Шведова, затяни узел

Глава 1. Печать старого дуба

По старому дубу медленно ползла трещина.

Когда-то в него ударила молния, но дерево не погибло. Оно лишь раскололось надвое, словно решило сохранить шрам на память. Говорили, что дуб старше первых князей, построивших здесь крепость, старше дороги, по которой теперь ходили служебные экипажи Магического управления, и, возможно, старше многих сказок, что матери рассказывали детям перед сном.

Я никогда и не спорил с этими легендами.

В конце концов, люди слишком самоуверенно считают себя свидетелями истории. Они забывают, что жили здесь всего несколько десятков лет. А дуб же видел поколения. Он наблюдал, как рядом молились Перуну, потом строили часовню, потом сносили ее, как через лес прошли войны, а вслед за ними появились железная дорога, электричество и интернет. Люди менялись удивительно быстро. А дуб — нет.

— Всё в порядке, сэр? — раздался за моей спиной тонкий голосок.

Я обернулся. Лиза стояла, прислонившись к патрульной машине, и лениво крутила в пальцах папку с материалами дела. Моя новая молодая напарница, которая думает, что знает обо всех и всё больше всех.

— Только не говорите, что снова разговаривали с деревом.

— Не разговаривал.

— Ну, поверю.

Она подошла ближе и тоже посмотрела на дуб.

— Честно говоря, не понимаю, почему нас вообще сюда отправили. Обычное дерево.

— Нет ничего обычного в дереве, которое прожило уже несколько столетий.

Лиза тихо фыркнула.

— Господи Иногда мне кажется, что вам лет восемьдесят.

— Двадцать четыре.

— Тем хуже. В двадцать четыре люди обычно размышляют о девушках, отпуске, скором повышении или новой машине. А вы философствуете возле дуба.

Я невольно улыбнулся.

— Потому что дуб напоминает одну простую вещь.

— Какую?

— Все считают, что магия рождается из заклинаний. Из волшебных палочек, древних книг или тайных ритуалов. Но это всего лишь инструменты. Настоящая магия рождается из памяти.

Лиза вопросительно подняла бровь.

— Из памяти?

— Посмотри вокруг. Русские сказки никогда не рассказывали о безликом волшебстве. В них у каждого места был свой хранитель: в лесу — леший, в реке — водяной, в доме — домовой. Даже избушка могла повернуться к путнику лицом или спиной. Наши предки верили, что мир живой. Что он помнит каждого, кто оставил в нём след.

Я провёл ладонью по грубой коре.

— Мы называем это легендами. Они называли это жизнью.

Лиза некоторое время молчала.

— Хотите сказать, все сказки были правдой?

— Нет. Сказки всегда преувеличивают. Но каждая из них вырастает из зерна истины. И пока хоть кто-то помнит старые истории, магия продолжает существовать. Она усмехнулась.

— Вот теперь я окончательно убедилась, что вы старик.

Я рассмеялся.

— Возможно.

Лиза открыла папку с ориентировкой.

С фотографии смотрела девушка лет двадцати шести с растрепанными темными волосами и насмешливым взглядом.

Екатерина Шведова.

Псевдоним: Катиш.

Ниже шло длинное перечисление нарушений, статей и предполагаемых преступлений.

— Не похожа она на чудовище, — задумчиво произнесла Лиза.

— Потому что она им и не была.

— Вы ее знали?

Я отвел взгляд от фотографии и снова посмотрел на старый дуб.

Его ветви едва заметно качнулись, хотя ветра не было.

— Да.

— И каким же был человек, который совершил такие преступления?

Я молчал несколько секунд.

— Все началось десять лет назад. Весной две тысячи шестнадцатого. В обычной пригородной электричке. Тогда никто из нас еще не знал, что однажды Екатерину Шведову будут искать по всему магическому миру, да и она сама понятия не имела о существовании этого магического мира

Я снова посмотрел на фотографию. Насмешливый взгляд Катиш будто совсем не изменился. Только тогда, десять лет назад, в нём ещё не было усталости.

В две тысячи шестнадцатом Катиш было четырнадцать.

Она ненавидела школьную форму, носила галстук на запястье вместо воротника, терпеть не могла проигрывать в спорах с учителями и умудрялась находить неприятности быстрее, чем остальные успевали их заметить. Кажется, не проходило и недели, чтобы директор не вызывал ее мать в школу. Одни называли ее хулиганкой, другие — безнадежной. Сама Катиш предпочитала слово «свободная».

В тот день она возвращалась домой последней электричкой.

За окном тянулись темные еловые леса, редкие деревни и старые станции, на которых поезд останавливался всего на минуту. В вагоне было тихо. Несколько уставших пассажиров дремали, кто-то листал телефон, пожилая женщина вязала носок.

Катиш сидела у окна, раздраженно перебирая в голове события дня.

Электричка плавно затормозила на безымянной платформе.

Двери открылись.

В вагон вошел пожилой мужчина.

Невысокий, в темном длинном пальто, с потертой тростью в руках. Он неторопливо оглядел почти пустой вагон, будто искал кого-то, после чего уверенно направился к Катиш и занял место напротив.

Она подняла взгляд всего на секунду.

— Свободных мест полно, дедуль, — буркнула она.

Старик лишь улыбнулся краешком губ. Так нетактично могла сказать незнакомому человеку только она.

Оставшуюся дорогу они ехали молча.

Он смотрел в окно. Она — в телефон.

Когда поезд снова остановился, мужчина поднялся. Катиш машинально подвинула ноги, пропуская его.

Он уже сделал несколько шагов к выходу, но неожиданно остановился и вернулся назад. Аккуратно положил на сиденье между ними плотный конверт цвета старого пергамента, запечатанный темно-красным сургучом. На лицевой стороне каллиграфическим почерком было выведено только: «Екатерине Шведовой».

— Эй дед!

Она вскочила. Но двери уже закрывались.

Мужчина спокойно сошел на платформу и, не оборачиваясь, направился в сторону леса. Катерина могла лишь смотреть ему вслед, так как поезд тронулся. Платформа оставалась позади, а старик, будто за несколько секунд успел раствориться между деревьями.

Она еще раз посмотрела на конверт. Плотная бумага была теплой, словно его только что достали из кармана. Сургучная печать изображала могучий дуб. Тот самый, о котором я никогда не уставал размышлять..

Катиш медленно провела большим пальцем по печати. Снаружи что-то изменилось.

Лес за окном будто стал темнее. Высокие деревья на мгновение показались ей не безликой стеной, а живыми великанами, внимательно провожающими поезд взглядом.

Она нахмурилась.

— Бред какой-то

Конверт тихо хрустнул в ее руках. Несколько секунд Катиш смотрела на него, будто пытаясь решить, открыть его прямо сейчас или выбросить на ближайшей станции.

Но потом она резко сломала сургучную печать. Где-то за окном, среди тёмных деревьев, старый дуб впервые за много лет шевельнул ветвями.

Глава 2. Туда, где помнят

Сургучная печать треснула слишком легко.

Катиш даже разочаровалась.

После перформанса этого старика она почему-то ожидала чего-то прямо-таки неожиданного. Вспышки. Грома. Хотя бы маленького взрыва, который окончательно доказал бы, что происходящее нереально, и это просто сон.

Но ничего не произошло. Печать просто сломалась.

— Ну блеск, — пробормотала Катиш, будто кто-то с ней спорил.

Она сунула ноготь под край конверта и достала плотный лист, сложенный втрое. Бумага оказалась странной: не белой, не жёлтой, а цвета старой кости. На ощупь — шероховатая, тёплая, будто её не напечатали где-то в канцелярии, а сушили возле печи.

Катиш развернула письмо. На первой строке было выведено её имя. Не напечатано. Написано. Красивым, ровным почерком, от которого почему-то захотелось немедленно сесть прямо и перестать жевать рукав.

Екатерина Шведова.

Катиш скривилась.

— Уже страшно.

Ниже шёл текст.

«Настоящим сообщаем, что вы зачислены в Школу практической магии, памяти и волшебного ремесла при Северном округе Магического управления.

Явка обязательна.

Билет прилагается.

Краткая инструкция прилагается.

Отказ после вскрытия печати невозможен».

Катиш перечитала последнюю строку. Потом ещё раз.

Потом медленно подняла взгляд на конверт, словно он мог сам объяснить, что именно имел в виду.

— В смысле невозможен? — спросила она тихо. — Я ничего не подписывала.

Через проход пожилая женщина с вязанием недовольно посмотрела на неё поверх очков. Катиш сделала вид, что вообще не к ней, и снова уставилась в письмо. Школа практической магии, памяти и волшебного ремесла при Северном округе Магического управления. Она почти рассмеялась. Почти. Потому что смешно это было только первые две секунды. На третью стало неприятно.

В конверте что-то шуршало.

Катиш осторожно перевернула его, и на колени выпал билет.

Самый обычный с виду железнодорожный билет: прямоугольный, сероватый, с мелкими буквами и неровным краем. Только вместо станции отправления и станции прибытия на нём значилось:

Туда, где помнят.

Катиш моргнула. Буквы не исчезли.

— Гениально, — сказала она. — Очень информативно.

Внизу билета медленно проступила новая строка.

Поезд прибудет сегодня в 23:47. Опоздание не рекомендуется.

Катиш перестала дышать. Не потому, что испугалась. Конечно нет. Она просто задумалась. Очень резко и очень глубоко. Примерно так же глубоко, как человек задумывается, когда у него в руках билет сам дописывает текст.

Она ткнула пальцем в бумагу.

— А ну повтори.

Билет ничего не повторил.

— Так и знала. Смелости только на одну фразу хватило.

Телефон в кармане завибрировал. Катиш чуть не подпрыгнула и выругалась сквозь зубы. На экране высветилось: Мама.

Она посмотрела на вызов. Потом на письмо. Потом снова на вызов.

Мама, скорее всего, уже знала про очередной вызов к директору. Или скоро узнает. Или уже звонила третий раз, а Катиш просто не слышала. Сейчас нужно было ответить, сказать, что она едет домой, что всё нормально, что она не виновата, что учительница по алгебре сама начала, и вообще никто не умер.

Вместо этого Катиш сбросила звонок.

Почти сразу пришло сообщение.

Ты где?

Катиш открыла чат и набрала: в электричке.

Посмотрела на письмо.

Стёрла.

Написала: скоро буду.

Тоже стёрла.

В итоге просто заблокировала экран и сунула телефон обратно в карман.

— Прекрасно, — прошептала она. — Теперь я ещё и идиотка.

Она снова заглянула в конверт. Там действительно лежала инструкция. Маленький листок, сложенный вдвое, без подписи и печати.

Катиш развернула его.

«Краткая инструкция для приглашённых.

1. Не рассказывайте о письме тем, кто не способен его прочесть.

2. Не выбрасывайте билет.

3. До прибытия на конечную станцию держите приглашение при себе.

4. Возьмите одну вещь, которую не жалко потерять, и одну вещь, которую жалко потерять больше всего.

5. Не ищите волшебную палочку. Первый проводник создаётся самостоятельно.

6. Порог переходят молча. Пояс завязывают своей рукой. Хлеб и соль принимают без отказа.

7. Не оглядывайтесь, когда туман назовёт вас по имени».

Катиш дочитала до конца.

Потом медленно сложила инструкцию обратно.

— Нет, — сказала она. — Вот теперь точно нет.

Она поднялась с места, собираясь выбросить всё это в ближайшую урну, выйти на следующей станции и как ни в чём не бывало поехать домой. Ну подумаешь, странный конверт. Ну подумаешь, билет с двигающимися буквами. Может, это новый вид рекламы. Или чей-то больной розыгрыш. Или, в конце концов, она просто слишком мало спала.

Электричка резко качнулась.

Катиш схватилась за поручень.

За окном мелькнула платформа. Низкая, тёмная, почти пустая. Название станции она не успела прочитать — буквы будто расплылись прямо перед глазами.

Двери открылись.

Никто не вышел.

Никто не вошёл.

Через несколько секунд двери закрылись, и поезд снова тронулся.

Катиш осталась стоять посреди вагона.

Странно.

Обычно на этой ветке даже поздно вечером кто-нибудь да заходил: студенты, работяги, бабушки с сумками, мужики с рыбалки, подростки, которые делали вид, что не боятся контролёров. Но сейчас вагон будто вымер.

Она оглянулась.

Пожилая женщина с вязанием ещё сидела на месте, но почему-то казалась дальше, чем раньше. Будто между ними стало не пять рядов сидений, а целый коридор. Мужчина в наушниках у двери дремал, уронив голову на грудь. На стекле отражались лампы, поручни и Катиш — бледная, злая, с растрёпанными волосами и галстуком, намотанным на запястье.

Галстук.

Она машинально посмотрела на руку.

С утра он казался ей отличной идеей. Школьный галстук — самая ненавистная часть формы — был завязан вокруг запястья нарочно криво, почти как браслет. Мама сказала, что она выглядит как хулиганка. Катиш ответила, что хотя бы честно выглядит.

Теперь ткань будто стала темнее.

Или просто свет в вагоне мигнул.

Катиш вернулась на место и сгребла письмо, билет и инструкцию в кучу. Хотела сунуть всё обратно в конверт, но сургучная печать, сломанная на две половинки, вдруг шевельнулась.

Она замерла.

Половинки воска лежали на сиденье между складками бумаги.

И медленно тянулись друг к другу.

— Нет-нет-нет, — прошептала Катиш. — Даже не думайте.

Печать, конечно, не послушалась.

Красные обломки сомкнулись с тихим щелчком. Трещина по центру исчезла, будто её никогда не было. На гладком круге снова проступил дуб: мощный ствол, раскидистая крона и тонкая молния, рассёкшая кору.

Катиш смотрела на него, не моргая.

Печать была тёплой.

Она осторожно коснулась её кончиком пальца.

И лес за окном изменился.

Нет, он не превратился во что-то другое. Не вспыхнул, не расступился, не заговорил человеческим голосом. Просто Катиш вдруг увидела его слишком ясно.

Каждую ель. Каждую чёрную ветку. Полосы снега или тумана между стволами, хотя на дворе была весна. Мокрую землю. Пустую просеку. Старую дорогу, которой не могло быть видно с рельсов.

И вдалеке тот самый дуб с печати. Он стоял среди тёмного леса так, будто ждал её.

Катиш резко отдёрнула руку.

Картинка исчезла.

За окном снова тянулись обычные деревья.

Она медленно выдохнула.

— Я не поеду, — сказала она сама себе.

Билет на её коленях нагрелся.

Строки на нём изменились.

Вы уже едете.

Катиш уставилась на него.

— Какая наглость.

Вагон снова качнуло. Свет под потолком мигнул раз, второй, третий. Мужчина в наушниках исчез.

Катиш не сразу это поняла.

Сначала она просто посмотрела туда, где он сидел, и не нашла его взглядом. Подумала, что он вышел на прошлой станции. Потом вспомнила, что двери открывались, но никто не выходил. Потом резко повернулась к месту пожилой женщины.

Пусто.

На сиденье лежал недовязанный носок.

Спицы были воткнуты в клубок серой шерсти. Клубок чуть покачивался от движения электрички.

Катиш встала.

— Что за чёрт?

Ответом был только стук колёс.

Она прошла по вагону до ближайших дверей, заглянула в соседний. Там тоже никого не было. Только ряды пустых сидений, жёлтый свет и тёмные окна, в которых отражалась она сама.

— Очень смешно! — крикнула Катиш. — Если это пранк, то он тупой!

Голос прозвучал глухо, будто вагон был набит ватой.

Телефон показал отсутствие сети.

Потом экран сам погас.

Катиш нажала кнопку включения. Ничего.

— Отлично. Просто великолепно, — сегодня она будто решила разговаривать одними наречиями и междометиями.

Электричка начала замедляться.

Сначала едва заметно. Потом сильнее. Колёса застучали реже, протяжнее, словно поезду вдруг стало трудно ехать. За окнами разлился белый туман. Он был густым и таким плотным. Катиш вернулась к своему месту, схватила рюкзак, письмо, билет и конверт.

Печать сама скользнула ей в ладонь.

Она хотела выкинуть её обратно на сиденье, но пальцы почему-то сжались.

Поезд остановился.

Двери открылись с долгим шипением.

За ними была платформа.

Катиш медленно подошла к выходу.

Снаружи стояла тишина.

Не ночная, не лесная, не железнодорожная. Другая. Такая, в которой даже собственное дыхание казалось слишком громким.

Она выглянула.

Платформа была низкой и старой, с облупившимся краем и деревянным навесом, почерневшим от дождей. По краю тянулись редкие фонари, но свет от них не рассеивал туман, а будто тонул в нём. Вдалеке темнела табличка с названием станции.

Катиш прищурилась.

Буквы были выцветшие, кривые.

Конечная.

Просто конечная.

Без названия.

— Ну конечно, — выдохнула Катиш. — А я-то надеялась на «Добро пожаловать в дурдом Ромашка».

Она обернулась.

Вагон за её спиной был совсем пуст.

Даже носок пожилой женщины исчез.

Только на сиденье, где она раньше сидела, остался тёмный след от конверта — будто бумага была слишком тёплой и успела прогреть обивку.

Катиш вышла на платформу.

Холод тут же пробрался под куртку. Воздух пах сырой землёй, дымом и лесом. Где-то далеко ухнула птица — низко, протяжно, не по-совиному, а почти человечески.

Двери электрички закрылись.

Катиш резко обернулась.

— Куда я, блин, вышла?!

Но поезд не уехал.

Он стоял неподвижно. Только окна одно за другим гасли, начиная с дальнего вагона. Последнее окно погасло прямо перед ней.

На миг в стекле отразился дуб.

Не за её спиной — отражение было неправильным. Он стоял там, где должна была быть пустая платформа. Огромный, чёрный, с ветвями, похожими на раскрытые руки.

Катиш зажмурилась.

Когда открыла глаза, в стекле снова была только злая и напуганная она.

И всё ещё не готовая принять то, что с ней происходит.

— Екатерина Шведова?

Она вздрогнула и обернулась.

Из тумана вышла женщина в тёмно-зелёной мантии. Высокая, сухая, с собранными в тугой пучок волосами и фонарём в руке. Фонарь был странный: внутри горел не огонь, а мягкий янтарный свет.

За женщиной стояли другие подростки.

Человек десять или двенадцать. Кто-то с чемоданом, кто-то с рюкзаком, кто-то прямо в домашней куртке поверх пижамной футболки. Рыжий мальчик прижимал к груди клетчатую сумку. Девочка с двумя косами держала конверт обеими руками, будто боялась, что он сбежит. Высокий парень в очках делал вид, что вообще не боится, но выглядел так, словно мысленно уже писал жалобу во все существующие инстанции. И, конечно, там стоял и я, но пока рано обращать внимание на меня.

Катиш сильнее сжала письмо.

— А кто спрашивает?

Женщина посмотрела на неё без всякого выражения.

— Куратор Северного округа. Для вас — Марья Кирилловна.

— А можно я для вас буду «девочка, которую сейчас отвезут домой»?

Женщина тяжело вздохнула.

— Нельзя.

— Жаль. Мне очень нравился этот вариант.

Марья Кирилловна протянула руку.

— Приглашение.

Катиш отступила на полшага.

— Сначала объяснение.

— Приглашение.

Голос у неё был спокойный, но такой, что спорить с ним хотелось только людям без инстинкта самосохранения. Катиш, к сожалению, именно такой и была.

— А если я не дам?

Марья Кирилловна чуть приподняла бровь.

Туман за её спиной шевельнулся.

Не рассеялся. Именно шевельнулся, будто в нём кто-то повернул голову.

Катиш посмотрела на туман, потом снова на куратора и молча сунула ей письмо.

— Разумное решение, — сказала Марья Кирилловна.

— Как будто у меня есть выбор.

— Все так говорят.

Она провела пальцем по имени на письме. Чернила на мгновение вспыхнули тёмно-золотым светом.

— Екатерина Шведова. Четырнадцать лет. Печать вскрыта. Дорога признала. Проводник не создан.

— Что значит «дорога признала»?

— Значит, ты доехала.

— А если бы не признала?

— Не доехала бы.

Катиш решила, что уточнять не хочет.

Марья Кирилловна вернула письмо и внимательно посмотрела на её запястье, где всё ещё был намотан школьный галстук.

— Это твоё?

— Нет, блин, ваше.

Пара подростков рядом тихо фыркнула.

Марья Кирилловна не улыбнулась.

— Хорошо. Подойдёт.

— Для чего?

— Для проводника.

Катиш вспомнила инструкцию.

Первый проводник создаётся самостоятельно.

Она медленно опустила взгляд на галстук. Ткань опять казалась темнее, чем раньше. На красных полосах будто проступали тонкие тени, похожие на корни.

— Это галстук, — сказала она. — Просто дурацкий школьный галстук.

— Это было дурацким школьным галстуком.

— Мне не нравится, как вы это сказали.

Марья Кирилловна повернулась к остальным.

— Все приглашённые — к арке. Не толкаться. Не шуметь. Не пытаться вернуться в поезд. Он уже не ваш.

— А чей? — спросил рыжий мальчик.

— Дороги.

Мальчик немедленно перестал задавать вопросы.

Катиш только теперь заметила арку.

Она стояла на другом конце платформы, почти скрытая туманом. Невысокая, деревянная, тёмная от времени. В этом месте всё деревянное и старое? На первый взгляд арка была похожа на старый вход в парк или заброшенную станционную калитку. Но чем дольше Катиш смотрела, тем яснее видела резьбу: дубовые листья, переплетённые корни, маленькие солнца, птицы с раскрытыми крыльями, странные знаки, похожие одновременно на узоры вышивки и на буквы.

В самом верху был вырезан дуб. Ну точно такой же, как на печати. Слишком часто он начал попадаться на глаза.

Катиш почувствовала, как печать в её ладони нагрелась.

Марья Кирилловна остановилась перед аркой и поставила фонарь на деревянный столб. Свет внутри вспыхнул ярче, выхватывая из тумана низкий стол, накрытый серым полотном.

На столе лежал нарезанный ржаной хлеб.

Рядом стояла маленькая глиняная миска с крупной солью.

— Перед переходом каждый принимает хлеб и соль, — сказала куратор. — Не потому, что вы голодны. Не потому, что это красиво. А потому, что дорога должна понять: вы не пустые.

Высокий парень в очках поднял руку.

— Простите, а можно юридическое основание?

Марья Кирилловна посмотрела на него.

— Можно. Не съешь — останешься на платформе.

— Понял, принял.

Катиш невольно усмехнулась.

Марья Кирилловна продолжила:

— После хлеба каждый называет своё имя. Не кличку. Не сокращение. Не то, как вас зовут во дворе. Полное имя. Затем создаёте проводник. Для особо умных юных леди, — она обратила взор к Катиш, — завязываешь пояс. Чужими руками этого не делают. Чужой рукой завязанный пояс чужую волю слушает.

Катиш перестала улыбаться.

Пояс.

Она снова посмотрела на галстук.

— А если я не хочу пояс?

— Тогда создай что-нибудь другое.

— Например?

— Что угодно, что выдержит твою волю.

— А если моя воля невыносима?

— Значит, предмет сгорит.

Рыжий мальчик нервно сглотнул.

Катиш почти сказала, что это шутка. Но Марья Кирилловна выглядела человеком, который не шутил даже на собственном дне рождения.

Очередь двигалась медленно.

Девочка с косами первой взяла кусочек хлеба, обмакнула в соль и прошептала своё имя так тихо, что Катиш не расслышала. У неё проводником стала серебряная пуговица на пальто: пуговица потеплела, покрылась узором в виде маленьких звёзд и сама вернулась на ткань.

Рыжий мальчик достал из кармана старый брелок в форме коня. После хлеба и имени брелок вытянулся, стал тонким медным кольцом и щёлкнул у него на пальце. Мальчик смотрел на него с таким ужасом, будто конь только что умер прямо у него на руках.

Высокий парень в очках попытался использовать авторучку.

Авторучка задымилась.

— Слишком много желания всё контролировать, — сухо сказала Марья Кирилловна. — Возьми то, что не врёт.

Парень покраснел и достал из внутреннего кармана старый компас.

Тот подошёл.

Катиш наблюдала за ними и чувствовала, как внутри поднимается злость.

Не настоящая даже. Защитная.

Та самая, которую она всегда доставала, когда становилось страшно. Проще было злиться, чем признать, что ноги немного ватные, а сердце колотится так, будто хочет сбежать первым.

Наконец Марья Кирилловна снова посмотрела на неё.

— Шведова.

Катиш шагнула к столу.

Ржаной хлеб пах так, как дома не пахло никогда. Теплом, печью, дымом и чем-то очень старым. Соль была крупная, почти прозрачная.

— Обязательно? — спросила она.

— Нет.

Катиш подняла брови.

— Правда?

— Конечно. Просто придётся остаться здесь.

Туман за аркой тихо вздохнул.

Катиш взяла хлеб.

— У вас отвратительная система мотивации.