Шведова, затяни узел

Катиш поднялась на борт Нау последней.

Под ногами была не палуба, а гладкие тёмные доски, пахнущие смолой, солью и дымом. По краям борта висели красные нитки-обереги, маленькие колокольчики, сухие травы и деревянные фигурки птиц. Над мачтой вместо обычного флага развевался кусок ткани с вышитым дубовым листом.

— У вас даже корабли выглядят как бабушкин сундук, — сказала Катиш.

Марья Кирилловна, стоявшая рядом, сухо ответила:

— Зато бабушкин сундук обычно переживает тех, кто над ним смеётся.

Катиш решила не спорить с сундуками.

Когда все поднялись на борт, корабль дрогнул.

Трава под ним потемнела.

Поляна будто стала водой.

Не сразу. Сначала земля мягко пошла рябью, как поверхность пруда. Потом между травинок блеснула тёмная глубина. Потом корабль медленно опустился, качнулся — и поплыл.

Катиш вцепилась в борт.

— Думаешь, это нормально?

— Нет, — сказал Федька.

— Ты уверен?

— Нет.

Соня рядом крепко держалась за своё пальто, а пальто держалось за Соню.

Кирилл сиял.

— Фантастически! Это, вероятно, перемещение через слой пространственной памяти, где объект не пересекает расстояние напрямую, а вспоминает путь, по которому уже мог бы пройти.

Катиш посмотрела на него.

— Ты можешь хотя бы один раз испугаться по-человечески?

— Я испуган.

— Не видно.

— Это интеллектуальный испуг.

— Выглядишь занудно.

Корабль резко ускорился.

Мир вокруг смазался.

Школа, Дуб, поляна, ворота — всё вытянулось в длинные тёмно-зелёные полосы. Ветер ударил в лицо, пахнущий солью, хотя моря по-прежнему нигде не было. Вокруг корабля поднялись волны — не из воды, а из образов. Катиш мельком увидела старую дорогу, зимний лес, железнодорожную платформу, чьи-то руки, завязывающие пояс, и огромный дуб, расколотый молнией.

Пояс на талии нагрелся.

«Держись».

— Я, по-твоему, что делаю?!

Голландец шёл рядом. Иногда он исчезал в тумане, иногда появлялся выше, ниже или почему-то справа дважды. На его борту старшекурсники радостно кричали, будто всё это было не магическим нарушением здравого смысла, а обычной прогулкой.

Через несколько минут мир снова собрался.

Корабли вышли из тумана на широкое озеро.

Впереди поднимался замок.

Высокие башни, каменные стены, витражи, флаги, мосты и тёмные силуэты леса вдали. Всё выглядело почти красиво. Слишком красиво, как картинка на открытке, которую кто-то случайно подержал над свечой.

На берегу уже стояли ученики других школ.

У кого-то в руках были палочки. У кого-то — посохи, кольца, перчатки, книги, тонкие стеклянные жезлы. На ярких мантиях блестели значки, гербы, вышивки и заколки. В воздухе висели разноцветные огни, кто-то смеялся, кто-то махал знакомым с другого корабля.

Катиш спустилась на берег и почувствовала себя странно.

Не потому, что вокруг было много чужих волшебников. За три недели она уже успела привыкнуть к тому, что мир больше, чем район, школа и электричка.

А потому, что здесь всё было другим.

Не хуже.

Не лучше.

Просто другим.

Магия здесь пахла не печью, хлебом, дымом и мокрой корой. Она пахла озоном, камнем, травой и чем-то металлическим. Здесь не было резных наличников, красных нитей и обережных узлов на каждом углу. Здесь были башни, гербы и тонкие светящиеся линии в воздухе, по которым чужая магия двигалась ровно и красиво, будто её научили хорошим манерам.

Катиш невольно коснулась пояса.

— У них всё какое-то гладкое.

«Не всё».

— Успокаиваешь?

«Предупреждаю».

Катиш нахмурилась.

И только тогда заметила, что Марья Кирилловна стоит слишком прямо.

Не обычно прямо, как человек, который родился с позвоночником из закона. А настороженно. В руке у неё уже был проводник — тонкая деревянная палочка с резьбой у основания, которую Катиш раньше почти не видела.

Аграфена Тимофеевна рядом держала связку красных нитей. Её доброе лицо стало очень серьёзным.

— Что-то не так? — тихо спросила Соня.

Катиш посмотрела на замок.

Сначала он казался просто тёмным на фоне серого неба.

Потом она поняла: над ним сгущались тучи.

Не обычные. Чёрные, тяжёлые, слишком низкие. Они висели прямо над башнями, закручивались медленно, как дым в перевёрнутой чаше. В воздухе пахло грозой, хотя дождя не было. Озон щипал нос. Где-то далеко что-то глухо треснуло.

И ещё был страх.

Катиш не сразу поняла, что это именно он.

Но пояс крепко затянулся.

«Не слушай».

— Кого?

Ответа не было.

Со стороны леса донёсся треск.

Разговоры на берегу начали стихать.

Кто-то нервно рассмеялся. Кто-то позвал преподавателя. Один мальчик из другой школы поднял палочку, и на её кончике вспыхнул голубой огонёк. Огонёк тут же погас.

Марья Кирилловна повернулась к ученикам.

— Первогодки Северного округа — за мной. Старшие — внешний круг. Проводники держать при себе. Без команды не колдовать.

— А если очень хочется? — тихо спросила Катиш.

Марья Кирилловна посмотрела на неё.

— Тогда особенно не колдовать.

В этот момент из леса раздался вой. Не волчий и не звериный. Так мог бы выть сам лес, если бы ему было больно.

Тучи над замком вспыхнули изнутри.

На миг берег осветило холодным белым светом.

И Катиш увидела, как деревья у края леса качнулись.

Не от ветра.

Из-за них что-то шло.

Сначала показались тонкие паучьи ноги — слишком длинные, чёрные, покрытые щетиной. Где-то правее мелькнула грива, змеиный хвост и крылья. Ещё дальше земля просела под тяжёлой тушей, из пасти которой капала серебристая пена.

Ученики начали отступать.

Кураторы побледнели.

Даже Марья Кирилловна на секунду сжала губы так, что Катиш стало по-настоящему страшно. Если человек, который мог построить первогодок одним взглядом, сам боялся, значит, происходящее уже точно не входило в расписание.

— Палочки к бою! — прогремел чей-то голос над берегом.

У Северного округа палочек почти ни у кого не было.

Зато были пояса, кольца, пуговицы, компасы, гребни, ложки, обереги, красные нити и дурная привычка спорить с опасностью.

— Проводники к бою, — тихо сказала Марья Кирилловна.

И лес бросился на них.

Сначала всё превратилось в шум.

В крики, вспышки, треск ветвей, удары магии о землю. Слева кто-то поднял прозрачный щит, и в него с размаху врезалась тварь, похожая на огромного паука. Щит покрылся трещинами, но выдержал. Справа старшекурсница из другой школы закричала заклинание, и из её палочки вырвалась синяя молния, ударившая в крылатую тень над головами.

Катиш не сразу поняла, что стоит на месте.

Ноги будто приросли к земле.

Рядом Соня сжимала свою серебряную пуговицу так крепко, что побелели пальцы. Федька что-то быстро шептал своему кольцу. Кирилл стоял с компасом в руке и впервые выглядел не заинтересованным, а совершенно обычным испуганным человеком.

— Шевелитесь! — крикнула Марья Кирилловна. — К воде! Спиной друг к другу!

Катиш сделала шаг.

И остановилась.

Потому что страх вдруг стал сильнее.

Она услышала мамин голос.

— Катя?

Катиш застыла.

Голос прозвучал совсем рядом.

Не злой. Не сердитый.

Уставший.

Так мама звала её, когда ночью открывала дверь в комнату и думала, что Катиш уже спит. Так она произносила её имя, когда не хотела ругаться, но больше не знала, как разговаривать.

— Катя, ты где?

Пояс резко затянулся.

«Не слушай».

Катиш вдохнула.

Холодный воздух резанул горло.

— Это не она, — сказала она сама себе.

— Катя

— Не она.

Голос сменился.

Теперь это был директор.

— Екатерина Шведова, опять вы?

Потом учительница по алгебре:

— С такими оценками далеко не уйдёшь.

Потом чей-то смех.

Школьный коридор. Жёлтые стены. Чужие взгляды. Мамино усталое лицо. Собственная злость, такая привычная, что без неё было страшно остаться пустой.

Катиш зажмурилась.

— Да заткнитесь уже!

Перед ней что-то треснуло.

Она открыла глаза.

Из земли у самой кромки леса поднимались корни.

Сначала Катиш решила, что это просто деревья ожили. В этой школе и не такое случалось. Но корни не тянулись из земли — они собирались в тело.

Длинные узловатые лапы. Сгорбленная спина, покрытая мокрой корой и мхом. Вместо шерсти— тонкие сухие ветки. Морда вытянутая, почти волчья, но без глаз. Только тёмные провалы, в которых что-то шевелилось, будто там клубился дым.

Пасть раскрылась.

Внутри были не зубы, а щепки. Острые, кривые, чёрные от гнили.

— Морокорень, — выдохнула Аграфена Тимофеевна где-то рядом.

Катиш впервые услышала в её голосе страх.

Существо повернуло морду к ним. И Катиш поняла: оно видит. Не глазами. Памятью.

Морокорень сделал шаг.

Земля под ним почернела. Трава свернулась, будто её обожгли морозом. Там, где лапы касались земли, проступали тонкие чёрные корешки, тянущиеся к ближайшим ученикам.

— Не давайте ему коснуться проводников! — крикнула Марья Кирилловна. — Имена держать! Слышите? Имена!

— Что значит имена держать? — испуганно спросил Федька.

Кирилл побледнел.

— Думаю, это значит

Он замолчал.

— Что? — спросила Соня.

Кирилл моргнул.

— Я я забыл.

Пояс на Катиш вспыхнул теплом.

«Имя».

— Кирилл Андреевич Румянцев, — резко сказала Катиш.

Кирилл дёрнулся, будто она плеснула на него водой.

— Что?

— Тебя зовут Кирилл Андреевич Румянцев, и ты зануда с компасом. Соберись.

Он судорожно вдохнул.

Компас в его руке щёлкнул и ожил: стрелка закрутилась, потом резко указала не на север, а на Морокорень.

— Спасибо, — прошептал Кирилл.

— Потом поблагодаришь. Лучше придумай что-нибудь умное.

Морокорень прыгнул.

Неуклюжее на вид тело вдруг оказалось страшно быстрым. Он перемахнул через упавший щит, сбил с ног какого-то старшекурсника и рванул прямо к группе первогодок.

Соня вскрикнула.

Её пальто распахнулось, пытаясь закрыть её от удара, но чёрные корни проскочили под тканью и обвили ей запястье.

Серебряная пуговица на пальто задрожала.

Соня побледнела.

— Я — прошептала она. — Я

— Соня! — крикнула Катиш.

Девочка посмотрела на неё пустыми глазами.

— Я не

Морокорень потянулся к ней мордой.

Катиш не подумала.

Она просто рванула вперёд.

Пояс на талии обжёг кожу.

«Стой».

— Поздно!

Она схватила ближайшую красную нить из связки, которую выронила Аграфена Тимофеевна, и бросилась к Соне. Морокорень ударил лапой. Катиш едва успела пригнуться. Над головой просвистели ветви-когти, срезав прядь волос.

— Эй! — выкрикнула она, сама не понимая, от злости или от страха. — Без стрижки!

Морокорень повернул к ней безглазую морду.

Страх ударил сильнее.

На секунду Катиш забыла, где находится.

Берег исчез.

Лес исчез.

Перед ней снова была электричка. Пустая. Тёмная. Конечная станция без названия. В руках — письмо. В голове — мысль, что надо просто выбросить конверт, выйти на следующей станции и вернуться домой.

Домой.

А где её дом?

Катиш застыла. Она не могла вспомнить. Не адрес. Не комнату. Не голос мамы без морока. Не своё имя.

Пояс затянулся так резко, что она охнула.

«Имя».

Она судорожно вдохнула.

Имя.

Какое?

«Имя».

В голове было пусто. Страшно пусто. Как будто кто-то выскоблил из неё всё привычное и оставил только холод.

Морокорень шагнул ближе.

Чёрные корни поползли к её ногам.

И тогда где-то внутри, совсем глубоко, поднялась злость.

Не громкая. Не привычная защитная злость, которой она отмахивалась от учителей, мамы, директора и всего мира.

Другая. Упрямая. Живая.

Её не забрали.

— Екатерина, — выдохнула она.

Пояс вспыхнул.

— Екатерина Шведова.

Пряжка с дубом стала горячей. Золотистая трещина на ней разошлась по ткани, как молния по тёмному небу. Узоры корней на поясе вспыхнули один за другим.

Морокорень отшатнулся.

Катиш подняла руку с красной нитью.

— А это Соня.

Девочка вздрогнула.

— Софья — Катиш на секунду запнулась, потому что отчества она не знала, и зло добавила: — Просто Соня с умной пуговицей и дурацким пальто, которое всё время пытается её съесть. И ты её не заберёшь.

Пальто Сони, видимо, оскорбилось, потому что резко застегнулось, вырвало её руку из чёрных корней и хлопнуло Морокорня по морде рукавом.

Федька издал нервный смешок.

— Оно его ударило!

— Радуйся молча! — крикнула Катиш.

Морокорень взвыл.

От этого звука у Катиш заломило зубы.

Он бросился снова.

На этот раз Катиш была готова хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем минуту назад. Она вскинула красную нить, как будто это была верёвка, хотя это была просто тонкая обережная нитка, которой в школе перевязывали ложки, двери и слишком амбициозные чайники.

— Держи! — крикнула она поясу.

«Узел».

— Что?

«Вяжи».

— Сейчас?!

«Сейчас».

— Я ненавижу твои инструкции!

Она шагнула в сторону, уходя от удара лапы. Морокорень врезался в землю, подняв комья грязи и мокрой травы. Катиш набросила красную нить на один из чёрных корней и попыталась завязать узел.

Пальцы дрожали.

Нить скользила.

Морокорень дёрнулся.

Катиш едва не упала.

— Да завязывайся же!

Пояс нагрелся.

И вдруг она вспомнила.

Платформу. Арку. Соль на зубах. Собственные руки, завязывающие пояс не бантом, не шнурком, а плотной петлёй, которую нельзя случайно распустить.

Она повторила движение.

Раз.

Нить вспыхнула.

Два.

Чёрный корень зашипел.

Три.

Узел лёг ровно.

Морокорень взвыл так, что над озером взметнулась рябь.

— Получилось! — крикнул Федька.

— Не сглазь!

Но одного узла было мало.

Морокорень рванулся и потащил Катиш за собой. Она упала на колено, ладонь соскользнула по грязи. Чёрные корни потянулись к её поясу, пытаясь обвить пряжку.

Пояс вспыхнул жаром.

«Не дам».

— Вот теперь ты мне нравишься!

Кирилл вдруг оказался рядом. Бледный, с растрёпанными волосами и компасом в руке.

— Его корни сходятся в одной точке! — крикнул он. — Там, под грудью! Если связать центральный узел, структура распадётся!

— Можно без структуры?!

— Вяжи середину!

— Так бы сразу!

Соня, всё ещё дрожащая, подняла руку. Её серебряная пуговица засветилась.

— Я могу отвлечь.

— Нет! — резко сказала Катиш.

Соня посмотрела на неё.

Потом на Морокорня.

Потом впервые за всё время упрямо нахмурилась.

— Я могу.

Пальто Сони распахнулось, и из его пол вылетели десятки маленьких серебряных пуговиц. Они закружились перед мордой Морокорня, звеня, как крошечные колокольчики. Существо дёрнулось, попыталось схватить их пастью, но пуговицы рассыпались в стороны.

Федька бросил вперёд своё медное кольцо.

Нет, не само кольцо — его свет. Тёплый, рыжий, похожий на отблеск печи. Свет ударил в землю, и грязь под лапами Морокорня на миг стала мягкой, вязкой. Существо провалилось по щиколотки.

— Я не знаю, что сделал! — крикнул Федька.

— Главное — не останавливайся!

Катиш бросилась вперёд.

Морокорень повернулся к ней.

И снова ударил страхом.

На этот раз он пришёл не маминым голосом и не директором.

Он пришёл тишиной.

Такой, в которой никто её не зовёт.

Никто не ждёт.

Никто не помнит.

Катиш на миг снова сбилась с шага.

Чёрные провалы вместо глаз смотрели прямо в неё.

Ты никто, прошелестело где-то в голове.

Катиш стиснула зубы.

— А вот это уже банально.

Морокорень замер.

— Серьёзно? — выдохнула она, чувствуя, как страх всё ещё холодит руки. — Ты весь такой страшный, древний, из корней и морока, а пугаешь как школьный психолог?

Пояс щёлкнул.

«Сосредоточься».

— Я сосредоточена!

Она схватила красную нить обеими руками и шагнула под самую грудь Морокорня. Там, между переплетёнными корнями, действительно темнел узел — живой, чёрный, пульсирующий. От него расходились тонкие нити страха к земле, ученикам, лесу.

Катиш потянулась к нему.

Морокорень взвыл и ударил её плечом.

Она упала на спину.

Воздух выбило из лёгких.

Небо над ней было чёрным, низким, полным молний.

Где-то рядом кричали люди. Сверкали заклинания. Трещали щиты. Запретный лес шевелился, выпуская всё новых тварей.

Катиш попыталась вдохнуть.

Не получилось.

Пояс на талии горел.

«Встань».

— Легко сказать, — прохрипела она.

«Встань».

— Ты ужасно однообразен.

«Жива».

Катиш вдруг рассмеялась.

Коротко. Хрипло. Почти зло.

— Ну да. Аргумент.

Она перевернулась на бок, вцепилась пальцами в грязь и поднялась.

Старый Дуб был далеко. Очень далеко, в другой стране, за туманами, дорогами и памятью кораблей. Но в голове вдруг всплыло: таких дубов было два. Братья-близнецы, расколотые молнией в одну ночь. Корни их никогда не соприкасались.

Но память у них была одна на двоих.

Катиш закрыла глаза.

Не чтобы спрятаться.

Чтобы вспомнить.

Школьный двор. Мокрую брусчатку. Старый Дуб над крышами. Второй дуб у старой крепости. Сургучную печать. Пояс на талии. Соль на языке. Своё имя.

— Екатерина Шведова, — сказала она уже громче.

Пояс вспыхнул золотом.

— Школа памяти у Старого Дуба.

Под ногами дрогнула земля.

Морокорень отступил.

— Два дуба. Одна память.

Где-то далеко, невозможным образом далеко, зашумели листья.

И Катиш почувствовала ответ.

Не голос.

Не слово.

Память.

Старая, тяжёлая, огромная. В ней были грозы, войны, костры, детский смех, молитвы, дороги, первые заклинания, забытые имена, шёпот матерей, треск молнии, запах мокрой коры. Она не принадлежала Катиш. Не могла принадлежать.

Но на миг пропустила её через себя.

Золотые нити на поясе вспыхнули так ярко, что Морокорень закрыл морду лапой.

Катиш подняла красную нить.

Теперь она была уже не одна. От пояса к её пальцам тянулись тонкие светлые корни — не настоящие, а сотканные из памяти и упрямства. Они обвили красную нить, сделали её крепче, тяжелее, живее.

— Узел, — сказала Катиш.

И завязала.

Не на корне.

Не на лапе.

На самом мороке.

Красная нить вспыхнула вокруг чёрного узла в груди Морокорня. Раз. Второй. Третий.

Катиш затянула петлю.

— Держи.

Морокорень беззвучно раскрыл пасть.

Страх вокруг будто лопнул.

Ученики на берегу одновременно вдохнули. Кто-то заплакал. Кто-то выкрикнул своё имя, будто только что вспомнил его. Над озером пронёсся горячий ветер, пахнущий дымом, корой и грозой.

Морокорень затрещал.

Чёрная кора на его теле пошла трещинами. Из них вырвались тонкие серебристые огоньки — не свет, нет. Скорее обрывки чужих воспоминаний. Детский смех. Голос матери. Запах пирога. Стук колёс. Чьё-то первое заклинание. Чья-то забытая песня.

Они разлетелись по берегу и исчезли в людях, которым принадлежали.

Соня всхлипнула.

— Я вспомнила, — прошептала она. — Я Соня.

— Очень вовремя, — выдохнула Катиш.

Морокорень сделал последний шаг.

Катиш отшатнулась, но существо уже не нападало. Оно рассыпалось. Корни теряли форму, падали на землю мокрыми чёрными лентами, превращались в мох, щепки и грязь.

Последним исчез узел в его груди.

Красная нить упала Катиш в ладонь.

Обугленная.

Но целая.

На берегу стало тихо.

Не полностью — где-то дальше ещё ревели твари, кураторы выкрикивали заклинания, щиты трещали, ученики отбегали к воде. Но вокруг Катиш образовался маленький круг тишины, будто сам воздух пытался понять, что только что произошло.

Марья Кирилловна подошла первой.

Её лицо было бледным. На рукаве мантии темнела длинная прореха. В руке она всё ещё сжимала палочку.

Она посмотрела на Катиш.

Потом на обугленную нить.

Потом на пояс.

— Шведова.

Катиш попыталась выпрямиться.

Получилось плохо.

— Если это сейчас будет лекция о технике безопасности, я лягу и притворюсь мёртвой прямо здесь.

Марья Кирилловна несколько секунд молчала.

Потом сказала:

— Жива всё-таки?

— Вроде.

— Имя помнишь?

Катиш сглотнула.

— Екатерина Шведова.

— Хорошо.

Это «хорошо» прозвучало странно.

Почти мягко.

Катиш не знала, что с этим делать, поэтому посмотрела на Соню.

Соня стояла рядом с Федькой и Кириллом. Бледная, дрожащая, но уже с нормальным взглядом. Её пальто висело на плечах криво, будто тоже пережило небольшой конец света.

— Спасибо, — тихо сказала Соня.

Катиш отвела взгляд.

— Я просто не хотела, чтобы твоё пальто осталось сиротой.

Пальто Сони слабо шевельнулось.

Кажется, обиделось.

Кирилл подошёл ближе.

— То, что ты сделала Это было крайне нестандартное применение обережного узла в боевой ситуации.

— Румянцев, — сказала Катиш, — я сейчас слишком устала, чтобы понять, похвалил ты меня или обидел.

— Похвалил.

— Тогда спасибо. Но звучало всё ещё занудно.

Федька нервно улыбнулся.

— Ты связала эту штуку, как чайник.

— Очень страшный чайник.

Пояс тих