Доджа. В руках термос литровый держу, прикидываясь, что царапинками на крышке увлечена. Но вопрос все-таки вырывается:

— Хотите о чем-то поговорить или мне лучше заткнуться?

Ну а что? Вдруг согласится. Аккуратно выведаю у него по крупицам мыслей. Рейдж молчит с полминуты, а потом, на удивление, разрешает:

— Давай поговорим.

Окей. А дальше как? Я предложила, однако с темой определиться трудно. Пробую вслепую, молясь на то, что он не взъестся.

— У Вас есть любимое блюдо?

Начнем с азов. Вроде как не опасно. Рейдж вздыхает и мешкает, похоже, не желая делиться о себе даже такой мелочью. Наверняка проклинает то, что дал добро на общение.

— Не блюдо. Напиток. Лимонады, где мята есть: любые. Главное, чтобы мята чувствовалась. И чай с мятой, — он нервничает, это неосязаемое, но я чувствую, — У тебя?

Мята... духи что-ли с ней купить. Может, так я ему понравлюсь...

— Тоже не блюдо, — приподнимаю плечи, — Мармелад, но не сахарный и не кислый. Сладости разные.

Он метает на меня короткий сканирующий взгляд и коротко уточняет:

— Почему?

А у него на мяту причины есть? Это ведь то, что не несет смысла. Твои вкусовые рецепторы влюбляются в определенную еду, и ты с ними не поспоришь. Сколько раз мне нужно назвать его странным? Но он правда такой.

— Эм... впервые я попробовала в подростковом возрасте, выделила средства на пачку маленькую. Вкус нравится слишком, — истолковываю, раз ему важно, — А у Вас? Почему мята?

Мужчина смещает ракурс. Ладно, обойдемся без пояснений, видимо.

— В родном городе, где ты жила. Парень не ждёт?

Чего? Рейдж моей любовью интересуется? Не диалог, а вынос мозга — я уже взрываюсь от неоднозначности. Почесываю затылок и неловко бормочу:

— Не ждёт. Нет у меня отношений.

Как жаль, что я вообще не вижу его мимику. Даже глаза недоступны. А ласка под воображаемым пледом не прекращается: Рейдж неустанно гладит. Это, между прочим, послабляет мою здравость. Он и отверстия панели, откуда дует теплый воздух, к моим конечностям направил. Как мило.

— Высокие стандарты?

— А? — вздымаю брови.

— За тобой точно полкадетки носилось, — в хриплом тоне сквозит какое-то недовольство, — Никто не подошел под твои критерии?

Спятил или как? Я готова рассмеяться. Только вот Рейджу не смешно. Он абсолютно серьезен, будто в его словах нет абсурда.

— Не носились, — стеснительно проговариваю, — Я нравилась кому-то, конечно. Но не так, как Вы говорите.

Он поворачивается ко мне, и я тону в красоте темно-зеленого пигмента. Идеально сочетается с лесом вокруг. Рейдж выглядит так, будто вообще мне не верит: немного хмуро, словно во лжи меня уличил. Дорога прямая, никаких машин, кроме наших, так что он может отвлечься от пути. Осматривает меня внимательнее и застает врасплох:

— Чем закончились последние отношения?

Мне не улизнуть от пристального мужского взора. Он считает, что у меня было много партнеров? Вопрос неверный. Правильнее: чем закончились первые и единственные отношения. У меня никого, кроме Тристана не было. А с ним только поцелуй два раза. Я играюсь двумя пальцами с нижней губой и отрывисто признаюсь:

— Он... опозорил меня. Показал всей комнате мальчиков мои рисунки: в них не было ничего романтичного, обычные каракули. Все хохотали. Как-то так.

Рука капитана сжимает одну из моих ног в каком-то защитном инстинкте. Кажется, он смыкает челюсть, после чего возвращает глаза на утренний горизонт. В груди опять болит от тех картинок, всплывающих и воссоздающихся.

— У тебя не каракули, Ривер, — сжато исправляет, и я аж мурашками новыми покрываюсь, — Зовут как?

— Кого? — недоумеваю.

— Того урода, — ровно произносит Рейдж, — Имя и фамилия. Отвечай. Это приказ.

Как удобно! Что угодно получит, если подчеркнет должность. Не понимаю зачем ему знать, но не создаю проблем.

— Тристан-Ноа-Коллинз.

Он кивает с поощрением, а я раскручиваю термос, наливая себе чай в крышку-кружку. По дурости ляпаю:

— Будете? — но затем опоминаюсь и тихо тараторю, — Простите, да, не подумала.

Он же в маске. По-моему от нее больше минусов, чем плюсов. Рейдж курит: он держал пачку сигарет ночью, когда уходил в лес. Получается, капитан сам себя лишает элементарного, того, что доступно всем. Если жажда замучает, то попить сможет только в штаб квартире, закрывшись в комнате. То же самое с сигаретами. Не легче ли ему перестать скрываться? И будет ли тупо, если я спрошу кое-что... в целом, добавлю шутливость в голос, и не такой уж и позор...

— А Вы под балаклавой красивый?

Не стоило. Я дура. В следующий раз подумаю дважды.

— Ты оборзела? — чеканит, — Меру знай.

Вот и поговорили.

***

Он не отпустил мои ноги, как бы ни был зол после тех моих дурацких слов. Четыре с половиной часа молчания, из которых три я спала. Проснулась от того, что он мои ступни снимает и вылезает из авто. Я разлепила глаза, что было легко, ведь свет не бил. Крытая многоэтажная парковка.

Рейдж открыл сначала заднюю дверь, а затем мою. Он безмолвно отдал куртку, кроссовки и... носки — даже о такой мелочи подумал. Я глянула на обувь и застыла. Это найк. Понимаю, что для кого-то фигня, однако не для меня. Мало того, что он не обязан был вообще об этом париться, дак еще мог бы взять что-то из сегмента побюджетнее. Куртка тоже удивила. Я такой бренд не знаю. Дизель. Сзади, как джинсовка по ткани, а спереди гладкая. Укороченная. С клепкам какими-то, на спине надпись фирменная, разрисованная зеленым. Короче: вся навороченная и крутая. Деньги бы за это отдать. Надеюсь, моей тысячи хватит.

Я переоделась и вылезла: на разглагольствования не было времени. Капитан объяснял путь, показывал на карте точку, а потом все направились за ним. Мы спустились с третьего этажа и вышли на оживленную улицу. Я прибилась к Кастору, а Рой теперь держался поодаль и мало на меня смотрел. Ребята на мои обновки обратили внимание: переглянулись между собой и словно вновь в чем-то убедились. Они тоже решили стать загадочными?

Сейчас Рейдж смотрит в землю: сложил руки в карманы куртки и натянул капюшон пониже: мужчина в балаклаве действительно может заинтересовать чужой взор.

Путь продолжается чуть меньше получаса. По бокам от нас мелькают магазины со сладостями, разные красивые витрины, до сих пор украшенные к Новому Году. Я встречаю этот праздник одна, как и все прочие, к слову. Так что радости в повсеместно веселые дни не испытываю. Но видеть, как другие готовились к торжеству, приятно. У кого-то все хорошо, и это радует. Должна же быть в мире справедливость: хотя бы в неродных стенах.

Квартирный дом жилой. Оттуда выходят гражданские люди, пища домофоном. Никто бы и не подумал, что за одной из десятков дверей наемники будут пережидать часы до операции. Локация одноразовая, насколько я поняла: как только мы отсюда выйдем, больше не вернемся. Рейдж достает из почтового ящика ключи, и мы игнорируем лифт, шуруя по лестнице: ну да, кардио тренировка, как приятно...

Мы поднимаемся на четвертый этаж и входим внутрь: там для нас все заготовлено. Шторы закрыты. В большой гостиной, на диване, лежат автоматы. На столе бронежилеты. Куча обойм, рации, наушники, приборы ночного видения, шлемы современные. Я торчу у стены, слабо понимая что к чему, пока парни цокают:

— А узишки то зачем положили? Мы их не возьмем.

— Шашки где дымовые?

— А, нашел.

Я же к этому всю жизнь стремилась, а теперь хочу вернуться в комнату, взять карандаши и в рисунки удариться, забыв обо всем что вижу. Надо умыться и выкинуть этот дебилизм из головы.

Шагаю по темному коридору, предполагая, что ванная за неширокой дверью — тут нигде дверей нет, кроме входной и этой. Так и оказывается. Свет неприятно моргает. Я наклоняюсь к желтоватой старой раковине и обдаю лицо холодной водой несколько раз, опираясь руками о выступы.

«— Почему ты хочешь, чтобы я стреляла в людей? — всхлипываю маме по телефону.

Мне одиннадцать. Скоро отбой, надзиратели всех в спальни гонят, а я закрылась в кабинке туалета и хнычу, проявляя всю свою жалкую натуру.

— Тебе не завтра стрелять, а через несколько лет, — раздраженно отвечает.

— Все равно. Почему ты этого хочешь?

— Потому что стране и миру нужны защитники. И стрелять ты будешь в плохих. Это благое дело, — давит, сверля мозг шурупами.

— Но я не смогу, я так никогда не смогу, я не...— закашливаюсь в собственном реве, хныкая.

— Ты обязана, — отсекает, словно хлыстом, — Не ной. Что сопли роняешь, а? Не стыдно?».

Делаю глубокий выдох и распрямляюсь, принимаясь плести ненавистные косы. Достаю из кармана джинсов резинки и использую пальцы в качестве расчески. Фоновые переговоры ребят крутят внутри меня узел тревоги: тягостный и тошнотворный....

Ручка двери дергается, отчего дергаюсь и я. Как раз завязываю второй маленький хвостик и суетливо открываю, боясь быть проблемной. Передо мной возвышается Рейдж. Я мигом опускаю голову и собираюсь обогнуть его, чтобы пропустить, но мужчина берет меня за локоть и тянет за собой, щелкая замком. Мои гребаные щеки моментально возгораются, когда он садится на выступ ванны и ставит мое тело меж своих ног. Наш рост уравнивается, что нестандартно. Мы смотрим друг на друга несколько секунд: я перепуганно, а он вдумчиво, как-то обеспокоено. Сжимает одну из моих рук, неосознанно поглаживая большим пальцем по тыльной стороне — это действует как-то успокаивающе, тот ураган внутри утихает.

Рейдж вздыхает и тихо произносит:

— Ты не должна ехать. У тебя даже контракт не подписан. Эта военная история не про тебя, Ривер, уезжай уже: я много раз приказывал. Теперь не как капитан говорю.

Не как капитан. Легкие сжимаются, а сердце принимает быстрый темп. На больную точку опять надавил, к тому же добавив ласку, в которой нуждаюсь. Я сжимаю зубы, но не от злости: от переизбытка чувств. И без того плакать хотелось, а сейчас еще хлеще. Жую губу и головой рвано мотаю, шепча:

— А как кто?

Он, похоже, тоже губу закусывает. Глаз от меня не отводит. Чутко хрипит:

— Как мужчина.

Простой ответ, однако у меня от него ток бежит. Хотелось бы, чтобы он добавил «твой». Мне бы очень хотелось. Я знаю, как это по-идиотски, но ведь я правда идиотка, чего от меня ожидать?

— Переживаете, что умру на миссии? — бормочу, переступая с ноги на ногу.

Он кладет руку на поясницу, стопорит, сводит брови и сурово отрицает:

— Я тебе умереть не дам. Ты со мной идешь, а значит о смерти речи идти не может.

Мне бы лоб к его плечу склонить. Погладил бы он меня по затылку? Размечталась. Не стал бы. Скривился бы от нежности и близости. Не могу поверить, что говорю с Рейджем. Две недели назад он меня гонял по всему стадиону, орал. Сейчас общается мягко, кожу второй раз за день ласкает.

— Тогда почему домой отослать пытаетесь? Я вам неприятна? Неугодна? Я стану лучше, укажите в чем исправиться, и я исправлюсь, — горько тараторю, неслышно или слышно лишь ему одному, даже если у двери кто-то стоит.

Мужчина тяжело выдыхает, как если бы я сказала что-то несусветно неправильное. От его касаний ненавязчивых кровь бурлит.

— Ты хорошая, прекрати себя считать недостойной, — заверяет, чем трогает до глубины души, — Я тебя миллион раз мог сбагрить. Дойти до полковника и сказать, что ты непригодна. Но я не хочу тебя так разбивать, Рив, это же тебя убьет, я понимаю, — признается в мои налитые чувствами глаза, — Поэтому прими решение сама. Уходи. Тебе тут не место, это не твое абсолютно.

Не плакать. Ни в коем случае не плакать. Не ныть.

Я вбираю кислород отрывками, смыкая челюсть, уговаривая себя надеть маску стойкости — получается. Только это бессмысленно. Рейдж будто насквозь видит и кривится от того, какой работой я занимаюсь. Обдает, окутывает меня теплом своего каменного тела. Я в сравнении с ним, как воробей перед мамонтом. И это... это безопасно.

На самом деле: он ведь меня не вышвырнул, сколько бы поводов не имел. Я все гадала: почему. А он обо мне переживает. Тут другое слово не подобрать. Капитан правда переживает. И меня бьет от того, что он заботится о члене отряда, а не о девушке, которая ему небезразлична.

— Я не уйду, — сглатываю, — Мне некуда уходить. Мое образование — быть военной. Родители за порог не пустят. Пожалуйста, не заводите эту тему снова, я отвечу также, не изменю мнение, — его веки громоздко опускаются при поражении, — И я Вам пригожусь, буду отлично служить и подчиняться — все, что прикажете, обещаю. Вы не пожалеете, что...

Он не позволяет договорить: резко встает, ужасно недовольный и разочарованный. Я приоткрываю рот, страдая от потери тепла, а капитан нервно уходит за пределы ванны, бросая меня в одиночестве. Я сказала что-то не так? Он пытался дернуть за мои рычаги, быть обходительным ради достижения цели, но не вышло. Не возлагает на меня надежд. Считает, что я испорчу миссию. Но я его не поведу, как и обещала. Я справлюсь. Почему он не верит? Почему в меня не верит никто?

Я не могу отложить это буйство печали вплоть до операции. Сижу на кухне, скромно поедая макароны с тушенкой, и киваю в беседе парней, создавая иллюзию того, что участвую. Они мусолят задание, так что Рейджу не приходится проводить повторный инструктаж: он, как и Рик, уходит поспать на кресле. Были водителями в дороге, нужно отдохнуть. Я не хожу в гостиную, чтобы не зацепиться взором за спящего Рейджа, и не влюбиться пуще прежнего.

В девять вечера мы готовы к вылазке. Для меня приготовили черную форму — и это вселяет хоть каплю воодушевления. Надеваю всю амуницию и нервно проверяю каждый жгутик. Рейдж безмолвно помогает с рацией: цепляет ее на ремень. На грудь помещает квадратную коробочку и дает наушники, чтобы сама в уши вставила. Я помещаю их, и капитан без эмоций поясняет:

— Это передатчик, — легонько стучит по квадратику, — Если хочешь что-то сказать — нажми на кнопку сверху, и тебя услышат все, — он переводит взгляд на шлем, — Прибор ночного видения опустишь: он сгибается. Прижмешь к глазам. Сбоку одна кнопка: включить и выключить. Кивни, если поняла.

Я киваю. Он сразу отходит. Перекидываю автомат, засовывают Глок в кобуру на штанине, и ведомо следую за мужчинами. У выхода стоит черный фургон с приоткрытыми дверьми. Мы залазим туда очень быстро, и машина сразу отъезжает. Маленькая вещица на запястье Роя помогает отвлечься от хаоса.

— Волки? — аккуратно спрашиваю.

Он крутит браслет с мордочками животных и жмет плечом.

— У меня крестный отец есть. Дядя Мэт. Он по этим штукам фанатеет. Мне подарил, как оберег от чего-то: тут камушки еще есть, видишь, — показывает на коричневые бусины, и я дергаю подбородком, — Ну вот. Ношу. Тепло семьи чувствую.

Тепло семьи. Как бы я хотела хотя бы разок понять, каково это.

Дорога длится три изматывающих часа. В полночь высаживаемся на месте. Глушь, покрытая зарослями: хуже, чем на базе. Тут опасностью пахнет, чем-то до жути отталкивающим, трупным. Это не эфемерное высказывание. Как только спускаю прибор ночного видения, замечаю лису — она мертвая, гниет под деревом. Наверное, в этом и суть: мотаться по свету, чтобы в конце концов все перешло во мрак. Я тоже этой лисой когда-то стану. И ребята. Все мы.

— К востоку отсюда, полтора километра, холм, — четко говорит Рейдж Рою, — Передай как доберешься и что видишь на севере. Занимай позицию.

— Вас понял, — ответственно отвечает Уилсон, и без заминок направляется на точку.

Сбоку от нас еще один фургон припаркован. Там сидят специальные службы, пара человек, которые ожидают своей части: когда мы закончим, они подъедут и заберут тех людей. Я трудно глотаю, но стою твердо, рядом с капитаном — он на меня не обращает внимания, но это и не к чему. Мы на задании сконцентрированы.

— Повторите позиции, — Рейдж обращается к ребятам.

— У южного окна, — отзывается Джастин, — Доложу обстановку, дам сигнал. Потом войду и встану у дверей.

— У центрального входа, — говорит Рик за себя и Кастора, — Зачищаем первый этаж.

— Всех в подвал, — дублирует мужчина, — Действуем тихо и быстро, чтобы сообразить не успели. Если создают шум — вырубайте.

Джастин курит, облокотившись задом о капот авто. Из его пачки Кастор достает сигареты себе и Рику. Они собраны, переполох отсутствует. Мне бы их уверенность. Были ли они такими же спокойными в первую миссию? Или потом покрывались холодным, как я? Смогу ли я когда-нибудь стать, как они? Быть на них хотя бы чуток похожей?

Спустя десять минут, в ушах каждого из нас, раздается ровный голос Роя.

— На позиции. Как слышно?

Рейдж нажимает на кнопку передатчика, и подтверждает:

— Слышно отлично. Докладывай.

— На улице никого, кроме собаки: на цепи, около двери. Людей нет. Свет не горит.

Рейдж прикрывает глаза, издавая сдавленный звук злости. Парни тоже напрягаются — одна я не понимаю в чем проблема. Но капитан цедит:

— Ждут нас. Поэтому человека убрали. Дом неделю с дронов отслеживали. Сторожила был ночью всегда.

Твою же мать. Как увлекательно.

— Может ушли? — предполагает Кастор, — Если им передали.

— Не успели бы. Им сказали максимум три минуты назад, когда облава началась. Гребаное ОБН. Дерьма куски, как обычно херню творят, — бормочет Рейдж, пока я хлопаю ресницами, будто олень в свете фар.

— Капитан, что делать с собакой? — Рой ждёт приказа.

У меня сердце замирает при координированном:

— Снимай ее, когда мы подходить будем. Семь минут.

Собаку... убьют. Очевидно, ее посадили, чтобы она залаяла при нашем появлении, и это все испортит. Но собака... это же собака. Я морщусь и туплюсь в почву под берцами, веля себе быть профессиональным бойцом, а не сопливой девчонкой, но собака... это же...

— Выдвигаемся. Под ноги смотрите. Ласточка за мной, — командует мужчина, и все, что мне отведено отныне — беспрекословно подчиняться каждому его звуку.

Густой лес быстро сменяется полем. Все зеленое: нет, не из-за цвета растительности. По вине прибора на глазах. Если бы не он, то в непроглядной тьме невозможно было бы сориентироваться. Ветер сильный, поэтому шагов неслышно. Я сжимаю автомат, благодарная перчаткам, впитывающим пот. Может, тоже начну их носить двадцать четыре на семь, как Рейдж.

Нахожусь строго за спиной мужчины, ступаю нога в ногу. Через назначенное время Рой просит согласования:

— Капитан, вижу вас. Прикажите стрелять.

Я больно закусываю внутреннюю сторону щеки, смиряясь с командным:

— Огонь.

Это произошло незаметно: собака даже заскулить не успела, Рой в череп явно попал. Когда мы подбираемся к цели, это подтверждается: из головы течет кровь, глаза открыты. Я бегло отворачиваюсь от картины и вижу, как Рейдж чуть поднимает два пальцы и показывает ими определенные жесты парням — они сразу ловят и исполняют команду. Дом деревянный, неухоженный. Я сгибаюсь, подстать капитану, проходя под окном, оставляя позади себя Джастина. Торф под берцами влажный: он сменяется не менее влажным порогом из потертых досок. Рейдж встает за дверь, и я путаюсь: куда встать мне? С другой стороны, как при штурме? Но капитан меня к себе дергает, тихо чеканя:

— Рядом. Больше не тупи.

Я послушно молчу, прижимаясь спиной к выпуклым стенам, откуда щепки торчат. Потоки ветра охлаждают жар в лице. Утихомириваю пульс, под звук:

— Джастин. Докладывай.

— Движений не обнаруживаю. Три комнаты, лестница слева от входа. На Вашей двери растяжка. Снять легко. Установлена криво, впопыхах. На пролете лестницы еще одна. У Рика и Бибера ручку двери стулом подперли.

Рейдж поглощенно запоминает и сразу отдает приказ:

— Нас слушают. Меняем стратегию: штурмом берём. Как поняли?

— Приняли, — говорит Рик.

— Принял, — добавляет Джастин.

— Хорошо, парни. Заходим через три, — мои конечности подрагивают, — Два, — в ушах звенит, — Один, — в горле сушит, — Пошли.

Рейдж приоткрывает дверь и разбирается с проволокой, не успев я моргнуть, после чего она звонко отлетает. Параллельно ребята врываются в дом, грубо толкая дверь, отчего стул с грохотом отлетает. Они выбивают другие двери, действуя четко: раздаются первые чужие языки, первая примененная сила, первые приказы заложить руки за спину. Я часто дышу и не отстаю от Рейджа, который бегом поднимается по скрипучим ступеням, беря еще две секунды на разминирование второй преграды. Джастин стоит у входа в подвал, контролируя выходы. Разражается стрельба, и я молюсь, чтобы это было наше оружие. Сплошной хаос, для страха места нет: тысячи осколков деталей, за которыми важно угнаться. Перед штурмом второго этажа, я замечаю, как Кастор жестоко выталкивает одного из врагов, отдавая его под контроль Джастина, который вырубает разъяренного прикладом автомата. Половица под ботинком Рейджа скрипит, а через миг, белая дверь перед ним превращается в решето: из комнаты выпускают чуть ли не обойму, пули свистят. Я кое-как заставляю себя быть в уме. Капитан пользуется создавшимися дырами и уверенно стреляет несколько раз. За стенами звучат стоны боли и порция матов, вперемешку с арабскими выражениями. Мужчина, не мешкая, залетает внутрь, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, что делаю и я — я сильно стараюсь, правда. Ободранные стены, на полу мужчина, из ладоней которого течет алая жидкость. Рейдж отпихивает ногой его пистолет и наклоняется, фиксируя вражеские запястья жгутом, попутно отрезая для меня:

— Стоишь здесь, контролируешь, стреляй на поражение, если дернется.

У меня губа нижняя подрагивает, однако я подчиняюсь, застывая рядом с незнакомцев, наблюдая, как Рейдж удаляется для штурма других комнат. Мое сердце подскакивает от шипящих слов снизу:

— Ты умрешь, ты скоро умрешь.

Он весь покрылся испариной. Ему около сорока. Шмотки потасканные, вид самый преступный из всех преступных. Я не ориентируюсь на сказанное. Нас учили, что подобное не должно отвлекать. Мне нужно выполнить команду: именно этим и занимаюсь, откладывая тряску в коленях. Соседние двери выбиваются, я задерживаю дыхание от рычания:

— Упала. Лицом в пол. Живо упала!

Женщина кричит нечто безудержное, вероятно проклятия, а потом, похоже, пытается на Рейджа напасть. Еще два выстрела. Попутно им ругань внизу. Совместно с этим бормотание у берцев:

— Тебе недолго осталось. Небо все видит. Ты скоро умрешь.

Он кряхтит, стуча подбородком по дереву. Я держу голову под прицелом, стараясь дышать правильно, дабы не впасть в панику. А оры по дому разрастаются: