- -
- 100%
- +
Новые книги были полны секса и смерти – тем, вероятно, единственно достойных писателя.
Энтони Бёрджесс «Вожделеющее семя»
Я помню не зря пятый день ноября
И заговор пороховой…
Мне не устраивают показательную казнь на главной площади города, боже упаси.
Если люди увидят мою смерть, они поймут, что я — а вместе со мной и всё, что я олицетворяю — существовала. Им это ни к чему. Система аккуратно подчищает места, где дала сбой. Я — ошибка в программе, глас недовольства и свободомыслия, и они не собираются превращать мои последние слова в завещание. Но им нужно знать, кто ещё встал со мной на этот путь.
Потому с момента, как всё случилось, — вернее, не случилось — я томлюсь в каких-то застенках, ожидая начала допроса. Часы мои сочтены, только остаётся невыясненным, каким будет конец.
Что же… Я хотя бы пыталась. Я горжусь тем, что дерзнула. У меня был один шанс, одна попытка — и не столь важно, была ли она удачной, зато я не устрашилась того, что собиралась сделать.
Возможно, затея заведомо была обречена на провал, но я никогда не забуду, как стояла на техническом этаже среди мерно гудящих вентиляционных труб, а палец на спусковом крючке был скользким от пота. Я видела его: чёрный китель, ордена и погоны, сапоги, начищенные до блеска, самодовольную наглую рожу. Бог, снизошедший к простым смертным, чтобы одарить их благостью своего присутствия.
Ах, какая отрада для глаз: воочию лицезреть нашего бессменного Лидера!
Пуля просвистела в миллиметре от его затылка.
Какой-то миллиметр — и всё было бы кончено.
И я не сидела бы здесь — на холодном полу, в помещении без окон, вновь и вновь прокручивая в голове это мгновение. Остаётся только верить, что следующий или следующая окажется куда удачливее меня, что случай иначе решит их судьбу.
Я не встаю, когда воют ржавые петли двери, возвещая о том, что пришло время платить по счетам, даже не отрываю лба от колен. Меня вздёргивают за плечи и придают вертикальное положение. Всё-таки оторвав глаза от пола, я смотрю в матовый визор шлема солдата, гадая, как выглядит этот человек без него. Есть ли у него лицо? Улыбается ли он? Улыбается ли, приходя домой и целуя жену, накрывшую стол для супруга, уставшего от выполнения своих зверских обязанностей? Важных обязанностей. О чём они говорят за столом?
Представляю, что он скажет этим вечером:
«Привет, дорогая, сегодня мы вздёрнули ещё одну сопротивленческую крысу. Кстати, что у нас на ужин?»
Наверное, как-то так.
Однако пока никто не торопится меня «вздёргивать», меня волокут в другое мрачное помещение, и промедление тянет и без того напряжённые нервы. Догадываюсь, что будет дальше, — допрос и бессмысленное насилие, ведь я всё равно не сдам им своих товарищей. Пусть мучают меня, сколько угодно. Я — не последняя искра.
Хотя им удаётся меня удивить:
В допросной я вижу его.
Вот так честь!
Он стоит, заложив руки за спину, щеголяя армейской выправкой, столь идеальной, будто вместо костей и мышц в его теле стальной каркас. Чёрный китель с серебряной фурнитурой выглядит безупречно — ни одна пылинка не посмеет пристать к этой ткани, дабы не навлечь на себя его гнев. Но стоит ему повернуть ко мне профиль, я примечаю парочку седых прядей на висках и морщинки в уголках глаз, обличающие, что он всё-таки человек, как бы ни пытался заверить окружающих в своём богоподобии. Значит, и он стареет. Значит, и он когда-то умрёт.
Жаль, что я этого уже не застану.
Он делает знак солдатам, чтобы оставили нас. Он меня не боится, а жаль. Он не расценивает меня как угрозу. Меня убьют прежде, чем я успею закинуть цепь наручников ему на шею, но почему не попробовать?
Потому что это просто смешно.
— Ты можешь сэкономить нам обоим время и сразу всё рассказать, — говорит он низким вкрадчивым голосом. В этом голосе сквозит сила. Не знай я, кто предо мной, только по голосу поняла бы, что он — очень важный человек, обладающий властью и могуществом.
— И не подумаю, — отвечаю я, храбро вскинув голову.
— Чего и следовало ожидать… — будто задумчиво роняет он, — от такой, как ты.
— От такой, как я, — повторяю я нараспев.
— Кто тебе помогал?
— Кто мне помогал? — передразниваю я. — Никто не помогал. Я всё сделала сама.
Это, конечно, полная чушь, и нам обоим это прекрасно известно. Меня больше интригует, с чего вдруг сам Лидер снизошёл до презренной заговорщицы? Неужели у него нет других дел? Или он так измаялся в своём роскошном дворце, что лично допросить девицу, приговорённую к казни, — единственное доступное ему развлечение?
Как бы там ни было, я не намерена его развлекать.
— Винтовка, из которой ты стреляла, заводская, а не самопальная, — со знанием дела произносит он, — но ты закреплена за цехом автомехаников и не имеешь доступа к оружию. Получается, кто-то обеспечил тебя списанным экземпляром. Кто? Мы всё равно выйдем на этого человека.
— Я украла её, — заверяю я. — Проникла на склад и…
— Неправильный ответ, — в голосе Лидера прорезаются стальные нотки, из чего я делаю вывод, что мне удалось вывести его из равновесия.
— Всё именно так и было, — говорю я.
— Сегодня ты умрёшь, — припечатывает он. — Но существует и другой вариант: ты назовёшь пару имён, и, быть может, я поспособствую тому, чтобы смягчить приговор.
— Смягчить приговор… — повторяю я. — Что это подразумевает? Пожизненный срок или работу в угольных шахтах? Здорово, конечно, но, спасибо, не стоит. Мне всё равно нечего рассказать. Я действовала одна…
Отчасти это всё-таки правда. Пабло помог мне раздобыть винтовку, сразу обозначив, что на этом его участие «в деле» заканчивается. В отличие от меня, он не планировал подставлять голову под удар. Возможно, в ином случае всё закончилось бы иначе. Пабло, как и все граждане нашего прекрасного Отечества, проходил военную подготовку и был обучен стрельбе. Я — нет. С винтовкой в комплекте шёл только один патрон. Потренируйся я заранее — не промазала бы.
Лидер приближается ко мне и встаёт подле, глядя сверху вниз. Его глаза чёрные и блестящие, словно камни на дне реки. Выражение взгляда трудно понять — не то снисхождение, не то отвращение.
С последним я, пожалуй, ошиблась — его пальцы ложатся на мою щёку, ведут от скулы до подбородка и стискивают его, вынуждая меня поднять голову.
— Твой сообщник тебя сдал, — говорит Лидер, внимательно разглядывая моё лицо, — он предупредил нас о покушении.
— Не может быть, — слабо возражаю я. — Почему же меня не арестовали раньше? Если бы я…
Мне не хватает смелости сказать это вслух, потому я произношу про себя:
«…если бы я не промазала?»
— Это слишком скучно, — многозначительно роняет лидер. — Мы хотели посмотреть, как поведут себя остальные. Пойдёт ли кто-то с тобой. Найдётся ли ещё один самоубийца, кроме тебя.
— В этом не сомневайтесь! — пылко бросаю я. — Я не одна! Придут другие, и однажды кто-нибудь доведёт дело до конца! Мы будем свободны!
— Бла-бла-бла, — со скучающим видом тянет Лидер. — Конечно-конечно. Есть что-то трогательное в твоей наивной вере, но у меня нет времени слушать пустые разглагольствования.
Я не успеваю придумать остроумный ответ, достойный девушки, попытавшейся изменить мир.
Он достаёт пистолет, прижимает дуло к моему подбородку и спускает курок.
Я умираю, но это — только начало.
1.1.
Всё начинается с того, что меня отрывают от работы в цеху, чтобы отвести к бригадиру. Это крупный мужик с красной физиономией и обильно потеющей плешивой головой. Потеет не только голова, но и вся его тучная туша. В его коморке воняет так, что накатывает тошнота. Я автоматически прикрываю рот и нос ладонью, плевав на любые приличия.
Мне не хочется попрощаться с утренним пайком.
На столе перед бригадиром лежит моё личное дело, а поверх него какая-то бумажка с вензелями и закорючками. Я пытаюсь рассмотреть, что там написано, но не умею читать вверх тормашками. Пресекая этот порыв, бригадир стискивает лист в неуклюжих коротких пальцах.
— Мои поздравления, — провозглашает он, — твою заявку одобрили.
— Не может быть, — рассеянно говорю я.
Он суёт бумажку в личное дело, складывает руки на столе и испытующе взирает на меня. Его взгляд такой навязчивый, что я, кажется, могу почувствовать его в местах, где он касается моей кожи. Бригадир обшаривает меня от макушки до пояса — нижняя часть тела, к счастью, скрыта столом. Сейчас он, не иначе, пытается на глаз определить размер моей груди и представить, как она выглядит под серым рабочим комбинезоном, плотная ткань которого оставляет обширный простор для фантазии.
— Нда… — заключает бригадир, как следует меня изучив, — и почему только тебя выбрали, вроде как, ничего примечательного.
— Ну, спасибо, — бормочу я без тени благодарности, хоть и сама не знаю, почему.
— Наверное, глаза, — вслух размышляет он. — Всё дело в них.
— Да, наверное, — соглашаюсь я.
Мне прекрасно известно, что значится в моём личном деле: Миранда Гомес, двадцать один год, семьи нет, родных нет, профессия — механик, прикреплена к цеху сборки деталей на одном из бесчисленных огромных заводов, что производят машины. Машины для военной машины. В сухом остатке — я и сама винтик в гигантском, хорошо отлаженном механизме, слишком крошечный, чтобы оценить масштаб всего этого в перспективе.
Так что я понимаю недоумение бригадира из-за перспектив, с какой-то стати внезапно открывшихся незначительной мне.
Впрочем, перечисляя свои базовые характеристики, я не упомянула о главном: я — женщина. А всякая женщина в нашем Отечестве имеет право принять участие в лотерее, чтобы послужить общему делу не только духом, но и телом.
— Что же… — заключает бригадир и встаёт, протягивая мне липкую от пота ладошку, — удачи, товарищ Гомес. Можешь идти собирать вещи.
Превозмогая свою брезгливость, я пожимаю его руку.
— Спасибо, — говорю я.
И иду собирать вещи, которых, в сущности, толком и нет. Они всё равно не понадобятся мне там, куда я направляюсь.
***
Автомобиль, блестящий, как огромный лакричный леденец, доставляет меня во двор внушительного здания с белыми колонами. Лестница устлана алым ковром, а возле дверей стоят две кадки с настоящими цветами. Я таращусь на всю эту роскошь, словно деревенская дурочка.
Слуга в костюме, поджидавший возле дверей, берёт мою лёгкую пустую сумку. Я следую за ним, продолжая озираться по сторонам: вокруг столько позолоты, что рябит в глазах. Комната, куда меня приводят, оказывается немного скромнее, но всё равно отличается от той, где я жила прежде, и выглядит, как спальня настоящей принцессы из сказки.
Размеры кровати под балдахином впечатляют воображение. На ней запросто могла бы разместиться вся наша бригада по сборке того непонятного дерьма, что мы собирали.
Ух!
— У вас полчаса, чтобы принять душ и привести себя в порядок, — инструктирует меня слуга. — После я приду за вами, чтобы отвести к остальным.
Остальные?
Я не совсем понимаю, как тут всё устроено, и недоумённо моргаю. Слуга не спешит пуститься в подробные объяснения. Должно быть, он всё расскажет потом.
Я послушно принимаю душ, восхищаясь красотой ванны со львиными лапами и обилием зеркал в золотых рамах, в которых моё бледное тело выглядит маленьким и ничтожным, словно дождевой червь. Я надеваю белую блузку, синюю юбку и туфли на низком каблуке, предназначенные для «особых случаев», таких как партийные праздники и дни рождения кого-то из верхушки. С наибольшим размахом всегда отмечался день рождения Лидера. В честь него нам давали выходной и двойной паёк.
Слуга удостаивает мои «старания» кислой мины. Пожалуй, в своих неказистых вещах я сама похожа на горничную, или как там называются эти женщины, что работают в богатых домах.
— Вам нужно переодеться, — говорит он, — и распустить волосы.
— Переодеться? — уточняю я. — Но…
— Платье в шкафу, — подсказывает слуга, глядя на меня, как на умственно отсталую. Я тушуюсь, не догадавшись заглянуть в шкаф.
Он терпеливо ждёт, пока я переоденусь в голубое шёлковое нечто с глубоким декольте и вышивкой. Я ненадолго подвисаю, трогая бисерные завитки цветочного узора. Наверное, это самое красивое платье из всех, что я когда-либо видела, но я думаю о тех руках, что создали этот шедевр. Без сомнения, это — ручная работа.
— Волосы, — ворчливо напоминает слуга.
Я разматываю пучок, и он удовлетворённо кивает.
Мы идём в просторную залу, где по кругу расставлены диваны, обтянутые синим бархатом. На диванах сидят девушки, примерно моего возраста, выряженные в платья, подобные моему, но других цветов. Я сажусь на пустое место рядом с девушкой в оранжевом. У неё карие, чуть раскосые глаза и чёрные волосы.
— Я — Люсия, — шёпотом говорит она. — Люсия Санчес, завод оптики.
— Миранда, — откликаюсь я. — Миранда Гомес, машинный завод. Что за оптику вы производили?
— Да кто нам скажет, — оранжевая Люсия улыбается. — Это не нашего ума дело.
— Верно, — соглашаюсь я. Я бы тоже не смогла ответить, попроси она рассказать о машинах.
Мне всё равно любопытно, и подмывает засыпать новую знакомую сотней вопросов. Что это за место? Чего от нас ждут? Почему она вообще на это решилась? Мне всё понятно с собой, но она…
Зачем она продалась в рабство?
В центр круга выходит темноволосая женщина в красном кимоно и внимательно осматривает собравшихся. Завидев её, девушки тут же смолкают.
— Добро пожаловать, милые дамы, — приветствует она. — Моё имя — Химена Мартин, и я буду вашим куратором на отборочном этапе. Каждая из вас удостоена огромной чести оказаться здесь, однако не советую вам расслабляться раньше времени. Лишь пятеро из вас получат приглашение во Дворец. Пятеро лучших.
«Ну, приехали», — мрачно думаю я.
А я-то была уверена, что бумага с вензелями, вся покрытая жирными следами от пальцев бригадира, — уже гарант того, что я добьюсь своего. Оказывается, всё не так просто.
Объективно я оцениваю свои шансы пройти отборочный этап как крайне скудные.
Кроме острого языка и образа мыслей, отличного от большинства, я ничем не примечательна. А подобные качества едва ли ценятся во Дворце, скорее наоборот. Наложнице не пристало молоть языком — острый он или нет, и, глядя правде в глаза, вовсе не обязательно думать.
От неё требуется нечто другое.
— Ты, синеглазая, — палец Химены указывает на меня, — пойдёшь со мной первой.
— У меня есть имя, — бормочу я, поднимаясь с места.
— Да кого это волнует, — со злым смешком парирует Химена. Вблизи я ощущаю, как головокружительно от неё пахнет — цветами и чем-то сладким.
Она берёт меня за подбородок и вертит лицо из стороны в сторону. Я сжимаюсь под её взглядом — куда более пристальным, чем тот, которого удостоил меня бригадир, узнав о приглашении. Его интерес был праздным, интерес Химены — сугубо профессиональный.
Должно быть, через её руки прошло немало таких, как я.
Она кивает, приказывая следовать за ней.
— Начнём с волос, — говорит она.
— А что с ними? — беспокоюсь я.
— Светлые лучше подойдут к твоим глазам, — отвечает она, — а пока расскажи, что ты умеешь.
— Ничего, — честно отвечаю я.
Она чуть сбавляет шаг и косится на меня через плечо.
— Тебе придётся научиться, — замечает Химена. Она вдруг делается задумчивой и склоняет голову к плечу. — Знаешь, что всегда отличало гетеру от обычной шлюхи?
— Не знаю, — сознаюсь я. — По правде… я без понятия, кто такие гетеры. Со шлюхами-то… мне в принципе всё ясно.
— Так называли наложниц в Древнем Риме, темнота, — поморщившись, говорит Химена. — Впрочем, откуда тебе это знать? Вот тебе первый урок, дорогуша: испокон веков существовали женщины, что служили мужчинам, но особенно ценились те, что не только доставляли удовольствие и радовали глаз, а имели ещё и другие дарования. Например, могли усладить слух игрой на музыкальном инструменте, поддержать беседу или исполнить танец. Лидеру по вкусу старина, так что и от своих женщин он требует чего-то подобного.
— Женщин… — тупо повторяю я. — И много их?
— В гареме на постоянной основе содержатся десять женщин, — говорит Химена. — Недавно одно место освободилось, так что из пяти подготовленных кандидаток, что мы предоставим ко Дворцу, Лидер выберет одну.
«Освободилось», — думаю я, поразившись тому, насколько буднично эта женщина говорит о смерти.
Без сомнения, Дворец можно покинуть только вперёд ногами.
Что случилось с этой несчастной?
Загадка полностью занимает мои мысли.
Вовсе не то, что мне предстоит пройти строжайший отбор, чтобы достичь своей цели.
1.2.
Место, где мы находимся, носит поэтичное название «Дом мотыльков», и всё в нём подчинено своим внутренним законам и правилам. Как и на заводе, мы живём по расписанию, впрочем, отличному от распорядка дня простых трудяг.
Нас поднимают с роскошных перин ранним утром, чтобы сопроводить в спортивный зал. Сначала разминка, потом упражнения на выносливость и бассейн. Всё это необходимо для того, чтобы сделать наши фигуры точёными, а тела гибкими и сильными. Мы почти что солдаты — солдаты фронта любовной войны, о чём здесь говорят без смущения.
После завтрак, как и все приёмы пищи, состоящий исключительно из полезных продуктов. Рацион сбалансирован и рассчитан персонально для каждой из нас. Лишняя сотня граммов — и ты не пройдёшь финальный отбор. За завтраком следуют уроки, общие для всех, — этикет, история и ораторское мастерство, а вот послеобеденное время отведено «факультативным» дисциплинам.
Люсия, с которой мы более-менее подружились, осваивает игру на фортепиано, а я выбрала себе восточные танцы. Не сказать что мне нравится соблазнительно крутить задом, но эти занятия предполагают исполнение номеров с веерами или саблей.
Конечно, саблю мне пока не дают.
В свободный час перед отбоем я выхожу в сад и практикуюсь со шваброй, стащенной из чулана. Её форма не совсем то, что нужно, но за неимением альтернативы годится.
Люсия выходит со мной — посмотреть и подышать свежим воздухом. В саду много настоящих цветов — и каждая из нас, не встречавшаяся с ними прежде, не может упустить возможности поглазеть на них, понюхать и потрогать.
Есть здесь и маленький фонтанчик с чистой синей водой. У него обычно толкаются другие девушки, но у нас с ними не сложилось приятельских отношений. Даже если отбросить в сторону то, что все мы — конкурентки, никто, кроме Люсии, не способен выносить мой специфический нрав. Вести себя тише я стараюсь лишь на уроках, и уж точно не собираюсь притворяться, когда в том нет нужды.
Древко швабры врезается в розовый куст, и Люсия стонет, изображая жалобный вздох невинно пострадавших цветов.
— Тебе стоит быть аккуратнее, — говорит она и принимается собирать осыпавшиеся лепестки в ладошку. — А то так нечаянно и Лидера зашибёшь…
Я проглатываю неуместный комментарий о том, что ничего не имею против. Глядя правде в глаза, именно это и является моей целью — прикончить ублюдка. Но как бы мне ни было приятно общество Люсии, я не могу ей доверять.
Я никому не могу доверять.
— Химена сказала, что некоторые мужчины любят, когда их бьют, — заявляю я.
Химена ведёт у нас особенный курс, касающийся всего, что связано с сексом.
Большинство девушек на нём умирает со стыда, заливается краской и силится сползти под парту, но меня трудно смутить. Я слушаю с любопытством. Раньше нам говорили, что секса вообще не существует. Никто из нас не знает своих родителей, но откуда-то же мы появились? Значит, какие-то граждане всё-таки совершили возвратно-поступательные движения, чтобы сделать новых граждан нашего Отечества.
Быть может, если есть завод по производству машин, то существует и завод по производству людей, где вместо масла текут реки спермы и так воняет потом, что не продохнуть?
Не уверена, что хотела бы получить подтверждение этой теории.
— Ну… вряд ли Лидер такой, — после долгой паузы говорит Люсия. — Из тех мужчин.
— Почему нет? — откликаюсь я. — Допустим, он весь такой тёмный властелин, но и сам не прочь, чтобы над ним…
Я умолкаю, пытаясь припомнить слово, использованное Химена во время лекции.
— Доминировали, — подсказывает Люсия. — Нет. Наверное, нет.
— А зачем тогда нам об этом рассказывать? — резонно замечаю я, вновь занося швабру над головой.
Древко со свистом режет воздух, а из моего пучка выбиваются белые пряди. Волосы до сих пор пахнут странно и стали жёсткими на ощупь. Химена утешила меня тем, что это пройдёт, нужно только втирать в них специальные масла и смеси.
А ещё она добавила с плотоядной улыбкой, что мне надо хорошо постараться, ибо никому не захочется накручивать на кулак какую-то паклю.
Миленько.
— Просто так, — пытается увильнуть Люсия, и её щёки заливает очаровательный румянец. Она спешит перевести тему: — Как ты думаешь, какой он?
— Кто? — уточняю я, хотя прекрасно знаю ответ.
Мои упражнения с палкой привлекают внимание девиц, что отдыхают у фонтана, хотя не стоит исключать, что они просто подслушивали наш разговор и заинтересовались. Я подмечаю, что их болтовня стихла, а взгляды прикованы к швабре в моих руках.
— Лидер, — понизив голос, говорит Люсия.
— Понятия не имею, — откликаюсь я, но всё-таки спрашиваю: — А ты?
— Ну… красивый точно, — смущённо говорит она. — Он как-то приезжал к нам на завод, я видела его издалека… И молодой. Но что он за человек?
— Почему ты подала заявление? — вырывается у меня. Мне не нравится предположение, зародившееся от её слов.
Уж не влюбилась ли она в этого подонка с первого взгляда?
Люсия закусывает губу.
— Моя сестра поступила сюда, — с запинкой отвечает она. — Назад она не вернулась, так что, скорее всего, прошла дальше. Я хочу её увидеть.
— У тебя есть сестра? — изумляюсь я, проигнорировав остальное, не менее впечатляющее. — И родители?
— Родителей нет, но мы всегда были вдвоём, — говорит Люсия, — пока она не захотела попасть в гарем.
— А что станет с теми, кто не пройдёт конкурс? — принимаюсь я размышлять вслух.
На моей памяти никто не возвращался обратно на завод, по крайней мере, я никогда не слышала от кого-либо упоминаний о «Доме мотыльков». Наша жизнь была скучной и однообразной, несомненно, девушка, побывавшая здесь, стала бы настоящей сенсацией со своими историями о неудачной попытке пройти отбор. Коллеги замучили бы её просьбами пересказывать всё это снова и снова.
— Люсия, — зову я.
— Я не знаю, Миранда, — откликается она и быстро уходит.
Следом постепенно рассасывается и кучка девушек возле фонтана. Я прячу швабру обратно в кусты и иду к дому, чтобы не опоздать в комнату до отбоя.
По неизвестной причине разговор оставляет неприятное послевкусие. Вся эта красота вокруг — и цветы, и роскошные интерьеры дома, внушает не радость, а скорее неясное беспокойство.
Мне кажется, что обратной дороги нет. Возможно, девушки, не прошедшие отборочный этап, покоятся где-то здесь — под кустами в саду.
А значит, я обязана выиграть конкурс любой ценой.
Я доберусь до него.
Я уничтожу чудовище, что выстроило этот фальшивый мирок.
2.1.
Будильником нам служит благозвучная мелодия: словно кто-то перебирает струны арфы.
И знаете, что самое удивительное?
Я никогда в своей грёбаной жизни в глаза не видела арфу, но откуда-то знаю, что она звучит именно так. Это касается не только архаичного музыкального инструмента, но и массы других вещей, что кажутся очевидными на первый взгляд, но при детальном рассмотрении наводят на подозрения. Я знаю много того, чего просто не могу знать, также и с остальными. У Люсии была сестра Альба – это неоспоримая истина, которая не вызывает сомнений у моей новой подруги, но она не способна объяснить, почему считала ту девушку с той же фамилией своей сестрой, если у них не было ни семьи, ни общих детских воспоминаний.