- -
- 100%
- +
Абаддон не двинулся с места, но его голос, по-прежнему лишённый эмоций, приобрёл оттенок холодного расчёта.
— Самаэль. Мы можем поделить её силу. Я не жадный. Её жизнь, её душа — твои. Я заберу только ключ внутри неё, саму суть Ходячей. После этого она останется жива. Для твоих… нужд.
Его слова, ледяные и меркантильные, повисли в воздухе. Это была не просьба, а деловое предложение от существа, для которого понятия «душа» и «сила» были разными статьями в бухгалтерской книге.
Я застыла, сердце замерло в груди. Забрать ключ? Это означало бы вырвать из меня саму суть, то, что делало меня особенной, что связывало меня с ним и этим замком. Я бы осталась… пустой оболочкой. Человеком. Ничем. Лишившись дара, почти вечной жизни...
Самаэль не обернулся ко мне. Он стоял неподвижно, его крылья лишь слегка вздрагивали, белые волосы светились в магическом сумраке сада. Казалось, он обдумывал предложение.
Абаддон продолжал, видя его молчание:
— Ты получишь то, что ценишь — её форму, её покорность. Я получу то, за чем пришёл. Никто не пострадает сверх меры. Разумный компромисс, архидемон. Мы оба воины. Мы понимаем цену вещей.
Внутри у меня всё оборвалось. Страх сменился леденящим ужасом от возможности такого выбора. Он ведь мог согласиться. Он — демон. Прагматик. Владелец. Что для него значила какая-то «суть», если на кону стоял открытый конфликт с древним разрушителем? Он мог сохранить свою игрушку, лишив её зубов.
И тогда Самаэль заговорил. Не громовым рёвом, а тихим, ровным голосом, в котором звенела сталь.
— Ты ошибся в расчёте, палач.
Он медленно повернул голову, бросив через плечо короткий взгляд на меня. В его глазах, пылающих адским огнём, не было ни сомнения, ни расчёта. Была лишь абсолютная, безусловная ярость.
— Ты предлагаешь мне разделить то, что неделимо. Её сила, её душа, её дерзкий взгляд, её глупый смех, её страх и её храбрость — это всё один пакет. Мой пакет.
Он снова повернулся к Абаддону, и его осанка изменилась. Он не просто защищал. Он заявлял права.
— Ты говоришь о «ключе» как о вещи. Но ключ не работает без замка. А она — ключ к моему замку. К моему трону. К моей силе. И ты предлагаешь сломать его? Ты не просто жадный. Ты — идиот.
Клинок в его руке засветился изнутри багровым светом.
— Её сила неотделима от неё самой. И она — моя. Вся. Каждая капля. Каждая искорка. И если ты протянешь к ней руку, я отрублю её не потому, что защищаю собственность, а потому что твоё прикосновение осквернит то, что принадлежит мне по праву гораздо большему, чем твоё жалкое право «очищения».
Он сделал шаг вперёд, и земля под ним затрещала.
— Так что нет, старина. Никаких сделок. Только кровь. И сегодня здесь прольется твоя.
Абаддон замер. Его безликая броня, казалось, впитала этот отказ. В его следующей фразе не было уже и тени переговоров.
— Ошибка. Ты выбираешь тленную форму перед вечным законом. Что ж. Я стёр с лица земли целый род. Добавить к списку одного архидемона — не проблема.
И он двинулся вперёд, его клинок, пьющий свет, описал в воздухе мертвящую дугу. Битва началась.
Я стояла, прижавшись спиной к холодному камню беседки, замерев, как кролик перед удавом. Руки дрожали, в ушах стоял грохот столкнувшихся клинков — звон звёздной стали Самаэля против глухого, всасывающего звука меча-пустоты Абаддона. Каждый удар отдавался в костях. Лилия где-то позади меня тихо стонала, закрыв лицо руками.
Я не могла сражаться. Не могла отвлечь. Я была слабым местом, причиной, по которой он отчаянно бился, стараясь оттеснить Абаддона подальше от меня, принимая удары на себя. Я видела, как по его медной коже, на плече, уже проступила тёмная полоса — не крови, а чего-то иного, словно сама плоть теряла жизненную силу от прикосновения лезвия Разрушителя.
Глава 2. Все равно спасибо
Что я могу? — бешено крутилось в голове. Портал... Я могу открыть портал!
Но куда? Просто отшвырнуть его в случайное измерение? Абаддон был древним существом, охотником между мирами. Он мог вернуться. Нужно было место, из которого не выбираются. Или выбираются очень, очень нескоро.
Ответ пришёл мгновенно. Яростный, отчаянный, как и всё в эту ночь. Он пришёл из его же слов, из тех редких, полных мрачного почтения рассказов о самых опасных уголках мироздания, которые он иногда позволял себе за бокалом вина.
«…и есть Пучина Забвения, Эмма. Не путай с моим царством. Это другое. Это место, куда падают обрывки снов богов, забытые клятвы и… те, кого нужно стереть навсегда. Даже для нас это — край. Там нет якорей. Там нет пути назад. Только белый шум небытия, который стирает всё, даже память о существовании».
Пучина Забвения.
Страшнее смерти. Полное уничтожение не только тела, но и самой сущности.
Я не колебалась. Не было времени на сомнения. Он сражался за меня. Теперь мой ход.
Закрыв глаза на долю секунды, я оторвала взгляд от его белых волос, развевающихся в ярости битвы, и сосредоточилась. Не на щелях, не на якорях замка. Я искала в себе то, что связывало меня с ним. С его силой, с его знанием, с самой тканью его владений. И через эту связь — тянулась к самому краю, к самой чёрной дыре в его мироздании.
Моя рука снова сжала кулон. Но теперь не для зова. Для фокуса. Я представляла не его, а отсутствие всего. Белый шум. Пустоту, которая жрёт.
Воздух позади Абаддона, который в этот момент отступил на шаг под яростным натиском Самаэля, задрожал и… не разорвался, а провалился. Открылся не портал, а нечто иное — беззвучная, бездонная чёрная дыра, из которой не шёл даже ветер. Она не искрилась, не мерцала. Она просто была — окно в ничто.
Энергия хлынула из меня, как вода из пробитого кувшина. Я едва устояла на ногах, горло перехватило.
— САМАЭЛЬ!! — выкрикнула я, голос сорвался на хрип.
Он понял мгновенно. Его глаза, пылающие адским огнём, метнулись ко мне, к чёрному провалу за спиной его противника, и в них вспыхнуло дикое, одобряющее безумие. Он не стал задавать вопросов. Он перешёл в яростное, сокрушительное наступление, не давая Абаддону оглянуться, заставляя его отступать. Отступать прямо к зияющему провалу в реальности.
Абаддон, казалось, почувствовал угрозу. Он попытался отпрыгнуть в сторону, но Самаэль был быстрее. Один его крылатый удар отбросил Разрушителя назад, прямо на край бездны.
На мгновение Абаддон замер, его безликий шлем будто вглядывался в открывшуюся перед ним пустоту. Он понял. Понял, что это.
— Хитро… — прозвучал его скрипучий голос, и впервые в нём послышалось нечто, отдалённо напоминающее… уважение?
Он попытался шагнуть в сторону, создать свой выход, но я, собрав последние силы, сжала кулон и толкнула мысленно пространство вокруг него, пытаясь удержать, направить. Мои ноги подкосились, из носа хлынула тёплая струйка крови. Я упала на колени.
Этого мгновения замешательства хватило. Самаэль, с рёвом, в котором смешались ярость и триумф, обрушил на него весь свой вес, весь гнев, всю мощь. Не клинком — собой. Удар был титаническим.
Абаддон, не успев среагировать, перешагнул за край. Он не упал. Он исчез. Бесшумно, без вспышки. Чёрная дыра дрогнула и тут же схлопнулась, как будто её и не было.
Наступила тишина. Гулкая, оглушительная.
Самаэль стоял, тяжело дыша, его крылья медленно опускались. Он повернулся ко мне. Его белые волосы были в пыли и… в чём-то тёмном. В его глазах пламя угасало, сменяясь дикой, невыразимой тревогой.
Он сделал шаг, споткнулся, но всё же дошёл до меня, опустившись на колени. Его огромная, окровавленная рука осторожно коснулась моего лица, смазала кровь под моим носом.
— Эмма… — его голос был хриплым, сломанным. — Ты… куда ты его…
Он не договорил. Он понял. И в его взгляде, помимо тревоги, промелькнуло что-то вроде леденящего душу ужаса — не за себя, а за меня, за ту цену, которую я только что заплатила, и за то, на что я оказалась способна.
Он не стал ничего больше говорить. Слова кончились, осталась только эта оглушительная тишина, звон в ушах и леденящая дрожь, пробирающая до самых костей. Его взгляд скользнул по моему лицу, по струйке крови, по моим широко раскрытым, ничего не видящим от перегрузки глазам.
И тогда он просто потянул меня к себе.
Не грубо. Не властно. С какой-то странной, почти отчаянной осторожностью, будто я была сделана из паутины и бьющегося стекла. Его руки, ещё горячие от ярости битвы и липкие, обвили меня, прижали к своей груди. Я уткнулась лицом в его шею, в кожу, пахнущую дымом, медью, его потом и чем-то горьким — адреналином и болью.
Он сжал меня так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Его крылья, огромные и мощные, обвились вокруг нас обоих, сомкнувшись за моей спиной, отрезав остальной мир. Мы оказались в тёмной, тёплой, дышащей пещере из его плоти, крыльев и мышц. Слышен был только бешеный стук его сердца под моей щекой и моё прерывистое, сдавленное дыхание.
Он прижал губы к моему виску, и его голос, глухой, содрогающийся, прозвучал прямо у самой кожи:
— Моя Эмма...
В этих двух словах не было собственничества. Не было триумфа. Была капитуляция. Признание поражения перед тем, что только что произошло. Перед тем, что я сделала. Перед тем страхом, который он испытал. И перед той невероятной, чудовищной силой, что связала нас теперь ещё крепче — не просто договором или страстью, а кровью, выживанием и этой ужасающей бездной, в которую мы вместе столкнули врага.
Я не плакала. Не могла. Всё внутри было пусто и выжжено. Я просто обвила его руками за спину, вцепившись пальцами в напряжённые мышцы, чувствуя под ладонями шрамы. Мы сидели так на холодной земле его сада, среди следов разрушения, спрятанные в коконе его крыльев, двое сломленных, выгоревших, но неразделимых существ. «Моя Эмма» звучало не как ярлык. Как молитва. Как единственная неоспоримая правда в мире, который только что едва не рухнул.
Я запустила пальцы в его волосы, белые как снег и спустила ладони вниз по спине. Они легли на горячую, влажную кожу, ища опору в этом мире, который все еще качался у меня перед глазами.
Он вздрогнул.
Не от боли — от неожиданности. От этого простого жеста, который я сделала сама, без приказа, без игры. Его тело, еще секунду назад напряженное как стальная пружина, дрогнуло всем своим мощным каркасом. Крылья, сомкнутые вокруг нас, на мгновение трепетно распахнулись, пропуская внутрь кокона струйку холодного ночного воздуха, и снова сомкнулись, еще плотнее.
Его дыхание, горячее у моего уха, сперлось, затем вырвалось долгим, сдавленным выдохом, в котором было что-то вроде стона. Он прижал меня еще сильнее, почти вдавливая в себя, будто пытаясь вобрать внутрь, спрятать от всего, что было снаружи и внутри.
— Эмма... — снова прошептал он, и в его голосе была уже не молитва, а что-то сломленное, уставшее до самого дна. Его рука поднялась, огромная ладонь легла мне на затылок, прижимая мое лицо к его шее, в ту впадинку у ключицы, где билась жизнь.
Он не стал открывать портал широким, эффектным жестом, как это делал раньше. Просто провёл рукой по воздуху рядом с нами, и пространство разорвалось с тихим, усталым звуком — не взрывом, а вздохом. Свинцово-серая поверхность мерцала неровно, будто и его силы были на исходе.
Он поднялся, не отпуская меня, и, всё ещё прижимая к себе, шагнул в дрожащий проём. Я почувствовала привычный толчок перемещения, но на этот раз он был каким-то… приглушённым, будто сама магия подчинялась его истощению. Мы вышли не в гостиную, не в зал. Прямо в нашу спальню. Портал закрылся за спиной, отсекая холод сада, запах гари и разрушения. Здесь пахло знакомым — его кожей, моими духами, тишиной и покоем, который сейчас казался таким хрупким.
Он не отпустил меня сразу. Стоял посреди комнаты, всё ещё держа, его крылья медленно, с трудом складывались за спиной, пока не растворились в привычном облике. Белые волосы были испачканы, на теле — ссадины и темные подтёки, но самые страшные раны, казалось, были не снаружи.
Наконец его руки ослабили хватку. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Его золотые глаза, обычно пылающие уверенностью, сейчас были тусклыми, почти выгоревшими. Он медленно провёл большим пальцем по моей щеке, смазывая запёкшуюся кровь под носом.
— Ванная, — сказал он хрипло, и это было не предложение, а констатация необходимости. — Тебе нужно… мне нужно… — он не договорил, просто покачал головой, словно не в силах подобрать слова для всего, что требовалось смыть.
Он повёл меня, не за руку, а положив свою тяжёлую ладонь мне на спину, направляя. Его шаги были чуть неуверенными. Казалось, каждый мускул болел. Мои собственные ноги едва слушались, но его присутствие, эта тихая, уставшая опека, не давали им подкоситься окончательно.
Мы вошли в ванную. Он включил воду, не глядя, и она полилась тёплая, почти горячая, наполняя комнату паром. Он повернулся ко мне, и в его взгляде, поверх усталости, промелькнуло что-то вроде потерянности. Как будто ритуал обыденного — раздеть, помыть — сейчас казался ему непосильно сложной задачей.
Я повернулась к нему спиной, откинула с шеи тяжёлые, спутанные волосы, обнажив застёжки корсета и голую кожу плеч. Жест был безмолвным, но предельно ясным. Я доверяла. Я не могла справиться сама. Он замер на секунду, его дыхание коснулось моей кожи. Потом его пальцы — осторожные, несмотря на их размер и силу, — нашли первую крошечную, хитроумную застёжку. Не магическую, а самую обычную, которую мастер Древель вшил для надёжности. Он расстегнул её. Затем следующую. Каждый щелчок освобождающегося механизма отдавался в тишине ванной громче, чем грохот битвы.
Тяжёлое золотое полотно платья начало ослабевать на мне. Он не торопился, работая молча, его движения были методичными, почти ритуальными. Пока он освобождал меня от блестящих пут, за моей спиной булькала вода, наполняя огромную джакузи. Когда последняя застёжка поддалась, корсет потерял форму. Он аккуратно стянул его с моих плеч, и платье, лишившись каркаса, тяжёлым, шелестящим водопадом сползло на пол, оставив меня стоять только в туфлях и трусиках. Воздух показался холодным на коже, ещё покрытой испариной ужаса и напряжения.
Он всё ещё стоял сзади. Его руки опустились, но не отошли. Я чувствовала тепло его тела, слышала его неровное дыхание. И тогда, словно не в силах сдержаться, он наклонился. Его губы — сухие, горячие — коснулись моего обнажённого плеча. Не поцелуй. Не страсть. Это было прикосновение-подтверждение. Живое, тёплое, неискажённое прикосновение к тому, что он только что защищал, что едва не потерял, что сейчас стояло перед ним, хрупкое и настоящее.
— Эмма... — прошептал он прямо в мою кожу, и в этом шёпоте был весь его выгоревший гнев, вся усталость и что-то невыразимо нежное, пробившееся сквозь всё это.
Он не двигался, просто держал губы на моем плече, словно черпая оттуда силы или убеждаясь, что я всё еще здесь, из плоти и крови, а не призрак, который вот-вот рассыплется. Вода в джакузи набиралась, пар сгущался, а мы стояли так — связанные тишиной, его прикосновением и тяжестью всего, что произошло.
— Самаэль. Спасибо
Его губы на моем плече замерли. Казалось, он даже перестал дышать на секунду. Эти два простых слова, выдохнутые мной в парный воздух ванной, прозвучали для него громче любого крика, любой мольбы. Он медленно выпрямился. Его руки, лежавшие на моих боках, слегка дрогнули. Он обернул меня и заставил повернуться к себе. Его лицо было бледным под ссадинами, белые волосы падали на лоб. В глазах бушевала буря — изумление, недоверие, какая-то почти что боль.
— Что? — вырвалось у него хрипло, голос сорвался. Он смотрел на меня, будто не расслышал или не понял смысла.
— Спасибо, — повторила я тише, но четче, глядя прямо в его золотые, выгоревшие глаза. — За то, что пришел. За то, что… что не отдал. За то, что он сейчас там, а не я.
Я не благодарила за спасение жизни. Это было бы слишком просто. Я благодарила за выбор. За тот страшный, мгновенный выбор, который он сделал в саду, отвергнув сделку с Абаддоном. За то, что он защищал не просто свой актив, а меня — целиком, со всей моей «ошибкой» и «силой», которые были для него одним целым.
Он продолжал смотреть на меня, и постепенно изумление в его глазах стало таять, сменяясь чем-то невыносимо сложным. Его губы дрогнули. Он провел рукой по лицу, оставив бледные полосы на грязной коже.
— Не… не благодари, — пробормотал он, отводя взгляд, и в его голосе прозвучала непривычная, смущенная резкость. — Это была не благородная защита. Это был… расчёт. Мой расчёт. Ты моя. Всё, что касается тебя, касается меня. И я не позволю никому влезать в мои дела. Никакого геройства. Никакой… благодарности.
Он говорил это, глядя в сторону, на наполняющуюся ванну, но его рука, все еще лежавшая на моем боку, сжалась — не больно, а как бы утверждая его же слова, которые звучали такими пустыми и лживыми после того взгляда, что он бросил на меня в саду, после того, как он вздрогнул от моего прикосновения.
Я не стала спорить. Просто шагнула к нему ближе, положила ладонь ему на грудь, прямо над бешено бьющимся сердцем. Он вздрогнул снова, всем телом.
— Все равно, — прошептала я. — Спасибо.
И в этот раз он не стал ничего говорить. Просто наклонился и прижался лбом к моему плечу, тяжело, с облегчением и полным поражением. Его «расчёт» рухнул, а слова благодарности, которые он, казалось, никогда раньше не слышал в свой адрес в таком контексте, оказались тем оружием, против которого у него не было защиты.
Моя рука, всё ещё дрожащая, но уже не от страха, а от странной, сосредоточенной решимости, нашла холодную металлическую пряжку на его поясе. Он замер, его дыхание спёрлось у моего плеча.
Я расстегнула пряжку. Металлический щелчок прозвучал невероятно громко в тишине, нарушаемой лишь шумом воды. Мои пальцы скользнули ниже, к пуговице на брюках. Справилась с ней. Потом — к молнии. Медленно, не глядя, на ощупь.
Он не помогал, но и не останавливал. Просто стоял, прислонившись лбом к моему плечу, его тело было напряжённым, как у зверя, затаившегося перед прыжком.
Когда молния расстегнулась, я наконец подняла на него взгляд. Он медленно оторвался от моего плеча. Его глаза, золотые и выгоревшие, встретились с моими. В них не было привычного огня, насмешки или требования. Была усталость, глубокая, всепоглощающая, и какое-то недоумение. Как будто он не понимал, что происходит, но уже слишком истощён, чтобы сопротивляться или диктовать свои правила. Я смотрела на него, на этого могущественного, страшного архидемона, стоявшего передо мной, позволившего мне раздеть его, позволившего увидеть его уязвимость. И в этом взгляде было всё, что я не могла выразить словами: «Я вижу тебя. Вижу усталость. Вижу боль. И я здесь. Не потому что должна. Потому что хочу».
Он прочитал это в моих глазах. Его собственный взгляд смягчился, потерял последние остатки обороны. Он кивнул, почти незаметно, и сам стянул брюки, скинув их на пол рядом с моим золотым платьем. Два символа нашей сегодняшней ночи — роскоши и битвы — лежали в груде на кафеле.
Теперь мы стояли друг перед другом, разделенные лишь тонким слоем моего белья и всей тяжестью пережитого. Вода в джакузи подошла к краю и с тихим щелчком отключилась. Наступила полная тишина, густая и значимая.
Он не сказал ни слова. Просто наклонился, его руки — сильные, уверенные, несмотря на усталость — скользнули подо мной: одна под коленями, другая под спиной. Это было действие. Практичное, необходимое.
Я обвила его шею руками, прижавшись к его горячей, испачканной коже. Он сделал два шага и осторожно, почти нежно, опустил меня в воду. Горячая, почти обжигающая влага обняла моё тело, смывая первый слой холода, дрожи и липкого ужаса. Я вздохнула, закрыв глаза, чувствуя, как мышцы начинают понемногу расслабляться.
Он не залез сразу. Опустился на колени на краю джакузи, его белые волосы падали на лоб, и он смотрел на меня — пристально, изучающе, будто проверяя, не рассыплюсь ли я, не растворюсь в этой воде.Потом, наконец, перекинул ногу через край и погрузился в воду напротив меня. Он сел, откинув голову на бортик, его могучая фигура заняла почти половину огромной ванны. Вода поднялась, омывая его грудь, плечи, смывая с кожи пыль, сажу и тёмные следы. Он закрыл глаза, и на его лице впервые за весь вечер появилось выражение не просто усталости, а полного, опустошённого изнеможения.
Мы молчали. Только вода тихо плескалась, остывая. Пар поднимался к потолку, заволакивая зеркала. Мы сидели в этой горячей, целительной тишине, двое выживших, смывая с себя ад этого вечера. Никаких слов не было нужно. Его присутствие, его молчаливое разделение этой простой, животной потребности в очищении, было красноречивее любых клятв или объяснений. Он был здесь. Со мной. И это, в конечном счёте, и было всем, что имело значение.
Я закрыла глаза, отдавшись горячей, почти болезненной неге воды. Но за веками не было темноты. Там, в полосе усталости и шока, всплывали яркие, выжженные картинки.
Не битва. Не взмахи клинков. Не ужас перед Абаддоном.
Его взгляд.
Тот самый, что он бросил на меня, услышав предложение Разрушителя. «Мы можем поделить её силу».
Я видела его снова. Как золотые глаза, пылавшие адским огнём, на секунду стали ледяными, острыми, как скальпель. Как в них промелькнуло не раздумье, не расчёт выгоды, а что-то куда более примитивное и безошибочное. Ярость. Не просто гнев. Глухая, белая, всепоглощающая ярость от самого предположения, что его можно с кем-то делить. Что его собственность, его воля, его выбор могут быть подвергнуты сомнению, торгу, разделу.
И за этой яростью — что-то ещё. Что-то, от чего у меня внутри до сих пор сжималось. Защита. Но не та, что исходит от долга или расчёта. Та, что исходит из самой глубины, инстинктивная, животная. Как у волка, вставшего между охотником и своим щенком. Взгляд, в котором читалось: «Моё. Руки прочь. Даже мысль об этом — осквернение».
Он защищал не мою силу. Не «ключ». Он защищал границу. Ту невидимую, но абсолютную черту, которую он провёл вокруг того, что считал своим. И в тот момент, под этим взглядом, я поняла страшную правду: я была внутри этой черты. Не как вещь, не как инструмент. Как часть его территории. Как нечто, чья целостность стала равна его собственной целостности. И любая угроза мне была угрозой ему лично.
От этой мысли по спине побежали мурашки, смешиваясь с жаром воды. Это было ужасающе. Поглощающе. И в то же время... давало странное, извращённое чувство безопасности. Пока я была в кругу, очерченном его яростью, ничто извне не могло меня тронуть. Даже древний разрушитель.
Я открыла глаза. Он всё ещё сидел напротив, глаза закрыты, лицо расслаблено, но брови слегка сведены, будто даже во сне он отражал атаки. Капли воды стекали по его белым ресницам, по резкой линии скулы.
«Моё», — прошептал он тогда в саду. И это было не слово. Это был закон.
И сейчас, сидя в одной воде с этим существом, которое писало свои законы кровью и силой, я чувствовала не страх. Пустоту. И странное, тихое принятие. Да, я была его. Но в этом «его» оказалось больше честности и защиты, чем я когда-либо знала.
Он открыл глаза. Медленно, тяжело, будто веки были отлиты из свинца. И сразу, без поиска, его взгляд упал на меня. Золотые зрачки, уже без адского пламени, но всё ещё несущие в себе его отсвет, были теперь прозрачными, вымытыми усталостью. Он смотрел не изучающе, не оценивающе. Просто смотрел.
Этот взгляд был другим. В нём не было привычной маски — ни насмешки, ни властности, ни томной игры. Была лишь голая, неприкрытая усталость и... что-то вроде тихого, совместного понимания. Он видел не просто меня в воде. Он видел отражение всего вечера в моих глазах. Видел, вероятно, и мои собственные мысли, моё переосмысление его «защиты».
Мы молча смотрели друг на друга сквозь лёгкую дымку пара. Вода медленно остывала, но внутри, под грудью, что-то грелось и щемило. Он не отводил взгляда. Казалось, он черпал в этом молчаливом контакте какую-то тихую силу, так же, как и я.