Мышка для дракона

Ян смеялся. Он смотрел на Марину так же тепло, как утром смотрел на Амелию. Наклонялся к ней, говорил что-то негромкое, и блондинка расцветала ответной улыбкой.

Внутри у Амелии что-то оборвалось.

Она застыла на полпути, не в силах отвести взгляд. Острый, обжигающий укол ревности пронзил ее насквозь. Он смотрел на эту Марину точно так же. С той же улыбкой, с тем же вниманием. Значит, она не особенная. Обычная студентка, одна из многих. «Вы интересный собеседник». «Вы прекрасно выглядите». Наверняка он говорит это каждой. Дежурные фразы. Ничего личного.

Она резко развернулась и быстрым шагом пошла к выходу. Губы дрожали. В горле стоял ком, который она не могла проглотить. На улице она почти побежала, не разбирая дороги, и только за углом здания, в пустом скверике, позволила себе остановиться и заплакать.

Слезы были горькими и злыми. На этот раз она плакала не от ненависти к себе, а от острого, почти физического ощущения потери. Потери того, чего у нее никогда и не было. Она сама все придумала. Сама нарисовала сказку. А теперь сказка разбилась о реальность, в которой красивые мужчины улыбаются красивым женщинам, а серые мыши сидят дома и не высовываются.

— Дура, — повторила она вчерашнее слово и пошла домой.

Косметика осталась лежать на дне сумки. Она знала, что больше ее не достанет

Она не красилась. Сегодня надела все тот же серый свитер и собрала волосы в привычный пучок. После вчерашней истерики у зеркала она твердо решила: никаких иллюзий, никаких надежд. Ян Андреевич — преподаватель, она — студентка. Точка.

Когда дверь открылась и он вошел в аудиторию, воздух сгустился. Тишина упала мгновенно, как отрезало. Он был в темно-сером костюме и белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Без галстука. Выглядел так, будто сошел с обложки мужского журнала.

— Guten Tag, — произнес он низким голосом и окинул аудиторию взглядом.

Амелия показалось, что его глаза скользнули по ней чуть медленнее, чем по остальным. Чушь. Просто показалось.

Пара началась. Ян Андреевич говорил о сложностях перевода немецких модальных глаголов, и голос его обволакивал, гипнотизировал. Амелия старательно записывала, боясь поднять голову. Потому что каждый раз, когда она это делала, их взгляды встречались.

Сначала она подумала — случайность. Но это повторялось снова и снова. Он задавал вопрос аудитории — и смотрел на нее. Объяснял грамматическую конструкцию — и его глаза вновь находили третью парту у окна. Один раз он даже запнулся на полуслове, задержав взгляд на Амелии, и ей пришлось уткнуться в тетрадь, чтобы скрыть пылающие щеки.

Девушки с первых парт из кожи вон лезли, чтобы привлечь его внимание: задавали глупые вопросы, кокетливо накручивали локоны на пальцы, смеялись слишком громко. Но Яна это словно не трогало.

— Fräulein Амелия, — вдруг произнес он. Она вздрогнула. — Прочтите, пожалуйста, следующий абзац. У вас идеальное произношение, в отличие от большинства присутствующих.

По аудитории пронесся едва слышный ропот. Кто-то обернулся, чтобы посмотреть на «серую мышь», которую выделил сам Ян Андреевич. Амелия поднялась на негнущихся ногах и начала читать. Голос немного дрожал, но она справилась.

— Danke, — сказал он мягко. — Превосходно.

Когда прозвенел звонок, Амелия вылетела из аудитории первой. Ей нужен был воздух. Она шла по университетскому коридору, потом по улице, не разбирая дороги, и сердце колотилось где-то у горла. В висках стучало: «Он смотрел на меня. Он назвал меня по имени. Он сказал, что у меня идеальное произношение».

Мартовский ветер трепал волосы, выбивая пряди из строгого пучка. Амелия шла и улыбалась, сама того не замечая. Улыбка растягивала губы, делала лицо другим — незнакомым, почти красивым. Она вдруг поймала себя на этом ощущении: внутри, в груди, что-то распускалось. Теплое, пьянящее, щекотное. Мурашки бежали по коже, хотя ветер был совсем не холодным.

— Боже мой, — прошептала она, останавливаясь посреди тротуара. — Я, кажется, влюбилась.

Это было глупо. Смешно. Невозможно. Но внутри звенело и пело. Она вспомнила, как он смотрел на нее, как его губы чуть изогнулись в улыбке, когда она читала немецкий текст. Вспомнила его руку на своем плече во время их похода в библиотеку. Вспомнила его запах — сандал и что-то еще, необъяснимо мужское.

Ноги сами принесли ее к небольшому магазинчику косметики. Амелия замерла перед витриной. Ее отражение смотрело на нее растерянно и немного испуганно. Она вспомнила вчерашние слезы перед зеркалом, ненависть к собственному лицу, приговор «серая мышь».

— Может быть, — прошептала она отражению. — Может быть, если попробовать?

Она вошла в магазин. Консультантка с ярким макияжем удивленно вскинула бровь, глядя на бледную долговязую девицу в бесформенном пальто. Амелия растерялась у стенда с помадами. Десятки оттенков, названия одно краше другого. Она взяла первый попавшийся тюбик — нежно-розовый — и тут же поставила обратно. Слишком ярко. Слишком вызывающе. Не для нее.

Но потом в памяти всплыл его голос: «Вы — интересный собеседник». И она решилась. Взяла помаду винного оттенка, не слишком яркую, но и не бледную. И тушь. Самую обычную, черную.

Дома она долго стояла перед зеркалом, репетируя. Руки дрожали, и первая попытка накрасить ресницы закончилась смазанным черным пятном на веке. Она стерла и начала заново. Еще раз. И еще. Когда наконец получилось, Амелия замерла.

Из зеркала на нее смотрела незнакомка. Ресницы стали длиннее и темнее, глаза — выразительнее. Помада легла ровно, придавая губам цвет спелой вишни. Она неумело, но старательно провела расческой по волосам и оставила их распущенными. Длинные русые пряди упали на плечи мягкой волной.

— Ничего особенного, — сказала она себе строго. Но сердце билось быстрее.

На следующий день она шла в университет, чувствуя себя незащищенной. Ей казалось, что все смотрят на нее, и это было непривычно и страшно. Пальто то же, юбка та же, но помада на губах и ресницы, тронутые тушью, меняли все.

Однокурсницы заметили мгновенно.

— Ого, Амелия накрасилась? — хмыкнула Лера, пробегая взглядом по ее лицу. — Чудеса случаются.

— Решила произвести впечатление на нашего нового препода? — подхватила ее подруга Соня, и обе захихикали.

Амелия замерла у парты, чувствуя, как горят уши. Она не нашлась что ответить. Шушуканье за спиной становилось громче. Ей мерещилось, что вся группа обсуждает ее. «Посмотрите на эту мышь, вообразила себя красавицей», «Да кому она нужна», «Смешно выглядит».

Она резко поднялась и вышла в коридор. Почти бегом добралась до туалета, заперлась в кабинке и прижалась лбом к холодной дверце. Дышать было трудно. «Идиотка, — стучало в голове. — Зачем? Зачем ты это сделала?»

Она вытащила из сумки бумажный платок и безжалостно стерла помаду с губ. Алые следы остались на белой бумаге, как улики преступления. Ресницы смыть не получилось, но она хотя бы не выглядела как клоун. Собрав волосы обратно в пучок, Амелия вышла из туалета.

И сразу наткнулась на Яна Андреевича.

Он стоял у окна в коридоре, видимо, кого-то ждал. Увидев ее, он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени.

— Амелия, — произнес он, и его глаза скользнули по ее лицу. — А я как раз думал о вас.

Она замерла на месте.

— П-правда?

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — сказал он спокойно. — Вам очень идет, когда вы распускаете волосы.

Земля ушла из-под ног. Он заметил. Он сказал, что она прекрасна. Сердце забилось где-то в горле, и на глазах выступила предательская влага.

— Спасибо, — выдохнула она.

Он кивнул и прошел дальше по коридору, оставив ее в состоянии полной невесомости. Весь день после этого Амелия порхала. Она не слышала насмешек, не замечала косых взглядов. В голове звучало только одно: «Вы сегодня прекрасно выглядите».

Но вечером, после последней пары, она увидела это.

Коридор опустел. Она шла к выходу и заметила Яна Андреевича у аудитории номер двенадцать. Он стоял, облокотившись плечом о дверной косяк, и разговаривал с девушкой. Амелия узнала ее — это была Марина с журфака, ослепительная блондинка с точеной фигурой и томным взглядом. Она держалась свободно, уверенно, как держатся красивые женщины, привыкшие к мужскому вниманию. Ее пальцы с идеальным маникюром касались его рукава.

Ян смеялся. Он смотрел на Марину так же тепло, как утром смотрел на Амелию. Наклонялся к ней, говорил что-то негромкое, и блондинка расцветала ответной улыбкой.

Внутри у Амелии что-то оборвалось.

Она застыла на полпути, не в силах отвести взгляд. Острый, обжигающий укол ревности пронзил ее насквозь. Он смотрел на эту Марину точно так же. С той же улыбкой, с тем же вниманием. Значит, она не особенная. Обычная студентка, одна из многих. «Вы интересный собеседник». «Вы прекрасно выглядите». Наверняка он говорит это каждой. Дежурные фразы. Ничего личного.

Она резко развернулась и быстрым шагом пошла к выходу. Губы дрожали. В горле стоял ком, который она не могла проглотить. На улице она почти побежала, не разбирая дороги, и только за углом здания, в пустом скверике, позволила себе остановиться и заплакать.

Слезы были горькими и злыми. На этот раз она плакала не от ненависти к себе, а от острого, почти физического ощущения потери. Потери того, чего у нее никогда и не было. Она сама все придумала. Сама нарисовала сказку. А теперь сказка разбилась о реальность, в которой красивые мужчины улыбаются красивым женщинам, а серые мыши сидят дома и не высовываются.

— Дура, — повторила она вчерашнее слово и пошла домой.

Косметика осталась лежать на дне сумки. Она знала, что больше ее не достанет

Она не красилась. Сегодня надела все тот же серый свитер и собрала волосы в привычный пучок. После вчерашней истерики у зеркала она твердо решила: никаких иллюзий, никаких надежд. Ян Андреевич — преподаватель, она — студентка. Точка.

Когда дверь открылась и он вошел в аудиторию, воздух сгустился. Тишина упала мгновенно, как отрезало. Он был в темно-сером костюме и белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Без галстука. Выглядел так, будто сошел с обложки мужского журнала.

— Guten Tag, — произнес он низким голосом и окинул аудиторию взглядом.

Амелия показалось, что его глаза скользнули по ней чуть медленнее, чем по остальным. Чушь. Просто показалось.

Пара началась. Ян Андреевич говорил о сложностях перевода немецких модальных глаголов, и голос его обволакивал, гипнотизировал. Амелия старательно записывала, боясь поднять голову. Потому что каждый раз, когда она это делала, их взгляды встречались.

Сначала она подумала — случайность. Но это повторялось снова и снова. Он задавал вопрос аудитории — и смотрел на нее. Объяснял грамматическую конструкцию — и его глаза вновь находили третью парту у окна. Один раз он даже запнулся на полуслове, задержав взгляд на Амелии, и ей пришлось уткнуться в тетрадь, чтобы скрыть пылающие щеки.

Девушки с первых парт из кожи вон лезли, чтобы привлечь его внимание: задавали глупые вопросы, кокетливо накручивали локоны на пальцы, смеялись слишком громко. Но Яна это словно не трогало.

— Fräulein Амелия, — вдруг произнес он. Она вздрогнула. — Прочтите, пожалуйста, следующий абзац. У вас идеальное произношение, в отличие от большинства присутствующих.

По аудитории пронесся едва слышный ропот. Кто-то обернулся, чтобы посмотреть на «серую мышь», которую выделил сам Ян Андреевич. Амелия поднялась на негнущихся ногах и начала читать. Голос немного дрожал, но она справилась.

— Danke, — сказал он мягко. — Превосходно.

Когда прозвенел звонок, Амелия вылетела из аудитории первой. Ей нужен был воздух. Она шла по университетскому коридору, потом по улице, не разбирая дороги, и сердце колотилось где-то у горла. В висках стучало: «Он смотрел на меня. Он назвал меня по имени. Он сказал, что у меня идеальное произношение».

Мартовский ветер трепал волосы, выбивая пряди из строгого пучка. Амелия шла и улыбалась, сама того не замечая. Улыбка растягивала губы, делала лицо другим — незнакомым, почти красивым. Она вдруг поймала себя на этом ощущении: внутри, в груди, что-то распускалось. Теплое, пьянящее, щекотное. Мурашки бежали по коже, хотя ветер был совсем не холодным.

— Боже мой, — прошептала она, останавливаясь посреди тротуара. — Я, кажется, влюбилась.

Это было глупо. Смешно. Невозможно. Но внутри звенело и пело. Она вспомнила, как он смотрел на нее, как его губы чуть изогнулись в улыбке, когда она читала немецкий текст. Вспомнила его руку на своем плече во время их похода в библиотеку. Вспомнила его запах — сандал и что-то еще, необъяснимо мужское.

Ноги сами принесли ее к небольшому магазинчику косметики. Амелия замерла перед витриной. Ее отражение смотрело на нее растерянно и немного испуганно. Она вспомнила вчерашние слезы перед зеркалом, ненависть к собственному лицу, приговор «серая мышь».

— Может быть, — прошептала она отражению. — Может быть, если попробовать?

Она вошла в магазин. Консультантка с ярким макияжем удивленно вскинула бровь, глядя на бледную долговязую девицу в бесформенном пальто. Амелия растерялась у стенда с помадами. Десятки оттенков, названия одно краше другого. Она взяла первый попавшийся тюбик — нежно-розовый — и тут же поставила обратно. Слишком ярко. Слишком вызывающе. Не для нее.

Но потом в памяти всплыл его голос: «Вы — интересный собеседник». И она решилась. Взяла помаду винного оттенка, не слишком яркую, но и не бледную. И тушь. Самую обычную, черную.

Дома она долго стояла перед зеркалом, репетируя. Руки дрожали, и первая попытка накрасить ресницы закончилась смазанным черным пятном на веке. Она стерла и начала заново. Еще раз. И еще. Когда наконец получилось, Амелия замерла.

Из зеркала на нее смотрела незнакомка. Ресницы стали длиннее и темнее, глаза — выразительнее. Помада легла ровно, придавая губам цвет спелой вишни. Она неумело, но старательно провела расческой по волосам и оставила их распущенными. Длинные русые пряди упали на плечи мягкой волной.

— Ничего особенного, — сказала она себе строго. Но сердце билось быстрее.

На следующий день она шла в университет, чувствуя себя незащищенной. Ей казалось, что все смотрят на нее, и это было непривычно и страшно. Пальто то же, юбка та же, но помада на губах и ресницы, тронутые тушью, меняли все.

Однокурсницы заметили мгновенно.

— Ого, Амелия накрасилась? — хмыкнула Лера, пробегая взглядом по ее лицу. — Чудеса случаются.

— Решила произвести впечатление на нашего нового препода? — подхватила ее подруга Соня, и обе захихикали.

Амелия замерла у парты, чувствуя, как горят уши. Она не нашлась что ответить. Шушуканье за спиной становилось громче. Ей мерещилось, что вся группа обсуждает ее. «Посмотрите на эту мышь, вообразила себя красавицей», «Да кому она нужна», «Смешно выглядит».

Она резко поднялась и вышла в коридор. Почти бегом добралась до туалета, заперлась в кабинке и прижалась лбом к холодной дверце. Дышать было трудно. «Идиотка, — стучало в голове. — Зачем? Зачем ты это сделала?»

Она вытащила из сумки бумажный платок и безжалостно стерла помаду с губ. Алые следы остались на белой бумаге, как улики преступления. Ресницы смыть не получилось, но она хотя бы не выглядела как клоун. Собрав волосы обратно в пучок, Амелия вышла из туалета.

И сразу наткнулась на Яна Андреевича.

Он стоял у окна в коридоре, видимо, кого-то ждал. Увидев ее, он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени.

— Амелия, — произнес он, и его глаза скользнули по ее лицу. — А я как раз думал о вас.

Она замерла на месте.

— П-правда?

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — сказал он спокойно. — Вам очень идет, когда вы распускаете волосы.

Земля ушла из-под ног. Он заметил. Он сказал, что она прекрасна. Сердце забилось где-то в горле, и на глазах выступила предательская влага.

— Спасибо, — выдохнула она.

Он кивнул и прошел дальше по коридору, оставив ее в состоянии полной невесомости. Весь день после этого Амелия порхала. Она не слышала насмешек, не замечала косых взглядов. В голове звучало только одно: «Вы сегодня прекрасно выглядите».

Но вечером, после последней пары, она увидела это.

Коридор опустел. Она шла к выходу и заметила Яна Андреевича у аудитории номер двенадцать. Он стоял, облокотившись плечом о дверной косяк, и разговаривал с девушкой. Амелия узнала ее — это была Марина с журфака, ослепительная блондинка с точеной фигурой и томным взглядом. Она держалась свободно, уверенно, как держатся красивые женщины, привыкшие к мужскому вниманию. Ее пальцы с идеальным маникюром касались его рукава.

Ян смеялся. Он смотрел на Марину так же тепло, как утром смотрел на Амелию. Наклонялся к ней, говорил что-то негромкое, и блондинка расцветала ответной улыбкой.

Внутри у Амелии что-то оборвалось.

Она застыла на полпути, не в силах отвести взгляд. Острый, обжигающий укол ревности пронзил ее насквозь. Он смотрел на эту Марину точно так же. С той же улыбкой, с тем же вниманием. Значит, она не особенная. Обычная студентка, одна из многих. «Вы интересный собеседник». «Вы прекрасно выглядите». Наверняка он говорит это каждой. Дежурные фразы. Ничего личного.

Она резко развернулась и быстрым шагом пошла к выходу. Губы дрожали. В горле стоял ком, который она не могла проглотить. На улице она почти побежала, не разбирая дороги, и только за углом здания, в пустом скверике, позволила себе остановиться и заплакать.

Слезы были горькими и злыми. На этот раз она плакала не от ненависти к себе, а от острого, почти физического ощущения потери. Потери того, чего у нее никогда и не было. Она сама все придумала. Сама нарисовала сказку. А теперь сказка разбилась о реальность, в которой красивые мужчины улыбаются красивым женщинам, а серые мыши сидят дома и не высовываются.

— Дура, — повторила она вчерашнее слово и пошла домой.

Косметика осталась лежать на дне сумки. Она знала, что больше ее не достанет

Она не красилась. Сегодня надела все тот же серый свитер и собрала волосы в привычный пучок. После вчерашней истерики у зеркала она твердо решила: никаких иллюзий, никаких надежд. Ян Андреевич — преподаватель, она — студентка. Точка.

Когда дверь открылась и он вошел в аудиторию, воздух сгустился. Тишина упала мгновенно, как отрезало. Он был в темно-сером костюме и белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Без галстука. Выглядел так, будто сошел с обложки мужского журнала.

— Guten Tag, — произнес он низким голосом и окинул аудиторию взглядом.

Амелия показалось, что его глаза скользнули по ней чуть медленнее, чем по остальным. Чушь. Просто показалось.

Пара началась. Ян Андреевич говорил о сложностях перевода немецких модальных глаголов, и голос его обволакивал, гипнотизировал. Амелия старательно записывала, боясь поднять голову. Потому что каждый раз, когда она это делала, их взгляды встречались.

Сначала она подумала — случайность. Но это повторялось снова и снова. Он задавал вопрос аудитории — и смотрел на нее. Объяснял грамматическую конструкцию — и его глаза вновь находили третью парту у окна. Один раз он даже запнулся на полуслове, задержав взгляд на Амелии, и ей пришлось уткнуться в тетрадь, чтобы скрыть пылающие щеки.

Девушки с первых парт из кожи вон лезли, чтобы привлечь его внимание: задавали глупые вопросы, кокетливо накручивали локоны на пальцы, смеялись слишком громко. Но Яна это словно не трогало.

— Fräulein Амелия, — вдруг произнес он. Она вздрогнула. — Прочтите, пожалуйста, следующий абзац. У вас идеальное произношение, в отличие от большинства присутствующих.

По аудитории пронесся едва слышный ропот. Кто-то обернулся, чтобы посмотреть на «серую мышь», которую выделил сам Ян Андреевич. Амелия поднялась на негнущихся ногах и начала читать. Голос немного дрожал, но она справилась.

— Danke, — сказал он мягко. — Превосходно.

Когда прозвенел звонок, Амелия вылетела из аудитории первой. Ей нужен был воздух. Она шла по университетскому коридору, потом по улице, не разбирая дороги, и сердце колотилось где-то у горла. В висках стучало: «Он смотрел на меня. Он назвал меня по имени. Он сказал, что у меня идеальное произношение».

Мартовский ветер трепал волосы, выбивая пряди из строгого пучка. Амелия шла и улыбалась, сама того не замечая. Улыбка растягивала губы, делала лицо другим — незнакомым, почти красивым. Она вдруг поймала себя на этом ощущении: внутри, в груди, что-то распускалось. Теплое, пьянящее, щекотное. Мурашки бежали по коже, хотя ветер был совсем не холодным.

— Боже мой, — прошептала она, останавливаясь посреди тротуара. — Я, кажется, влюбилась.

Это было глупо. Смешно. Невозможно. Но внутри звенело и пело. Она вспомнила, как он смотрел на нее, как его губы чуть изогнулись в улыбке, когда она читала немецкий текст. Вспомнила его руку на своем плече во время их похода в библиотеку. Вспомнила его запах — сандал и что-то еще, необъяснимо мужское.

Ноги сами принесли ее к небольшому магазинчику косметики. Амелия замерла перед витриной. Ее отражение смотрело на нее растерянно и немного испуганно. Она вспомнила вчерашние слезы перед зеркалом, ненависть к собственному лицу, приговор «серая мышь».

— Может быть, — прошептала она отражению. — Может быть, если попробовать?

Она вошла в магазин. Консультантка с ярким макияжем удивленно вскинула бровь, глядя на бледную долговязую девицу в бесформенном пальто. Амелия растерялась у стенда с помадами. Десятки оттенков, названия одно краше другого. Она взяла первый попавшийся тюбик — нежно-розовый — и тут же поставила обратно. Слишком ярко. Слишком вызывающе. Не для нее.

Но потом в памяти всплыл его голос: «Вы — интересный собеседник». И она решилась. Взяла помаду винного оттенка, не слишком яркую, но и не бледную. И тушь. Самую обычную, черную.

Дома она долго стояла перед зеркалом, репетируя. Руки дрожали, и первая попытка накрасить ресницы закончилась смазанным черным пятном на веке. Она стерла и начала заново. Еще раз. И еще. Когда наконец получилось, Амелия замерла.

Из зеркала на нее смотрела незнакомка. Ресницы стали длиннее и темнее, глаза — выразительнее. Помада легла ровно, придавая губам цвет спелой вишни. Она неумело, но старательно провела расческой по волосам и оставила их распущенными. Длинные русые пряди упали на плечи мягкой волной.

— Ничего особенного, — сказала она себе строго. Но сердце билось быстрее.

На следующий день она шла в университет, чувствуя себя незащищенной. Ей казалось, что все смотрят на нее, и это было непривычно и страшно. Пальто то же, юбка та же, но помада на губах и ресницы, тронутые тушью, меняли все.

Однокурсницы заметили мгновенно.

— Ого, Амелия накрасилась? — хмыкнула Лера, пробегая взглядом по ее лицу. — Чудеса случаются.

— Решила произвести впечатление на нашего нового препода? — подхватила ее подруга Соня, и обе захихикали.

Амелия замерла у парты, чувствуя, как горят уши. Она не нашлась что ответить. Шушуканье за спиной становилось громче. Ей мерещилось, что вся группа обсуждает ее. «Посмотрите на эту мышь, вообразила себя красавицей», «Да кому она нужна», «Смешно выглядит».

Она резко поднялась и вышла в коридор. Почти бегом добралась до туалета, заперлась в кабинке и прижалась лбом к холодной дверце. Дышать было трудно. «Идиотка, — стучало в голове. — Зачем? Зачем ты это сделала?»

Она вытащила из сумки бумажный платок и безжалостно стерла помаду с губ. Алые следы остались на белой бумаге, как улики преступления. Ресницы смыть не получилось, но она хотя бы не выглядела как клоун. Собрав волосы обратно в пучок, Амелия вышла из туалета.

И сразу наткнулась на Яна Андреевича.

Он стоял у окна в коридоре, видимо, кого-то ждал. Увидев ее, он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени.

— Амелия, — произнес он, и его глаза скользнули по ее лицу. — А я как раз думал о вас.

Она замерла на месте.

— П-правда?

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — сказал он спокойно. — Вам очень идет, когда вы распускаете волосы.

Земля ушла из-под ног. Он заметил. Он сказал, что она прекрасна. Сердце забилось где-то в горле, и на глазах выступила предательская влага.

— Спасибо, — выдохнула она.

Он кивнул и прошел дальше по коридору, оставив ее в состоянии полной невесомости. Весь день после этого Амелия порхала. Она не слышала насмешек, не замечала косых взглядов. В голове звучало только одно: «Вы сегодня прекрасно выглядите».

Но вечером, после последней пары, она увидела это.

Коридор опустел. Она шла к выходу и заметила Яна Андреевича у аудитории номер двенадцать. Он стоял, облокотившись плечом о дверной косяк, и разговаривал с девушкой. Амелия узнала ее — это была Марина с журфака, ослепительная блондинка с точеной фигурой и томным взглядом. Она держалась свободно, уверенно, как держатся красивые женщины, привыкшие к мужскому вниманию. Ее пальцы с идеальным маникюром касались его рукава.