Кем бы я была, если бы не была собой

© Rita Bullwinkel, 2016

All rights reserved

© Е. Гершензон, М. Губарь, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Арфа

Упарня, с которым я встречалась в колледже, был дядюшка, работавший в малайзийской нефтяной компании. Этот дядюшка частенько ездил в Малайзию по долгу службы. А потом внезапно умер, и оказалось, что там у него были жена и дети. И здесь у него были жена и дети. Мой парень тогда сказал, что дядюшка разделился на две половинки. Возможно, он переодевался в самолете. Трудно сказать. Никто никогда не ездил с дядюшкой в Малайзию, и никто никогда не видел его малайзийскую жену.

Эту историю я вспомнила однажды утром по пути на работу. Чтобы добраться до нее, нужно было долго ехать по живописному шоссе. Когда я только перебралась за город, я эту дорогу ненавидела. Но потом она стала частью меня. В пути я могла побыть наедине с собой и послушать музыку, которая не понравилась бы мужу, или музыку, о которой мужу не стоило даже знать.

Эту историю я вспомнила, когда передо мной произошла авария. Всего в двух машинах от меня. Достаточно близко, чтобы я не попала в начинавшуюся пробку, но мне пришлось вильнуть в сторону, чтобы не столкнуться с другими виляющими машинами. В зеркале заднего вида отразилась груда металла, разбитое лобовое стекло и две головы: одна, неподвижная, на руле уничтоженной машины, другая, женская, на пассажирском сиденье. Женщина была в платке и с открытым ртом. Кажется, она кричала. Она смотрела куда угодно, только не на человека рядом с собой, чья голова лежала на руле. Это малайзийская жена, подумала я. Вот почему она не смотрит на мужа. Ведь теперь у нее начались проблемы.

Хоть я и вспомнила о малайзийской жене, как только увидела аварию, вспомнить ее мужа мне не удалось. С того времени, как мне впервые рассказали историю про дядюшку, прошло лет десять, и я далеко не сразу сопоставила факты. Само воспоминание было не столько неприятным, сколько любопытным. Я попыталась вспомнить свои первые впечатления от этой истории. Я не стала звонить мужу и рассказывать об аварии или воспоминании. К тому же само воспоминание было слишком странным, чтобы не вызывать тревоги. Очень уж странно – и даже грустно – о таком вспоминать. Не то чтобы я очень уж тревожилась. Просто не хотелось, чтобы меня заставляли об этом говорить, особенно если учесть, что я так и не решила, чья судьба беспокоит меня больше: распополамленного дядюшки или его малайзийской жены.

В день той аварии я приехала на работу вовремя. Я секретарь музыкального факультета в крупном университете. По приезде я зашла на кухню, поставила обед в холодильник, а затем отправилась за водой. По пути к фонтанчику я услышала, как настраивают арфы.

Я почти ничего не знаю о музыке, но мне нравится работать в месте, где ее создают. Мой кабинет находится прямо рядом с музыкальными классами. Я постоянно слушаю трубы и литавры.

Но вот арфы – это что-то новенькое. Пару дней назад я видела, как прикатили целую дюжину арф. Они были гигантские. В одиночку такую не поднять. Их пришлось перевозить на тележках. На каждой арфе были большие круглые украшения, напоминавшие короны. Будто сверху глядели маленькие короли и королевы.

Я слышала арфу и раньше, но звуки, которые я уловила в коридоре, показались мне неземными. Я словно изменилась: человек, что слушал, как настраивают арфы, уже не был тем человеком, что складывал в холодильник обед. Я ощущала подобное на больших концертах. Там музыка всегда громкая и будоражащая – от той музыки я становилась человеком, способным кого-нибудь ударить. Но человек, которым меня сделали арфы, не мог никого ударить. У арфа-меня, возможно, вообще не было для этого рук. Душу будто погрузили в арфа-тело – некую оболочку, созданную из вибраций и растворяющуюся в людях и предметах вокруг. Слушая арфы, я не чувствовала ни злости, ни грусти, ни тревоги, ни возбуждения. Я лишь чувствовала себя кем-то другим.

Вдруг раздался голос преподавателя, и арфы перестали настраивать. Воцарилась тишина, и я пошла дальше. Я села за свой стол и начала думать об арфа-себе и малайзийской жене.

Хоть я так и не вспомнила, кто рассказал мне эту историю, зато вспомнила, о чем подумала, когда впервые ее услышала. Я подумала о малайзийских детях – детях малайзийской жены и ее распополамленного американского мужа. Мне стало жалко малайзийских детей, ведь им придется жить без отца. Мне стало жалко малайзийскую жену, ведь ее муж – и, в моем воображении, главный источник ее дохода – умер, и теперь ей придется заботиться о себе и о детях совсем одной в каком-то малайзийском городе. Я не предполагала, что у малайзийской жены могут быть родители или братья с сестрами. Я решила, что она осталась совсем одна. Представила, как ее наверняка обманули. Она была молодой, доверчивой – такие женщины всегда думают, что все будет хорошо. Такие женщины выходят за мужчин, которые почти не говорят на их языке. Возможно, доверчивость сделала ее восприимчивой к религии. Может, она была набожной. Может, носила платок. Может, любила американские фильмы. Может, ее муж был похож на какого-нибудь знаменитого американского актера. А может, и не был, но он точно был американцем, и этого уже было достаточно.

Я села за стол и откинулась на стуле. Обзвонила отели и забронировала номера для преподавателей, выступающих за границей. Проверила почту факультета и написала профессорам с переполненными почтовыми ячейками. Написала на кафедру о предстоящем концерте. Написала на кафедру о приглашенном лекторе. Написала на кафедру о выпускных концертах. Пообедала.

Обедала я в парке на скамейке. Я вытянула ноги и грелась на весеннем солнце. В марте было все еще уместно надевать колготки, но я не надевала. Я доела сэндвич, посмотрела сквозь листву на солнце и в порыве внезапной смелости решила лечь. Я закинула ноги на скамейку, вытянулась во весь рост и закрылась от солнца руками. Сквозь листву пронесся ветерок, и волоски на руках встали дыбом. Однако чем дольше я лежала, тем становилось теплее. Солнце согревало мне лицо и ноги. Хотелось и дальше лежать на скамейке в парке и притворяться человеком, для которого ничего не стоит лечь в общественном месте, которому не нужно для этого ждать порывов внезапной смелости, вызванных воспоминаниями о малайзийской жене.

Наконец я встала и пошла обратно. В лифте я ехала одна. Мне хотелось, чтобы зашел кто-нибудь еще – чтобы я наткнулась на кого-то знакомого и он бы сказал: «Привет, Хелен, как ты?» – и тогда я бы рассказала ему про аварию. Мне все еще не было грустно, но ведь сегодня я почти наверняка видела чью-то смерть. Голова мужчины на руле выглядела не очень-то живой. И я не представляю, как положено себя вести в таких ситуациях. Бывает трудно понять, что считается социально приемлемым. Поскольку я секретарь музыкального факультета, я редко разговариваю с людьми, если только какому-то преподавателю не нужно распечатать особенно внушительную пачку документов. И даже в таких случаях наше общение быстро заканчивается. У них есть дела. Да и у меня тоже.

Я вышла из лифта в коридор, где располагался новый кабинет для занятий на арфе. Я посмотрела в маленькое окошко и увидела, что внутри пусто. Тогда я вошла и села за арфу.

Вблизи она больше походила не на инструмент, а на крупный предмет мебели – что-то вроде большой декоративной вешалки для шляп или недостроенного стеллажа. Но при этом с ней хотелось танцевать, как делают некоторые контрабасисты, размахивающие своими инструментами во время особенно эмоциональных грувов. Я задумалась, почему арфисты всегда сидят. Может, сидячее положение за арфой – лишь пережитки западной цивилизации, как, например, представление о том, что детей нужно рожать лежа. Может, за арфой нужно стоять. Может, с арфой нужно танцевать. Может, они все неправильно поняли. Я провела пальцем по каждой струне и потрогала резьбу на шейке.

Я вернулась к своему столу и села. Собрала комплекты документов для писем о зачислении. Заказала музыкальные журналы для факультетской библиотеки. Скрепила степлером учебные планы для нескольких классов. Разложила по алфавиту сотни партитур из картотеки профессора Робинсона. Протерла картотечный шкаф влажной тряпкой. Позвонила мужу.

– Привет, – сказал муж. – Как прошло утро?

– Прошло хорошо, – ответила я. – Чем сегодня поужинаем?

– Свиными отбивными, – сказал муж.

По пути домой пробок не было. Над дорогой склонились деревья с распускающимися почками, на черных валунах отражались белые солнечные блики.

Я проехала место, где произошла авария. Обломки уже убрали. Я задумалась, куда увезли тело человека, чья голова утром лежала на руле. Задумалась, куда увезли его жену. Я представила морг, где лежал ее муж, – ряды холодильников-картотек. Представила картотеки своего музыкального факультета, заполненные распополамленными телами вместо партитур, картотечные шкафы профессора Робинсона, которые выдвигаются в бесконечно длинные лотки. Представила, как открываю шкаф и протираю пространство между двумя половинками тела влажной тряпкой. Представила, как закрываю шкаф и возвращаюсь в кабинет с арфами. Там студенты настраивают инструменты. Я впитываю в себя звуки арф и становлюсь арфа-собой.

Я вылезла из машины, зашла в дом, сняла куртку и выпила стакан воды. Затем вынула ноутбук, поискала предстоящие выступления арфистов и увидела, что завтра вечером играет оркестр кельтских арф. Я купила два билета.

Я решила принять душ, пока муж не вернулся домой, пошла в ванную и разделась. Горячая вода хлынула мне на голову и залила глаза. Я стояла неподвижно. Мне нравится ощущать на себе потоки воды, нравится, как она течет по закрытым векам. Я запрокинула голову и позволила воде проникнуть в рот. Я сделала глоток горячей воды и представила, как она движется внутри меня, пока снаружи горячая вода повторяет изгибы моего позвоночника.

В ванной я поняла, откуда знаю о малайзийской жене. Я вдруг очень четко вспомнила историю бывшего парня. Даже вспомнила цвет дивана, на котором он сидел, когда ее рассказывал. Темно-зеленый. С нами были друзья. Мой парень наклонился ко мне и нервно пошутил о своей семье. А потом рассказал историю о распополамленном дядюшке и резко замолчал, будто собирался заплакать. Я сказала, что уже слишком поздно для подобных разговоров, ободряюще улыбнулась и попросила проводить меня домой. Потом он остался на ночь. У меня не было кровати, и матрас лежал прямо на полу. Когда мы легли, он был необычно молчаливым: то ли потому, что выпил, то ли потому, что его расстроила собственная история. Я не знакома была с его родителями, поэтому не знала, кого, по его мнению, эта история порочит. Может, он чувствовал что-то вроде вины или ответственности за то, что был с тем дядюшкой одной крови. А может, испугался, что проговорился о потомственном безумии, которое передается каждому члену его семьи, и теперь я не смогу смотреть на него прежним взглядом. Он лежал ко мне спиной. По его размеренному дыханию было непонятно, спит он или нет. Я коснулась пальцами его головы, провела за ухом, спустилась по позвоночнику. Я зарылась руками ему в волосы и прижалась губами к затылку. Так мы и уснули. Я вспомнила, как проснулась утром, обнимая его голову.

Из душа потекла холодная вода. Я выключила воду и услышала, как муж в соседней комнате нарезает овощи.

Я вылезла из душа, высушила волосы и оделась к ужину. Затем вышла из спальни и поцеловала мужа в щеку. Еда выглядела великолепно. В салат муж положил козий сыр, засахаренный пекан и клюкву. Свиные отбивные он обжарил и полил соусом. Картофельное пюре с зеленым луком подал отдельно. Я села за стол и посмотрела на мужа.

– Еда выглядит божественно.

– Спасибо, – сказал муж. – Как прошел день?

– Ну, – сказала я. – Все было хорошо, но с коллегой случилось кое-что неприятное. Умер ее брат.

– Боже мой, – сказал муж. – Это ужасно. Он был молодой?

– Да, весьма. Ему было тридцать семь. Он был инженером на нефтяной вышке и много работал в Малайзии.

– От чего он умер? – спросил муж.

– Он умер от сердечного приступа.

– Он умер в Малайзии или здесь?

– Он умер в Малайзии. Родственники еще не решили, кто поедет за телом.

– Думаю, нам следует позвать ее семью на ужин, – сказал муж.

– Ты прав.

После ужина муж ушел читать, а я помыла посуду. Затем включила музыку и тоже попыталась сесть за чтение, но не смогла сосредоточиться и в конце концов надела теннисные туфли, чтобы сходить прогуляться.

– Пойду погуляю, – сказала я мужу.

– Ты в порядке? Хочешь, я пойду с тобой?

– Думаю, мне лучше прогуляться в одиночестве.

Я надела толстовку и тихонько закрыла за собой дверь. Пройдясь по нашей улице, я пнула несколько веточек, которые упали на дорогу.

Я подумала о распополамленном дядюшке и попыталась вспомнить что-нибудь о бывшем парне. Мы встречались недолго. Я вспомнила, что он был очень неуверенным в себе и постоянно пытался набить себе цену. Казалось, он очень много всего чувствовал, а выражать эти чувства не умел. Но тогда он был совсем молодым. Может, с тех пор все изменилось.

Я прогуливалась по своему району и вдруг подумала, что он мог мне соврать. Что не было никакой малайзийской жены. Что он придумал эту историю, чтобы привлечь внимание. Кажется, он был из тех парней, которые могли бы сделать что-то подобное – например, видя, что девушка больше не заинтересована в том, чтобы с ним спать, придумать, что его бил отец: просто чтобы вызвать жалость. Он был из тех парней, которые не боятся показаться сломленными и надеются пробудить у своих возлюбленных желание его исцелить.

Я вспомнила, как выглядело лицо моего парня, когда он рассказывал эту историю, и попыталась вычислить, была ли в нем хоть капля искренности. Решила, что не могу сказать наверняка или, может, просто не могу как следует вспомнить его лицо. А затем я решила, что это и не важно. Разумеется, малайзийская жена существовала. По крайней мере, в моем воображении и, вполне вероятно, среди обломков той машины, что я видела утром.

Я вернулась домой и постирала белье. Затем разделась, легла в постель и немного почитала. Пришел муж и лег рядом. Он уснул.

Я тоже попыталась заснуть, затем встала и пошла чего-нибудь выпить. Я сидела в темной кухне. Небо было ясное и потихоньку светлело. Я нарисовала на салфетке наши с мужем портреты и попыталась разобраться, к чьей же судьбе я особенно неравнодушна: распополамленного мужа или малайзийской жены.

Быть неравнодушным к кому-то – не обязательно значит соглашаться с ним или считать морально правым. Быть неравнодушным – значит интересоваться. Малайзийская жена точно не жила хорошей жизнью. Она вышла замуж за человека, который сделал ей детей, но проявлял к ним удивительное равнодушие. Он умер и оставил их одних. Я предположила, что малайзийская жена была мне интересна лишь как представитель своего общества. Как она жила с половинкой мужа? И какой ее жизнь стала после его смерти? Ее участь была ужасна, но я решила, что меня это не интересует. Меня интересует распополамленный муж и методы, с помощью которых он себя распополамил. А может, смутное очертание зловещей идеи о том, что некоторых людей нужно разделять на половинки. Что настоящая любовь к одному-единственному – всего лишь распространенное заблуждение. Так что я решила, что не могу оставаться равнодушной к распополамленному мужу и что я его ненавижу.

Тогда я впервые за день подумала о его американской жене. О квартире, в которой она жила со своей половинкой мужа, об их телевизоре, о счетах за воду и о том, как они вытирались одним полотенцем. Я задумалась, продолжила она любить его после смерти или нет. Любить ту половинку, что жила с ней. Задумалась, как и когда она получила его тело. Задумалась, какими были похороны и были ли они вообще. На месте американской жены я бы разрезала тело вдоль и отправила одну половину малайзийской жене. Все по-честному.

В раннем утреннем свете я пришла к выводу, что ненавижу распополамленного мужа не за то, что он оставил двух жен вдовами и нескольких детей сиротами, а за сам факт того, что он был распополамленным. Такая ненависть просыпается в людях, когда их мораль подвергается сомнению, подумала я. Я ненавижу распополамленного мужа за то, что он ненавидел мой образ жизни.

Я вернулась в комнату, где все еще спал мой муж. Переоделась на работу и поцеловала его в щеку. Я прошептала ему на ухо:

– Звонил профессор Робинсон. Там что-то срочное. Нужно приехать на работу пораньше.

– Хорошо, – сказал муж. – Но пусть они тебя не задерживают. Сегодня вечером хочу приготовить утку с фасолью.

Я взяла тост, вышла из дома и села в машину. Позвонила на работу и попала на автоответчик, как и предполагала. Я оставила сообщение: “Здравствуйте, профессор Робинсон, это Хелен. Извините, что не предупредила заранее, но я сегодня не смогу выйти на работу. Вчера вечером у мужа неожиданно умер брат, и мне очень нужно посидеть с ним дома. Думаю, завтра я смогу быть на работе, но, если что, дам вам знать”.

Повесив трубку, я поехала в город. Я проехала по шоссе – мимо отсутствия обломков. В городе я оставила машину на подземной парковке, зашла в торговый центр и прогулялась по магазинам. Я примеряла белье, платья, туфли и пальто. Купила все, что захотела. Вышла из торгового центра в новых серьгах, новом платье и новых туфлях. Затем пошла в парк и легла на скамейку. Солнце грело сильнее, чем накануне. Я отправилась на обед в хороший ресторан. Заказала французский луковый суп и тушеную баранину. За соседним столиком сидел симпатичный мужчина примерно моего возраста.

– Как баранина? – спросил он.

– Вкусно, – сказала я. – Хотите попробовать?

– Не отказался бы. Не возражаете, если я пересяду за ваш столик?

– Пожалуйста.

Подошел официант, и мы попросили перенести тарелку мужчины на мой стол. Я взяла его вилку и отрезала для него кусок своей баранины.

– Потрясающее мясо, – сказал мужчина.

– Это вы еще суп не пробовали. – Я достала из хлебницы кусок хлеба и окунула в миску. Убедившись, что он хорошо пропитался бульоном и покрылся сыром, я передала хлеб мужчине. Он взял его и сказал:

– Вы правы. Суп лучше баранины. Я мог бы съесть несколько порций. В следующий раз.

Мы договорились встретиться в том же ресторане за ужином. Я пригласила его пойти со мной на концерт арфы. Мы хотели поужинать раньше, чтобы успеть на настройку арф. Я рассказала о том, что работаю в музыкальном здании, что, слушая, как настраивают арфы, чувствую себя совсем другой – другой собой, что это прекрасно, что ему тоже наверняка понравится и что нам точно нужно сходить на концерт.

Мужчина согласился и даже выглядел искренне заинтересованным. Мы вышли из ресторана, и он ушел обратно в свой офис. В трех кварталах от меня был кинотеатр. Я дошла до него и посмотрела фильм – по сути, это был “Гамлет”, но действие происходило в Детройте. Сиденья в кинотеатре были липкими, ткань рукава приклеилась к подлокотнику, когда я попыталась поднять руку. От экрана исходил синий свет и красиво подсвечивал лица зрителей. Мне казалось, что в кинотеатре моя кожа выглядит лучше. Если бы я только могла стать арфа-собой с киновнешностью, подумала я. А может, я и правда могла бы.

Во время просмотра я вспомнила о распополамленном муже, чья судьба меня так заботила. Я задумалась, какую из жен он любил больше. Возможно, если он женился на малайзийской жене после американской, то малайзийскую любил больше. А может, ему на руку сыграла география. Мне вдруг захотелось, чтобы муж сидел со мной в кинотеатре. Чтобы в темноте он положил руку мне на бедро.

Из кинотеатра я вышла уже в сумерках. Я постояла под фонарным столбом и понаблюдала за прохожими. Затем достала из кармана телефон и позвонила мужу. Он спросил:

– Хелен? Ты едешь домой?

– Нет, – сказала я. – У нас тут завал. Надеюсь, не придется сидеть всю ночь. Оставь мне немного утки. Может, в духовке она не успеет остыть. Я вернусь, как только смогу.

Повесив трубку, я снова пошла к ресторану. Пришла на полчаса раньше, поэтому заказала в баре вино. Я задумалась, почему никогда не спрашивала парня из колледжа о дядюшкиных детях. Считала тогда, что дети не имеют значения? Или всегда считала, что дети не имеют значения?

Сидя в баре и попивая вино, я размышляла о том, что распополамленный муж заботит меня больше детей, потому что он мне в новинку. Он был редкой двухголовой змеей, о которой вспоминали лишь поздней ночью, когда на вечеринке все становятся слишком серьезными и вот-вот готовы разойтись по домам. Между тем осиротевшие дети – весьма банальный повод для жалости.

Мне стало интересно, что бы мой муж подумал о распополамленном муже, но я, конечно, не собиралась его об этом спрашивать. Порой слова, которые человек, по вашему мнению, должен сказать, оказываются куда правдивее, чем слова, которые он скажет на самом деле. Мой муж, вероятно, беспокоился бы о том, чтобы никто не остался обделенным. Он бы обязательно попытался подружить малайзийскую жену с американской. Какое мерзкое желание. Кто захочет встречаться с владелицей половинки мужа, которого ты считала своим целиком? Мой муж просто слеп в своем оптимизме, и только он мог бы представить такую встречу. Я была рада, что не позвала на концерт мужа. Он бы, вероятно, весь вечер утомлял меня размышлениями о технологиях производства театральных сидений.

Я поставила бокал. Пришел мой обеденный знакомый, и мы сели за приятным столиком у окна. Он сказал, что его зовут Гек, и я ответила, что в это сложно поверить.

– Как Гек Финн, – сказала я.

– Точно, – сказал Гек.

Гек подробно рассказал мне, как прошел его день на работе веб-дизайнером. А я подробно рассказала Геку, как прошел мой день на работе секретарем музыкального факультета. Я рассказала о поданных мной заявлениях, о напечатанных протоколах встречи сотрудников и о забронированных авиабилетах для квартета профессора Робинсона.

Гек подробно рассказал мне о том, как писал код, и попытался представить это занятие более значительным, чем оно есть на самом деле. Я нашла это глупым. Гек стал приятнее, когда начал рассказывать о семье. Его мать, пожилая полячка, живет в Куинсе. Судя по тому, как он над ней подшучивал, он по-настоящему ее любит. Я спросила, можно ли как-нибудь зайти к ним на вареники, и он ответил: “Конечно”.

За ужином мы заболтались, поэтому доехали на такси, а затем поспешно заняли свои места в концертном зале. Начали ввозить первые арфы. Музыканты аккуратно вытащили их из больших чехлов и стали настраивать. Всего было восемнадцать арф – великолепное зрелище. Как только я услышала звуки настройки арф, ко мне вернулся восторг. Я желала только одного: чтобы эти звуки окружали меня всегда. Пока настраивались арфы, от меня никто ничего не требовал. Я вспомнила обо всем том, что постоянно нужно от меня мужу. Мне приходится разговаривать с ним, готовить вместе с ним. Мне приходится использовать слова, чтобы выражать свои чувства. Иногда мне приходится успокаивать мужа. Проще всего заниматься с мужем любовью. Это никогда не было утомительно или трудно. Я задумалась, может, нам с мужем стоит перестать разговаривать? Возможно, стоит оставить только прикосновения и чувства. Может, это самый искренний способ быть с кем-то. Может, нам с мужем нужно просто избавиться от слов, и тогда мы станем по-настоящему близки. Вдруг я поняла, что меня действительно возмущает: для простого общения мне приходится бросаться в мужа словами. Почему нельзя просто взять и передать ему само чувство? Почему нужно использовать посредники-слова, которые бесчисленное множество раз уже использовали до меня и будут использовать после?

Пока арфы настраивались, Гек хотел продолжать разговор.

– Тс-с, – сказала я Геку. – Я слушаю.

Он, кажется, смутился, но не слишком расстроился. Просто закрыл глаза и попытался стать арфа-Геком, но я видела, что ему не очень-то нравится.

Наконец арфы перестали настраиваться и заиграли по-настоящему. Мне понравился глубокий, резонирующий звук струн, хоть игра и не превращала меня в другую себя.

После концерта я поцеловала Гека на прощание и пообещала, что в следующий раз мы пойдем слушать рок. А затем отправилась в долгий путь до подземной парковки. Я брела по безлюдным улицам, усеянным мусором и листовками. Каждые пару кварталов я проходила мимо просыпающихся баров.

В одном из переулков двое парней играли в карты. Им было лет по пятнадцать, они наверняка жили в одном из домов поблизости. Тот, что выглядел помладше, мне свистнул. Он был похож на молодую версию Гека и моего мужа одновременно.