Мученики

200 зим тому назад.

Греет сердце образ родимый, да причина встречи горька.

Коль не случись мне к обряду призванной быть, не увидала бы сызнова эти леса, топи, мёртвое озеро да Чёрный терем, где прошли долгих семь зим моей жизни.

Нарекла молва это место недобрым, но мне оно мило. Помню я, как задорно в стылую ночь снег хрустит, а стужа кусает за щёки, стоит ступить за порог по-чёрному натопленного помещения; как протяжно кричит козодой и гулко в чаще ухает старый филин; как краснеет от клюквы дрягва на лета исходе. Люди — редкие гости в этой глуши, лишь птицы да звери. Да и другие обитатели этих мест, кого видать можем только мы, хороницы, — не мёртвые, не живые.

Многие страшатся такой судьбы, её бременем и проклятием величают, да мне она была по душе. Будь моя воля — осталась бы в Чёрном тереме насовсем и стала наставницей для новопосвящённых хорониц. Их учила бы уму-разуму, водила тропами, которые любила сама, и показала места, где сказки становятся былью.

Увы, отправили меня прочь: мол, от хороницы, исправно творящей своё ремесло, во внешнем мире больше сыщется проку. Не каждой из нас позволено в Чёрный терем после воротиться. Так и скиталась бы я по всему Велигорью, кабы Богам в своей прихоти не вздумалось подсобить.

Не ведая, отчего вызвали старшие сёстры меня аж из Корчевицы, я прибыла в Чёрный терем к исходу луны и узнала, что имя новой посвящённой — Ярина, а родом она из Старой Сольвы, как и я. Пройдя через обряд, я отринула прежнюю жизнь, полностью служению Немизре себя посвятив, да не забыла, что когда-то у меня сестрёнка Ярина была. Старая Сольва — деревенька в десяток домов, да и возраст сестры был подходящим для посвящения, хотя редко, чтобы из одной семьи брали двух дочерей во служение. Но на всё — воля Богини. Выходит, для того я и здесь, чтобы Ярину через обряд провести, да стать наставницей, как я и хотела.

Сегодня впервые дозволено нам говорить: будущая хороница до посвящения обет молчания блюдёт и постится — на воде и хлебе ячменном. Ярина бледна, исхудала, кожа да кости, срезаны волосы, но глядит на меня с узнаваньем: не запамятовала. Мне же тяжко признать в этой девочке свою сестру, ещё малюткой оставленную, которую мать баюкала на руках в нашу последнюю встречу.

– Ты ли это, Велена? – молвит тихо-тихо Ярина, будто за минувший месяц речь позабыла. – Не узнать тебя. Хороша-то как! А кафтан твой — как у барыни, у супружницы княжеской!

Смеюсь я — кафтан и кафтан, хороший, удобный, да мехом песца отороченный, но всего лишь одёжа. Мне его в благодарность жаловал один князь, когда я его чада облегчила муки, сильно хворавшего да никак не желавшего в Сырь отойти. Только одно одеяние ношу я с почётом — алый хороницы плащ, позволяющий люду сразу понять, кто пред ним.

Не беда. Ярина юна ещё, подрастёт — поумнеет.

– Полно тебе, Ярина, кафтанам радоваться, – говорю я, – чай, не на ярмарке красоваться. Скажи мне лучше, как там наши отец и мать, братья?

– О, Велена, – горько вздыхает сестра, – мать с отцом безутешны, что меня забрали у них. Сначала ты, а после я. Не осталось у них дочерей! Попроси Немизру за меня, чтобы отпустила домой…

Забываю я о веселье, видя слёзы на лике сестры. От самого сердца эта просьба исходит: боятся многие обряда и хороницы участи. Говорили мне, что иные даже пытались сбежать и скрыться в лесу, да там кончину свою находили. Справедлива Немизра, но сурова. Не приемлет слабости духа она.

– Не гневи Богиню, сестрица, беду накликаешь, – осуждаю я, – раз она указала на тебя, так тому и быть. Не вправе роптать ты — особая судьба тебе уготована.

– Да что хорошего в этой судьбе? – восклицает Ярина. – Быть ни жива, ни мертва, ни мужа тебе, ни дитя, ни дома… Вечно по всему Велигорью странствовать да с нечистью якшаться! Правду ль люди молвят о вас? Что вам чужды живые и бесы милее?

«Что правда, то правда», – думаю я.

И волей-неволей приходят на ум годы в тереме Чёрном, когда, блуждая по окрестным лесам и болотам, я со многими зналась из тех, кого люди «нечистью» величают и боятся. Прознав, что служительница будущая — моя сестра, я чаяла отвести её в лес и представить приятелям, героям сказаний, чтобы ей показать, как иначе хороницы видят мир, какими чудесами он полон.

– Всё правда, – говорю я, – нам открыто то, что утаено от других. Мы ближе к Богам. Мы и сами люди — лишь наполовину. Но не страшись этого, Ярина. После обряда у тебя очи отворятся. А я здесь, чтобы помочь тебе. Я научу тебя, как верно Немизре служить …

– Нет, – Ярина трясёт головой, – пощади меня, сестра, помоги убежать! Не хочу я доли такой.

– И куда же ты, скажи на милость, бежать собралась? – спрашиваю я. – К отцу и матери, чтобы их наказали за непослушание твоё?

– Я не знаю, – вздыхает сестра, – быть может, в княжества западные? Я слышала, что туда пришёл другой бог. Говорят, он очень добр…

– Наши Боги добры, – хмуро замечаю я, – прекрати нести всякий вздор. Лучше помолись пред обрядом и попроси Немизру не стращать тебя за эти глупые речи.

– Но Велена… – шепчет она.

Ручьём слёзы текут. Рассудив, что лучше ей одною побыть и обо всём поразмыслить, я выхожу из крошечной комнатки, где будущие служительницы к обряду готовятся.

Много зим назад и я сидела на подстилке соломенной при свете лучины, пылко моля Немизру о благом исходе обряда. Не все девочки выживают: отправляются в Сырь слабые телом и духом. Я же со всем жаром своей детской души желала стать одной из хорониц. Мне мыслилось, что для того я и была рождена.

И я не ошиблась.

Но теперь меня терзают мрачные думы: и в Корчевице слышала я толки о сторонниках божества нового, завезённого с запада. Люди верны нашим прежним Богам, но, как приближённая к ним, знаю я, как страшны они в гневе. Не ровен час, обернутся роптания эти большой бедой для всего Велигорья. Да и разговор с Яриной меня удручил: верила я, что воспримет она храбрее судьбину свою, и будем мы с ней вместе Немизре служить.

Все хороницы зовут себя сёстрами, но то ли кровь родимая?

Покинув Чёрный терем, к требищу путь держу, где почти всё подготовлено для обряда.

Снаружи — благодать: звёзды яркие, морозец хрустящий и снег искристый лежит.

Кличник, отчего-то один, укрепляет стенки ямы свежей. От натуги разрумянился молодец весь, да скинул кафтан, оставшись в рубахе, штанах и сапогах. Ожерелье из куриных костей его причастность обозначает к мирской обслуге Чёрного терема. Пар идёт от кожи молочной, да и в целом он ладно сложен и взгляду приятен. Даже жаль, что хороницу не впечатлить молодым, ярым телом и славной наружностью.

– А где остальные? – интересуюсь я.

Опирается юноша на лопаты черенок и глядит на меня, прищурившись, чтобы рассмотреть в темноте.

– Нет их, остальных, – молвит он, – только я при тереме и остался. А вы, госпожа, красны для нежити слишком.

– А ты болтлив слишком для кличника, – порицаю я, – не мели языком подле свежей могилы, а то станет твоей. Как звать тебя?

– Мирош, – ответствует он, – не серчайте, госпожа. Да и коли я эту могилу займу, кто ещё одну выкопает для обряда?

– Сама и вырою, – говорю я.

– Земля мёрзлая, – предупреждает Мирош, – утомитесь.

– Не утомлюсь, – возражаю я.

Вспоминается мне, как мой обряд посвящения проходил, и я думаю, что земля мёрзлая — куда лучше, нежели лежать в грунтовой воде.

Погребли меня в конце осени, когда в этих местах, где сплошь болота и старицы, не землица везде, а рыхлая грязь. Глянув в яму, я тогда испугалась, что захлебнусь, и принялась усерднее молиться Немизре, чтобы не допустила такой кончины бесславной.

– Полно воздух сотрясать, – распоряжаюсь я, отодвинув картины былого. – Приведи жертвенное животное. Пора начинать.

«Пока Ярина в лес не сбежала», – заканчиваю я про себя.

***

Ярина бежать не пытается, хотя по лицу её я понимаю: вовсе не из смирения с уготованной участью осталась она. Ночной зимний лес страшит её больше обряда.

К требищу шествует с низко опущенной головой, чертят слёзы дорожки на щеках её, смывая кровь козлёнка обрядного. Образуется вокруг ворота её белой рубахи из капель узор, словно бусы рябиновые. Молчит она всю дорогу, да, ступив в круг, наклоняется ко мне и глаголет:

– Не сестра ты мне больше, Велена.

– Сестра, – спорю я, – скоро все твоими сёстрами будем.

Надеваю на шею Ярины оберег с костяным знаком Немизры и венчаю короной девичье чело, сплетённой из веток осины и лапок куриных. Вздрагивает Ярина и плотно очи смыкает. Посинели губы её да раскраснелись босые ступни на снегу.

Встаёт она на колени, как и велено.

Заводит старшая из сестёр ритуальную песнь, а мы подхватываем. Напев древний, аки сама ночь, по поляне разносится, перекликаясь с глухими звуками барабана из кожи ягнёнка. Передаются слова эти из уст в уста, от сестры к сестре уж много колен.

Сыпет в воздухе одна из хорониц прозрачный звон колокольцев. И даже мёртвое сердце моё, кажется, пробуждается вновь от чарующей красоты и отрадного чувства с сёстрами единения. Словно Богиня сама стоит подле нас. Явственно я ощущаю присутствие, ведь этой ночью Немизра в тело Ярины войдёт, покуда будет та лежать под землёй.

Да исполнится воля Богини!

Краем глаза примечаю я очертания человечьи средь деревьев и, принюхавшись и слух навострив, понимаю, что это — тот юноша-кличник. Ну и дела!

Не престало смертным за ходом обряда подглядывать, но и прогнать его я не могу: до конца запрещается круг размыкать. Отрок, надо думать, и сам не жилец — кличники, исполненные суеверного страху, как правило, спешат спрятаться в задней комнатке Чёрного терема и не казать носу до рассвета. А то доберутся до них — не хороницы, так дикие звери или местная нечисть.

Огребёт мальчишка за свою сумасбродную смелость! Попадётся шишиморе или хозяину леса — буде ему не до смеха уже. А служительницам придётся в деревню идти, да искать новых слуг, что из-за молвы и суеверий непросто. Мало кто по воле доброй хороницам в быту пойдёт помогать. Простой люд нас боится хуже холеры. Отдаются те, кому нет иного пути.

Напев смолкает.

Берёт старшá́я из центрального костра котелок с ритуальным питьём да подносит Ярине. Плачет сестра и трясёт головой: исходят от варева пар и густой запах трав. Помню, как тяжко хлебать, ведь не успевает отвар поостыть. Опаляет уста он, словно пьёшь сам огонь.

Делает Ярина глоток — и кричит.

Похлопывает её старшая сестра по плечу. Глотая слёзы, вновь приникает Ярина к котелку и хлебает — глоток за глотком, вкушая отвар из белены чёрной, горькой полыни, болотного лопуха и праха наших почивших сестёр.

Отмеченные Немизрой, не умираем мы от старости али недуга, но уязвимы перед сталью и огнём. Объезжает на исходе лета одна из нас все княжества Велигорья, справляясь об участи сестёр и собирая останки для сохранения в Чёрном тереме.

Последней сестрице, уступившей место Ярине, голову отрубил южный князь. Говорят, прельстился он красой её и осерчал, встретив отказ.

И холоп, и крестьянин, и воин, и знатный мужчина — для нас лишь будущие мертвецы. Молва не врёт: не имеют хороницы со смертными дел, кроме службы Богине. С почестями упокоить, отпеть да оплакать — можем мы, но не ложе согреть. Мы — вечные девы, а кто нарушит обет целомудрия, ощутит на себе весь ужас гнева Немизры.

Осушив котелок, Ярина падает и упирается ладонями в снег.

Мешаются пот, слёзы и кровь на лице. Вырываются облачка из приоткрытого рта, ещё тёплые. Скоро, как и все мы, перестанет дышать она. Готовится тело её Богиню принять — осталось лечь в сыру землю да дождаться крика первого петуха.

Подсобляем Ярине мы с сёстрами преодолеть путь до ямы. Она слишком слаба, чтобы противиться, но вижу я смертный страх в её помутневших глазах. Шевелятся губы её, словно произнося заклинание.

«Началось, – ликую я, – началось! То Немизра её владеет устами!»

Распластавшись на дне, Ярина веки смыкает. Выглядит, будто уже померла.

Мы по очереди осыпаем землицей её, со снегом грязным перемежавшейся.

– Прими своё новое рождение, сестра, – провозглашает старшая из нас, последнюю бросив пригоршню.

Догорают костры. Все расходятся, окромя меня. Остаюсь я подле могилы Ярины, да чудится мне, что плачет она под слоем земли. Стихает вскоре звук, сменяясь тишиной звенящей зимнего леса.

Кажется снег ещё белее, когда смыкается мрак. Гаснут окна Чёрного терема – то сёстры тушат лучины, чтобы вплоть до утра молитвы Немизре возносить о благополучном исходе обряда.

Шёпотом я взвываю к Богине. Прошу не гневаться на Ярину за слабость. Она почти что дитя. Никто из нас не готов был ступить на этот путь в свои десять лет. Терзают всех сомнения и страх, да принято их держать при себе. Лишь малодушные ропщут открыто.

Повторяя нараспев одни и те же слова, я грежу наяву. Но будит меня не крик петуха в курятнике за Чёрным теремом, а голос человечий.

Зовёт меня кто-то да трясёт за плечо.

– Просыпайтесь, просыпайтесь, госпожа, – не сразу я говорящего опознаю, а разлепив веки, вижу того самого кличника, кромешной темнотой окружённого. Звезды и те за тучами скрылись.

Награждает Богиня нас особенным зрением – зрением нечисти, кабы не оно, не рассмотрела я, кто предо мной, и пустила в дело ритуальный кинжал, что всегда ношу под плащом.

– Что тебе надобно?! – сержусь я, – ступай прочь, смертный, а то Богиня накажет или бесы лесные возьмут.

– Ох, госпожа, – вздыхает кличник, – не бесов бояться надо, а людей. Сюда идут. Не знаю, кто такие, но при них оружие и факелы.

– Люди? – я смеюсь, – ну ты, дурень, скажешь. Откуда ж им взяться в лесу? Жители окрестных деревень ночью из дома не ходят, да и минуют Чёрный терем дорогой дальней…

– Чужаки, – перебивает молодец, – неместный говор у них. Да вставайте же! Предупредите сестёр, мне вход в терем заказан.

Коль не услышала бы я голоса слухом звериным, не поверила бы. Слов не разобрать, но шумят люди изрядно – злобно и взбудоражено.

Показываются вскоре и отблески факелов вдали за деревьями. С места я вскакиваю, да к терему не поспеваю: стрела горящая вонзается в чёрный брус над крыльцом. Барабаню по двери и прытко шмыгаю в темноту.

Затаиться приходится: высыпают чужаки на поляну — и их тьма-тьмущая. Держат мечи многие наизготовку, другие луки, третьи факелы, в гладких панцирях нагрудных отражающиеся. Не видала я прежде такого. Князья с их дружинами кольчуги носят, а не сплошные из металла одёжи. Да и речь, донесшаяся до моих ушей, чужеземная. Но есть среди гостей незваных и жители Велигорья – опознаю их по платью и говору, хоть и не могу расслышать, о чём толкуют они меж собой.

Мчится к терему эта толпа да ломится внутрь. Помешать порываюсь, но откуда-то вновь является кличник, и, ухватив меня, увлекает в темноту. Сбивчиво дышит он, а сердце его барабаном стучит. Вырываю я у него кафтана рукав и стукаю юношу по грудине.

– Тише, – требую я, – тише, смертный.

Втягивает он воздух и, прикрыв рукою лицо, дыхание сдерживает. Я прислушиваюсь, силясь отделить голоса чужеземцев от велигорцев голосов.

– Выходите, гнусные ведьмы! – кричат они, колотя в дверь Чёрного терема, – бесовские отродья! Вы поплатитесь за то, что крадёте детей! За всё поплатитесь! Пред Мученика ликом предстаньте!

Прошибает холодный пот меня с макушки до пят – доводилось уж слышать это слово в Корчевице. Так величали нового Бога, пришедшего с далёких земель. Да откуда у него в Велигорье сторонники, где люди верны своим старым Богам? И как только дерзнули эти глупцы пойти против Богов – и не абы кого, а самой Немизры?

С оружием в Чёрный терем явиться!

– Немизра, своих врагов умертви, — шепчу я, складывая длани в молитвенном жесте, —небо разверзни, Стреговит! Испей кровь чужаков, Ратобор…

– Буде, – останавливает меня кличник, белый, как лунь, от испуга, – бежать надобно, госпожа. На Богов рассчитывать, да самим не плошать, как говорят. Не справиться нам с этой оравой…

– Ах вот оно-те как! – сержусь я, – коли на Богов не рассчитываешь, то пожалуй к чужакам. Чего в сторонке отсиживаешься?

– Да нет же, госпожа, – возражает юноша, – я в Богов верую, но силы наши сейчас не равны. Прошу вас…

Иссякает само собой желание препираться с этим гадом ползучим: находят чужаки могилу Ярины. Коль билось бы сердце моё, так замерло бы. Леденея от ужаса, я наблюдаю, как вокруг ямы мечутся тени.

Представить страшно, что с Яриной случиться, если не соблюдутся обряда условия. Перерождению её не бывать! Сгинет! Иль, хуже того, из земли выйдет созданием нечестивым, настолько омерзительным, что сам её вид прогневает Богов.

Чёрный терем уж огнём объят, да так и не вышли из него сёстры. Взвиваются языки пламени выше сосен, обступающих полянку кольцом. Становится ярко, как днём.

Вижу я, как чужаки с лопатами ворочаются. Грызёт полотно ржавое рыхлую землю. Летят во все стороны комья грязи. Не выдерживаю, выскакиваю из укрытия, занося ритуальный кинжал над головой. Пусть я погибну, да не одна! Прихвачу с собой парочку-другую поганцев.

Не могу я стоять в стороне, пока они тревожат Ярину!

Извлекает её из земли молодец в латах чудных. Сходятся тени чужаков вокруг них. Не видать мне сестру за их спинами. Да без того я знаю, что поздно. Не слышен стук сердца её, но и хороницей не стала она – прервался обряд. До рассвета далече ещё. Небо цвета сажи.

Обращаются все взоры на меня.

– Ведьма! – разбираю я в гомоне голосов язык велигорцев, – ещё одна! Держите её!

Бросаются ко мне полчища врагов, и, размахивая кинжалом, раню я их везде, где могу дотянуться. Отлетают конечности отсечённые, на снег хлещет кровь из перерезанных глоток, словно рассыпаются всюду ягоды клюквы или брусники, коими так богаты болота в окрест. Опускается дым от горящего терема, и всё смешивается в пёструю круговерть. Рычу я и проклятья твержу: порешила уж, наверное, дюжину. Да они побеждают: выбивают кинжал, лупят, тянут за косы и плащ, толкают на снег.

– Куда её?! – спрашивает ближестоящий, кивая на терем, в жертвенный костёр обратившийся, – в пекло!? К гадинам остальным?

– О, нет! – возражает ему другой, – говорят, эти гниды не подыхают, покуда башку не отрубишь. Вот пусть и гниёт!

Швыряют меня на дно опустевшей могилы. Хватаюсь за коренья, выступающие из земли, карабкаюсь, да без толку всё. Тянет от дыма в груди. Слабеет побитое тело. Соскальзывают с почвы оледенелой персты. Падают сверху комья земли, да придавливает она меня весом своим. Всё прочнее становится её слой – уж и неба не видно, и звуки утихли. Смыкается тишина, будто я слуха лишилась, да темнота вокруг, словно ослепла.

«Смилостивься, Богиня, – про себя прошу я, – даруй смерть».

Но глуха она к моим мольбам.

Боги в эту ночь от нас отвернулись.

Глава первая.

200 зим спустя.

Каждое утро Борислав крадётся, словно вор, чтобы никем незамеченным поглядеть, как стелется туман над рекой Леденицей да просыпается город Белояр, раскинутый вдоль её берегов, и лишь после приступает к делам насущным. Время, проведённое в уединении и раздумьях, помогает ему обрести мир с собой. Хватает у князя забот, но, стоя на деревянном мосту над водой, чувствует себя он подобным простому люду. Да и вид этот глазу приятен: темны очертания города под небом цвета перламутра речного; ветви деревьев, что кружево, да птицы кружатся.

Только сим утром на сердце тяжко. Ворочается Борислов, погрузившись в невесёлые думы. Сами собой поминаются сказания, много зим назад читанные в одной старой грамоте. Потому не идёт князь в светёлку к Милораде или дочурке Ясне, а держит путь в клеть, где живет княжеский писарь Тихомир, хранящий все книги да свитки.

– Ясен день, княже, – приветствует Борислава грамотей, уже бодрствующий в такой ранний час, – чем могу услужить?

– Скажи, Тихомир, не имеется ли у тебя грамоты той, где записаны всякие сказочки? – вопрошает князь, – помнится, была ещё при моём родителе. Старая-старая, рукописная.

– Ах, это, – понимает писарь, нахмурив брови, – а почто вам? Малютке читать, как Милорада разродиться? Уж не Ясне же? Ей приданное ужо собирать, какие сказочки? Да и другое у молодых нынче в почёте. Не изволите ли лучше последнее писание об истории Ханства? Гостям польстите.

Бормочет Тихомир себе под нос, перебирая бумаги в сундуке из потемневшего от времени дерева, таком старом, что предмет этот застал, поди, ещё дедушку князева. Отворачивается пока Борислав к узкой бойнице, выходящей на башни и луковицы кремля белоярского. Чудится опять ему эта чёрная птица, виденная утром на реке. Нет её, да так и стоит пред мысленным взором. Никак не выбросить из головы сие явление.

– Нет, – молвит Борислав, – ворона зрел, да вспомнилось… что когда-то их за посланников богов почитали, а потом, как богов не стало, за вестников беды. Захотелось отчего-то найти эти строки, взглянуть, как там было.

Прерывается Тихомир и взирает на Борислава слеповатыми от чтения своими очами. Перебирают грамотки пальцы его.

– Что вы, княже, как дитё малое? – осуждает писарь, – негоже мужу мудрому на суеверия эти уповать. Надобно вам в Предел сходить, помолиться, коли на душе смута, а не ответа в книгах искать. Наставит вас Мученик. Не престало беды страшиться, положено её с открытым сердцем встречать.

– Правду глаголешь, – соглашается Борислав, – да и дел невпроворот. Но ту книжицу про Ханство сюда давай, полистаю. На нашинском языке, я надеюсь?

– Обижаете, княже, – смеётся писарь, – новый перевод прямиком из столицы привёз. В Свеченном граде расходятся только так, еле раздобыть удалось. Да очень уж просила ваша супружница.

Протягивает Тихомир князю книгу толстую в кожаном переплёте. Думает Борислав, по тиснению золотому на обложке пальцами проводя, что не по вкусу ему увлечение Милорады повестями о Ханстве, как и всем, что с ним связано. Да что поделаешь? Супруга его – женщина мудрая, образованная, умом не обделённая. Бориславу бы у неё поучиться – почитать своих новых хозяев, а не терзаться треволнениями из-за обыденных явлений.

Птица и птица.

Но на душе всё равно неспокойно.

***

Ожидались гости с утра, да поспели к обеду – из-за оттепели опять развезло все дороги, вот и добирались посольские дольше срока. Град Белояр – не столица, в окрест сплошь боры, да болота, деревень – и тех два десятка, и нигде не имеется годных постоялых дворов. Избегали всеми правдами и неправдами люди Хана соваться в край этот дикий, но раз в год – и то нужно, справиться, как здесь живут, и собрать оброк Круга.

С него и начали по прибытию, а после скрылись в палатах, отведённых гостям. Мол, положено с дороги отдохнуть хорошенько – десять дней в пути из Свечного града, где теперь сидит не Старшой князь, а сам Хан с его приближёнными.

Мечется Ясна по сеням княжеского терема, жаждая хоть одним глазком взглянуть на гостей, пока нянечка не сводит девочку в её светёлку, дабы не путалась под ногами у холопов, готовящих праздничный пир.

«Вот и славно, – думает Борислав, до того украдкой наблюдавший за дочуркой, – сохраннее будет».

Не внушают ему тёплых чувств столичные гости, чужие они.

Чудные у них говор и одёжа, но, что хуже, явился в этот раз не абы кто, а младшой отпрыск Хана, прославленный своей жестокостью. Доходила до Борислава молва, что лишь за приём недостойный вырезал Тогур-Шейр всё семейство князя западного вместе с ним самим.

Пусть в почёте у терпяков невинно убиенными быть, да не хочется Бориславу такой судьбы своим супруге и дочке. Чает Борислав на свадьбе Ясны пировать, когда та подрастет, да возиться с дитём, что Милорада под сердцем носит. Стыдно князю за малодушные мысли, но и прогнать их не под силу.

Помолиться бы… да покаяться дьяку терпячскому.

Обещает себе Борислав до Прихода дойти и душу облегчить, как гости отчалят.