Правосудие Темного мира или Ван Хельсинг из Саратова 2

Правосудие Темного мира или Ван Хельсинг из Саратова

2

Дорогие читатели!

Представляю Вашему вниманию вторую книгу цикла

«Правосудие Темного мира»

Николай Палачёв не выбирал эту судьбу. Случайное прикосновение обернулось провалом в ночную Трансильванию, где балом правят вампиры, а мертвецы становятся друзьями. Он снова — Ник Палач, правосудие Тёмного мира.

Вернется ли Николай домой, в родной Саратов?

Или Тёмный мир будет цепляться клешнями за своего судью?

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:

18+ Содержится ненормативная лексика, откровенные сексуальные сцены, употребления алкоголя и табака. Если это противоречит вашим принципам — пожалуйста, пропустите данную книгу.

Вас ждут:

• Попаданец с черным юмором и тягой к выпивке;

• Трансильвания, где обитают вампиры, а зомби становятся друзьями;

• Судья Темного мира, который мечтает только об одном — вернуться в родной Саратов и найти свою любовь.

-1-

Со дня моего возвращения из Трансильвании прошел год.

Целый год в родном Саратове. Для бизнеса он оказался невероятно плодотворным, а вот для моего позвоночника — приговором с отсрочкой исполнения. Мы с пацанами отработали все заказы подчистую: сварили забор с индивидуальной ковкой для местного депутата (теперь у него самая красивая ограда в элитном поселке). Клиенты стояли в очередь, записываясь за месяц вперед.

Я работал до кровавых мозолей, вытравливая воспоминания о другом мире и глухую, тянущую тоску по испанцу. Личная жизнь в этой суете прошла мимо, даже не обернувшись. Махнула неудачнику ручкой на прощание, показала средний палец и прогарцевала к горизонту искать кого-нибудь без грыж и радикулита.

В прошлом месяце мне стукнуло сорок. Прямо так, от души долбануло обухом по спине. Поясницу прострелило слева направо, да так, словно через нее переехал груженый КамАЗ, который забыл вовремя затормозить. Хруст стоял такой, что Витек пугался тормозить на светофорах, думая, что это хрустит коробка передач.

— Старость пришла, Колян? — угорал друг, пока возил меня на курс ЛФК.

Я скрипел зубами на кушетке физиотерапевта и думал: «Ничего, тощий. До тебя эта старость тоже доберется. Обещаю. Я тебе ее передам воздушно-капельным путем прямо со своей кушетки».

Сердце я наблюдал у кардиолога регулярно — спасибо маме за привычку следить за здоровьем. Остальные запчасти организма тоже пытались снова загнать меня в районную поликлинику. Но я держался стоически: жрал витамины горстями, почти не бухал (ну ладно, только по пятницам) и старался спать на твердом.

Первые месяцы я жил у мамы в её хрущевке. Квартира небольшая, теплая и уютная. Как она сама. Каждое утро уплетал её фирменные блинчики с сиропом за обе щеки, ходил в ближайшую подвальную качалку и без устали приглашал прекрасную Дарью на свидания. Делал всё по правилам пикапа. Аккуратно, без напряга: цветы-конфеты, дверь машины придержать. Джентльмен года, блин. Номинация «Самый вежливый облом».

Мама подтрунивала над моими потугами, но надежды на внуков не теряла. Сначала Даша морозилась сама, потом начала морозить меня под различными предлогами. А после двух недель моих настойчивых звонков выдала:

— Коль, ты меня извини, что сразу не сказала… — Долгая пауза в динамике заставила меня напрячься. В трубке послышался чей-то мужской смех на фоне. — Я замуж выхожу.

И просто повесила трубку.

А я, сука, повесил всё остальное. В груди неприятно екнуло, как будто кто-то проверил заземление моей грудной клетки. Заебись расклад. Вот так обрубаются мечты о праведной жизни. Хотел вступить в клуб женатых, примерить кольцо на палец, купить паркетник в кредит. И тут — мимо кассы.

Мама кормила меня еще месяц. Утешала как могла, подкладывая самые румяные куски пирога. Я же в ответ просто крепко обнимал её со всей своей сыновьей любовью и радовался одному факту: я дома. Живой и относительно целый. Ну, если не считать поясницу, которая теперь живет отдельной жизнью.

Как-то воскресным утром, тяжело вздохнув возле плиты, мамуля повернулась ко мне и завела странный разговор. На её родном лице залегли тени прошлого. Мама всегда была сильной, прочно стояла двумя ногами в этой суровой реальности. Выжила в девяностые, подняла меня одна. Она никогда не плакала и не сожалела. И мне не позволяла.

— Коленька, сына… — Я навострил уши, как наш старый кот Барсик на шорох пакета с кормом. — На днях мне позвонила тетя Света. Ты, наверное, не помнишь ее.

Я сделал неопределенный жест плечом и залил горячий кофе себе в глотку, пытаясь проснуться.

— Она бывшая жена дяди Вити. В общем, там долгая история. Приглашает приехать в гости. Говорит, поговорить хочет. С сыном познакомить.

Я поперхнулся. Горячий напиток темной кляксой расплылся по белой футболке, перекрашивая логотип рок-группы во что-то подозрительно биологическое. Блядь.

Вскочив, я схватился за бумажные полотенца. Стал лихорадочно затирать пятно, которое паутиной расползалось всё шире, впитываясь в хлопок. Мама что-то объясняла про питерские пробки, а я мычал в ответ, методично жамкая ткань и мысленно прощаясь с любимой майкой.

Как оказалось, у меня есть двоюродный брат. Илья Палачев. Живет в Питере и знать не знает, что я существую. Сказать, что я обрадовался или огорчился — ничего не сказать. В груди было пусто и гулко, как в пустой цистерне. Но дядю Витю я бы повидал. Он младший брат моего отца. А бати мне не хватало. Иногда, одинокими ночами, его нехватка давила бетонной плитой прямо на легкие.

Я сидел на кухне, глядя на свою окончательно испорченную футболку, и слушал мамины планы. Она уже решила ехать поездом, купила нижнюю полку в купе. Но там, за её стальной броней, глубоко внутри, я знал — она скорбит. Просто делает вид, что едет знакомиться с племянником.

Тридцать лет назад, в пятницу, отец пообещал сводить меня в кино. Сказал, что купил билеты на субботний сеанс. Шепнул на ухо, что втайне от мамы мы объедимся шавермой и шлифанем всё эклерами из кулинарии. И я, мелкий, ждал этого дня, словно поездки в Диснейленд.

Наступила суббота тысяча девятьсот девяносто шестого года. Однако совершенно не та, о которой я грезил десятилетним пацаном. Утром следователь убойного отдела Калининского района позвонил и сухо оповестил: Палачев Сергей Михайлович мертв. Застрелен при разборках.

На этом мое детство закончилось. Вместе с запахом его сигарет и обещанным походом в кинотеатр «Победа».

-2-

Мама уехала ночным поездом, наказав строго-настрого хорошо питаться и посещать врачей. Оставила адрес в Петербурге на вырванном листке из записной книжки, приписала даже станцию метро. Словно я не мог посмотреть это в интернете за полсекунды или спросить Алису.

Я помнил эту красную ветку, даже спустя тридцать лет. Адрес намертво въелся в подкорку: Кронштадтская улица, дом двадцать. Странно осознавать, что вся твоя жизнь — это просто попытка убежать от одного-единственного адреса. Там финишная черта моего детства перечеркнула старт со свистом пули.

Помнил только запах прокуренного кожаного сиденья такси и то, как мама судорожно заталкивала меня внутрь. Мы уезжали из Санкт-Петербурга в спешке, спасаясь… а следом за машиной тянулась абсолютная, звенящая пустота, которая навсегда выжгла во мне предохранители радости.

Я корчил из себя хорошего сына ровно пять минут. Давал обещания правильно питаться, спать по восемь часов и пить только ряженку, сам же держал скрещенные пальцы за спиной. Вот такой я охуенный сынок. Маме откровенно вешаю лапшу на уши. Прости, Господи, если ты там есть. Но я физически больше не мог вести эту жизнь праведника безгрешного. Ходить, подпрыгивая от воздержания. Мне хотелось жареного мяса с кровью, ирландского виски и быстрых, ни к чему не обязывающих потрахушек на ночь. Хотя… первых двух пунктов было бы уже достаточно. А с третьим — ну, посмотрим, как карты лягут.

Полюбовавшись еще пару дней на обои в зеленый цветочек (мама упорно отказывалась делать ремонт), я как порядочный сын дожрал всё, что оставалось в холодильнике, включая позавчерашний борщ, и покатил к себе в серый лофт.

Моя студия находилась в презентабельном районе и была заточена чисто под мужика-холостяка с запущенной стадией эгоизма. Четырехэтажное здание встречало гладкостью мраморной облицовки, вышколенной бабкой-консьержкой и запахом дорогих лилий возле лифта. Лифты я игнорировал по старой привычке — зачем тратить время в тесной коробке ради двух пролетов? Это же готовые бесплатные кардиотренировки, а форму нужно держать. У нас тут семейный анамнез по сердечку, знаете ли.

Зато террасу свою я облизывал взглядом каждый день. Вид оттуда открывался знатный: прямо на панорамное окно соседнего элитного дома. Там жила милфа. Утренний моцион у нее заключался в том, чтобы пройтись голышом от душа к напольному зеркалу. Я же человек свободный, против утренней эстетики ничего против не имел. Глазел и радовался жизни.

Подумал, что пора посетить магазин. Протеина купить, пачку спагетти… и бинокль. Так, исключительно для резкости обзора округи. Только ради сохранения зрения. Чтобы не щуриться. И дрочить. Ну ладно, признаю — с эффектом полного присутствия.

Плюхнулся на синий велюровый диван. Включил плазму фоном и огляделся. Двадцать пять квадратных метров. Таких родных, которые видели меня разного. Бухого, бухого в говно, злого и снова бухого. По списку, в алфавитном порядке.

Но почему-то теперь, кидая взгляд на свой хай-тек интерьер, я невольно сравнивал его с комнатой в том треклятом замке. Мне внезапно дико не хватало волшебного шкафа, привычного пыльного балдахина над кроватью и возни испанца за окном. Мне не хватало того самого Темного мира, из которого я так мечтал выбраться тогда. Целый год назад. Видимо, стокгольмский синдром бывает не только к людям, но и к измерениям.

Весь этот год, в свободное от заказов время, я ковал различные виды холодного оружия. Пацаны в мастерской удивлялись, зачем мне эта груда железа и где я собрался реализовывать это добро. В Саратове вроде пока нет гильдии убийц, вакансии закрыты.

А я не собирался ничего продавать. Я собирал свою коллекцию. Коллекцию Ника Палача. Для моего реального мира города Саратова. Коллекция, из которой ни один меч или нож никогда не познает вкуса вампирской крови. Потому что вампиры — это миф. Голливудский блокбастер для прыщавых подростков.

Но там, в старых лесах Трансильвании, где утром ярко светило солнце, а ночи… Ночи были холодные, сырые и полные животного страха для жителей деревень. Ночи, где тьма пыталась диктовать свои условия, но каждый раз натыкалась на арбалетный болт Палача. Ночи, по которым я реально, чертовски скучал.

Пиздец какой-то в башке творится больше двенадцати месяцев. Нормальные люди скучают по морю, а я — по сырому средневековью.

Уснул незаметно для себя прямо в одежде и провалился в то время, когда гонял на странной машине из серебряных стоек, разгоняя туман светом фар. Проснулся от собственного тяжелого дыхания. Пот струился по спине, футболка прилипла к лопаткам, сердце пыталось пробить ребра и сбежать через окно.

Нет, Николай Сергеевич, так дело не пойдет. Пора бы наведаться к психиатру. Пусть пропишет что-нибудь забористое, нейролептики какие-нибудь. Чтобы ходилось по миру словно в розовых очках. Весело, беззаботно и желательно молча.

Главное, чтобы рецепт выписали до конца недели, иначе придется дальше варить заборы и высматривать голую соседку. Тоже терапия, конечно, но менее эффективная.

-3-

Мама позвонила с утра. Каким-то тихим, глухим голосом сообщила, что ее встретили прямо на Московском вокзале. Поселили в квартире с видом на Финский залив. Что всё у неё хорошо.

Но судя по этому севшему голосу — не очень. Примерно, как «хорошо» чувствует себя кот, которого только что окунули в ванну. Я не стал включать инквизитора, дал ей выговориться и скрыть то, о чем она пока не была готова говорить.

— Коля, ты же за рулем! Я тебя отвлекаю! — неожиданно после десяти минут одностороннего монолога воскликнула мама. В динамике раздался звук, похожий на тот, когда в раскаленную сковородку с маслом попадает капля воды.

— Мама… мам… — шипение динамика усилилось, перекрывая её слова. — Я перезвоню. Люблю. Рад, что доехала без приключений.

Сбросил вызов. Вытащил наушник из уха. Посмотрел на часы. Через час прием психолога.

Я очень надеялся записаться к какой-нибудь приветливой докторше с мягким голосом и глубоким декольте, но регистратура сухо оповестила: врач Панов Степан Семенович, запись только на завтра, в одиннадцать часов.

Ну, Панов так Панов. Главное — в дурку не загреметь с пожизненным клеймом «шизофрения». Нужно как-то аккуратно его обработать, чтобы подумал, что я просто переиграл в страшилки или начитался Ведьмака.

Заебись план. Уровень гениальности — Бог аргументов.

Хмыкнув своей гениальной идее, я утопил педаль газа в пол. Мой черный Outlander примчал меня к рыжему кирпичному зданию городской поликлиники имени великого Ломоносова.

Вот кто, блядь, явно херней не страдал. Работал при императрице, да жизни радовался. Красава, мужик. Уважаю. Не то что нынешние — сидят бумажки перебирают.

Я вышел из тачки, пикнул сигнализацией. Ключи убрал в карман джинсов. Знаков, запрещающих остановку, нет. Отлично. А то эвакуаторщики нынче быстрее пули работают, особенно если машина стоит дороже их годовой зарплаты.

Собрал всю дрожь и мандраж в железный кулак (руки все равно тряслись) и потопал к центральной двери.

Через пять минут женщина с улыбкой голодной ехидны распечатала направление.

— Двадцать пятый кабинет, по коридору направо, — прохрипела она и криво оскалилась вставной челюстью. — Бахилы не забудьте!

— Спасибо, дорогуша, — я подмигнул немолодой богине регистратуры. Её рыжая химзавивка подпрыгнула от радости. Еще бы, такой видный мужик и больной. Чистая находка для таких, как она — строить сильный пол в очередь по линейке и ругать за бахилы.

Сел в коридоре, с надеждой глядя на табличку кабинета. Там золотыми советскими буквами виднелась надпись: «Врач высшей категории Панов С.С.». Ниже шли часы приема и прочая бюрократическая лабуда про график проветривания помещений. Интересно, они реально думают, что сквозняк вылечит душу?

На соседнее сиденье плюхнулась подозрительно знакомая старушка.

— У тебя во сколько, милок?

Та-а-ак... Милок. Это слово заставило ржавые шестеренки в мозгу со скрежетом провернуться. Год назад, на приеме у кардиолога, такая же сухонькая бабулька спрашивала практически об этом же. Я словно оказался в прошлом. Дежавю ударило под дых, выбивая остатки кислорода.

Я соскочил со стула, как ошпаренный, и во все глаза уставился на бабульку.

А у нее-то какие могут быть проблемы с нервами? Она выглядит спокойнее гранитного памятника Ленину. Явно пришла не справку для бассейна просить.

— На одиннадцать, — вырвалось из моей груди само собой, низким басом.

Плечи напряглись до боли, тело застыло, словно в прыжке перед ударом. Сердце пропустило пару холостых, дыхание сперло. Паническая атака? Здесь? Серьезно? Доктора сейчас прибегут колоть мне галоперидол прямо через штаны.

Стоп, Палачев. Спокойно. Дыши носом. Ты в своей реальности. Это просто пенсионерка. Просто бабушка. Бабуля-Ягуля местного разлива.

Бабулька глянула на меня снизу-вверх. Дернулась, словно её сквозняком покатило в сторону. Сухонькие пальцы разжались, трость с костяным набалдашником упала на линолеум с глухим стуком.

Мое тело сработало быстрее мозга. Он у меня всегда чуток отставал от рефлексов. Обидно, ведь говорят, это даже не лечится. Видимо, бракованная прошивка досталась.

Я согнулся пополам одним плавным движением. Поднял металлическую трость и протянул хозяйке. Та, благодарно кивнув, протянула руку…

Мгновение — ожог на пальцах. Не физический. Ментальный. Ледяной огонь Трансильвании. Запах листвы и старой могильной земли.

Одно прикосновение, и меня повело так, что вестибулярный аппарат сдался и написал заявление об увольнении. Мир перевернулся с ног на голову.

Я летел, как Алиса, в кроличью нору. Только вместо банки с надписью: «Выпей меня» внизу торчали острые колья реальности. Летел сквозь темноту, и в голове вертелось одно: «Ну, здравствуй, заморская ебанина. Я на подлете. Надеюсь, тапочки с зайчиками брать не надо?»

Удар о землю оказался на удивление мягким. Я приземлился на четвереньки прямо посреди каменного зала. В нос тут же ударил густой запах сырости, чадящих свечей и затхлости.

Твою мать. Опять какая-то древность. И почему я никогда не попадаю в гости в нормальной одежде?

-4-

Перед моим ошалевшим взором явились носки простых тряпичных туфель. Затертых до дыр от долгой носки и маленьких — явно бабских. Размер тридцать пятый, не больше. Я бы в таких даже на картошку не пошел.

— Господин Палач, господин Палач! — голос молодой, взволнованный, звенящий как стекло, по которому ударили ножом.

Я оторвал взгляд от созерцания чужого гардероба и поднял голову.

«Ауф», — сказал бы Арамчик из магазина за углом. Я же выдал более банальное приветствие, которое вырвалось так, словно я наглотался строительного мусора:

— Ну нихуя себе…

— Что, простите? — Девушка лет двадцати наклонилась ниже, пытаясь помочь скрюченному телу встать.

Ее длинные светлые волосы мазнули мне по щеке. Дыхание сперло. Член отреагировал мгновенно, уперся в ткань штанов. Благо на мне был этот дебильный костюм Ван Хельсинга — полы тяжелого плаща скрыли непотребства предательского организма. Хотя под таким освещением мой бугор мог сойти за неудачно спрятанный кинжал.

Невысокая, метр шестьдесят максимум, незнакомка пыталась поднять огромное тело Палача. Ее голубые глаза расширились от натуги, пухлые розовые губы приоткрылись, обнажая полоску белых зубов. Блядь. Как же она хороша. Если выживу — женюсь.

Ее гибкое тело с тонкими, но сильными руками попыталось обвить мой торс. Девушка тянула меня вверх, пыхтя, но ей, естественно, не хватало массы, чтобы сдвинуть такую махину с места. Это все равно что муравей пытается тащить домой батон хлеба целиком.

Через пару минут бесполезной возни она отступила. Отошла в сторону, и я наконец-то смог вздохнуть полной грудью, уловив удаляющийся аромат луговых трав. Дезодорант для растления праведников. Работает безотказно.

Оттолкнулся от пола и сел на задницу прямо там, где приземлился. Огляделся вокруг. Место было мне категорически не знакомо, но мозг тут же подкинул ассоциацию. Католическая церковь в Праге, куда я заходил однажды переждать дождь. Тот же удушливый запах воска, горелого дерева и дешевого ладана, которым пытаются перебить вонь гниющих углов. Только здесь эта химия была концентрированной. Кислой. Прямо «Лаванда» вперемешку с помоями.

Готический свод давил на макушку так, что шейные позвонки заныли. Хотелось втянуть голову в плечи и стать черепахой. Ребра арок уходили в абсолютную темноту. Ни одной лампочки Ильича, только чадящие факелы в ржавых кольцах. Свет от них дерганый, больной, он выхватывал из мрака то, чему лучше оставаться в тени. Например, пыль или лица этих стариков.

Архитектура один в один средневековая: стрельчатые окна, витражи... Только стекла были не цветными. Тонкие пластины слюды или мутного кварца едва пропускали солнечный свет.

Напротив стояли ряды дубовых скамей. Как в зале суда. Только вместо присяжных на них сидели неподвижные фигуры в черных балахонах. Статуи?!

Одна из фигур медленно повернула голову в мою сторону. Под капюшоном — серое, изрезанное морщинами лицо старика. Человек — это уже радовало. Надеюсь, экзорциста вызывать не придется, просто давление померяем и разойдемся.

Я решил, что пора вставать на ноги. Колени хрустнули громче, чем суставы Терминатора. Блядь.

Девушка принесла мне медную чашу с водой. Руки у нее дрожали. То ли от тяжести металла, то ли от восторга от моей скромной персоны. Я промочил пересохшее горло и приготовился слушать брифинг. Явно народ здесь не просто так собрался. Не похоже на клуб анонимных любителей готики.

Только все молчали. Три мумии смотрели на меня в ожидании чего-то. Чего именно — хер его знает. Может, автографа?

Наконец одна из фигур поднялась. Самый нетерпеливый старик из троицы. Он обратился ко мне сразу всеми связками своего скрипучего горла:

— Никола Палач! Ты принимаешь на себя данную миссию?

Старый пердун прошелся голосом по моим оголенным нервам, как наждаком. Я слегка наклонил голову вбок, пытаясь уловить суть контракта, прежде чем соглашаться на лютую хрень. В прошлый раз начало было хуевое.

Старикан видел, что я в замешательстве. Устало вздохнул — звук напоминал шелест старых газет — и продолжил:

— Ты и Аника отправитесь в Трансильванию. У каждого из вас своя задача.

Повторил он для тупого меня. Я же упорно продолжал молчать. Ждал мелкий шрифт внизу страницы.

Два других пенсионера синхронно встали, вскинув руки к потолку. Ебать-колотить, святые отцы, тормозните. Я пытаюсь понять логистику поездки. Билеты туда-обратно входят в соцпакет?

Аника восприняла это как команду. Она рухнула на колени и дернула меня за полы плаща вниз, всем своим видом показывая необходимые телодвижения. Молитва, блядь. Или присяга верности. Хорошо хоть лбом об пол биться не заставили.

Я заколебался анализировать правила игры. Рухнул на колени рядом с ней и закатил глаза в высоченный потолок, ожидая конца света. Тот блестел, словно промасленный.

Двадцать ебаных минут я тер колени о сырой ледяной камень и слушал наставления инквизиторов Обители. Слушал и охуевал в реальном времени.

Если я правильно понял таймлайн, а я очень надеюсь, что мои часы еще идут вперед, Ник Палач сейчас находился примерно за сто лет до событий, которые случились со мной в Трансильвании. Молодой, не особо опытный двадцатилетний юнец со стальными яйцами и полным отсутствием инстинкта самосохранения.

А Владислав, который сдох еще год назад от моих арбалетных стрел, не просто жив. Этот упырь активно формирует Гнездо в лесах, на севере государства. Набирает рекрутов без разбора: хватает и добровольцев, мечтающих о вечной жизни, и случайных прохожих, которым просто не повезло оказаться у него на пути. Короче, строит свою секту сетевого, сука, маркетинга.

А три деда из Обители нашли того, кто должен остановить нечисть. Карающей дланью судьбы снова назначили меня — Николая Палачева из города Саратова. Обычного мужика, который вообще потерялся во времени и молча охреневал от того, что ему поведали эти некогда боевые пенсионеры.

Мда… То ли плакать, то ли смеяться. То ли попросить у барышни номер телефона, пока нас всех тут не покрошили.

-5-

Молитва закончилась хрипом и последующим кашлем. Праотцы подошли вплотную, дыхнули могильным холодом прямо в лицо и сунули мне в ладонь ледяной булыжник. Обсудили что-то без слов, сплотились вокруг меня глухим кольцом, а потом мои руки полыхнули густым синим светом.

Внутри всё пошло по одному месту.

Тёмная вязь поползла по венам к глазам — вспышка выжгла сетчатку, заставив зажмуриться.

Из этого первобытного угара я вынес две новости.

Первая: старики вбили в меня столько дури, что кости гудели, как перетянутая басовая струна. Ещё чуть-чуть, и позвонки выстрелят наружу салютом.

Вторая: Аника застыла в двух шагах, зажимая рот ладонями. Глаза по пять копеек: мечутся от ужаса к слепому обожанию.

Боится она, конечно, не меня. Она боится того, кем я стал. Бог из плоти, который вот-вот взорвется от переполняющей силы.

Она смотрит на меня снизу-вверх, боясь лишний раз выдохнуть.

До меня дошло наконец. Причина страха ее проста: я больше не могу играть в праведника. Старики залили мне в вены такую дичь, что физика плачет. Сказки стали былью. И эта сила хочет выхода. Конкретно через нее. Здесь и сейчас, прямо на грязных плитах пола.

Она увидела мою эрекцию и спрятала лицо в ладонях.

Мысленно я уже стаскиваю с неё это дурацкое платье, под которым выступают острые ключицы. Штаны сигнализируют о готовности к труду и обороне.