От судьбы не уйдешь

© Рита Тлиф, 2026

ISBN 978-5-0069-3528-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Привет, Джиллиана! Ты сегодня, как обычно, до пяти?

Голос Джека в трубке звучал чуть глубже обычного, будто он уже держал в голове то, что собирался сказать.

– Да, а что? – она прижала телефон к уху, стараясь не уронить пачку новых ценников, которые только что принесла с почты.

– Давай встретимся в семь в нашем кафе. У меня к тебе серьезный разговор.

Тишина на другом конце провода вдруг стала густой, ощутимой. «Серьезный разговор» – эти слова мягко приземлились в самое солнечное сплетение, и там что-то едва заметно дрогнуло.

– Хорошо, – ответила она, и голос прозвучал как-то слишком ровно, слишком спокойно, будто не её.

– Ну, тогда до семи?

– До семи…

Она положила телефон на старую деревянную стойку кассы. На её полированной поверхности замерцал бледный осенний луч, пробившийся сквозь высокое окно. Их кафе. Море, запах жареных мидий и его смех, который всегда перекрывал шум прибоя.

Глава 1

Полдень в «Кругозоре» был особенным временем. Солнечный свет, преломившись в витрине, рассеивался в воздухе золотистой пылью, которая медленно кружила над рядами книжных корешков. Джиллиана стояла за прилавком, механически раскладывая новые поступления, но пальцы будто сами запоминали текстуру обложек – шершавую, глянцевую, прохладную кожаную. Сегодняшний тихий гул магазина был ей музыкой: лёгкий скрип половиц под шагами редких посетителей, шуршание страниц, сдержанный перезвон колокольчика над дверью. Кассовый аппарат, доставшийся ей от родителей, щёлкал с благодушной регулярностью. Хороший день. Не рекордный, но ровный, тёплый, как этот осенний свет. И этот звонок… Голос Джека вклинился в эту гармонию, как сладкий диссонанс, от которого сердце сделало не один, а два быстрых, лишних удара. Её Джек. Хотя нет, не её. Но от этой мысли она уже научилась аккуратно отводить внутренний взгляд.

Они познакомились полгода назад, в похожий солнечный день. Джек Дэниэлс вошёл не как обычный покупатель – не стал бродить меж стеллажей, смущённо разглядывая корешки. Он остановился у входа, и его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по полкам, по ней, по старой карте мира над кассой, и нашёл то, что искал. Ему нужна была литература по юриспруденции. На единственной полке, посвящённой праву, пылился солидный том в тёмно-синем переплёте. Джиллиана, протирая его корешок тряпкой, слышала, как его шаги приближаются – чёткие, уверенные. Не шаги мечтателя, затерявшегося в лабиринте фантазий, а шаги человека, который привык находить.

– «Комментарий к гражданскому кодексу», – сказал он, и его голос прозвучал в тишине магазина как низкая нота контрабаса. – У вас есть?

В свои тридцать два он уже был одним из самых сильных адвокатов города, о чём она позже узнала из местной газеты. Но тогда, передавая ему тяжёлую книгу, она поймала себя на мысли, что её польстило не его положение. Ей польстило, что этот человек, чья жизнь, вероятно, была расписана по минутам, нашёл время зайти именно в её маленькое царство запаха бумаги и чернил. Его пальцы, взявшие книгу, были длинными, с аккуратными ногтями, но на костяшках правой руки белел едва заметный шрам. Рука воина, подумала она тогда. И с этой мысли всё и началось.

В тот же вечер он пригласил её на свидание. Кафе на берегу моря было не самым пафосным в городе, но в нём пахло солью, свежесваренным кофе и свободой. Море в тот вечер было спокойным, свинцово-гладким, и отблески фонарей на набережной растягивались на воде в золотые дорожки. Они говорили без умолку, и Джиллиане казалось, что слова, годами копившиеся где-то глубоко внутри, вдруг нашли выход. Джек рассказывал о своём стремительном и неудачном браке, о жене, которая однажды объявила, что уходит к «более зрелому мужчине». Он говорил об этом без горечи, скорее с лёгкой, усталой иронией, но в уголках его глаз затаилась тень, которую не могла развеять даже эта идеальная летняя ночь. Он отпустил её, сказав, что обратного пути не будет. И вот уже восемь лет жил в своей шикарной, но откровенно пустой квартире, где даже эхо, казалось, звучало громче, чем нужно.

А она рассказала ему о родителях. Слова «авиакатастрофа» вышли сухими, колючими, и она поспешно сделала глоток вина, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. Она рассказала о доме, который теперь был только её, о магазине, ставшем и крепостью, и клеткой, о машине, в салоне которой ещё пахло отцовским одеколоном, и о счёте в банке, который казался кровными деньгами. Боль от утраты, сказала она, уже не была острой. Она стала фоновым шумом души, тихим и постоянным, как шум моря за окном её спальни.

Она рассказала и о другой своей потере – о несбывшейся мечте. О том, как ещё в школе вырезала самые смелые репортажи из газет и клеила в толстую тетрадь. О факультете журналистики, где её хвалили за «острый взгляд и живой слог». О том, как она искала работу, а вакансии исчезали одна за другой, как мираж. И о том, как судьба, сначала пощекотавшая нервы возможностью устроиться в местную газету, затем нанесла сокрушительный удар, забрав родителей и навсегда приковав её к прилавку «Кругозора». Сэнди, милая девушка-студентка, которую она наняла, помогала, но два выходных в неделю Джиллиана всё равно стояла здесь сама, чувствуя, как стены магазина – эти стеллажи, набитые чужими историями, – медленно, но верно становятся стенами её собственной, ещё не написанной жизни.

Положив последнюю книгу на стойку, Джиллиана взглянула на часы. Без пятнадцати пять. До их кафе, до его «серьёзного разговора», оставалось чуть больше двух часов. И почему-то именно сейчас она впервые заметила, как густо и неподвижно лежит пыль на толстом томе Шекспира у неё над головой.

Глава 2

Пять месяцев их дружбы текли, как вода в ручье подо льдом – с виду спокойно, но с постоянным, невидимым течением в глубине. Они виделись почти каждый день: завтраки в крошечной пекарне рядом с судом, где слушал дела Джек, вечерние прогулки по набережной, когда ветер срывал с Джиллианы шарф и Джек ловил его на лету, долгие разговоры в их кафе. Они стали лучшими друзьями, доверяя друг другу мысли, которые боялись произнести вслух перед остальным миром. Но в этой близости была невидимая черта, и оба знали о ней. Джек, казалось, охранял её с профессиональной тщательностью адвоката. Джиллиана – с отчаянной осторожностью человека, который держит на ладони единственную хрупкую драгоценность.

И вот, в день его рождения, черта дрогнула.

Родители не смогли приехать. Выбор, который Джек озвучил ей по телефону, прозвучал как откровение: или коллеги с их бесконечными спорами о прецедентах и политике, или она. «С тобой мне легко, Джил, – сказал он, и в его голосе не было привычной ироничной нотки. – С тобой я могу просто молчать». Она согласилась, не думая. И только положив трубку, осознала: это первый раз. Он пригласил её в свою крепость.

Весь оставшийся день Джиллиана существовала в состоянии лёгкого, сюрреалистического помешательства. Руки сами находили дела: она переставляла книги в магазине, протирала уже сиявшие полки, трижды пересчитывала сдачу в кассе. Но мысли были там, в его неизвестной квартире. Она представляла себе всё: строгие интерьеры в духе журналов по архитектуре, холодильник, забитый полуфабрикатами холостяка, идеальный порядок, выдающий контроль. И тишину. Ту самую тишину, которую он упомянул. Она пугала и манила одновременно.

Выбор платья занял вечность. Чёрное – слишком траурно. Красное – вызов. Остановилась на тёмно-изумрудном шёлке, который родители подарили ей на выпускной. Он отливал глубинным блеском и приглушённо шелестел при каждом движении, напоминая ей о том вечере, когда всё будущее казалось бесконечным. Подарок – дорогое коллекционное издание «Моби Дика» в кожаном переплёте – она завернула в плотную бумагу цвета морской волны, и лента никак не хотела завязываться в ровный бант. Пальцы предательски дрожали.

Дорога к его дому была похожа на полёт сквозь туман. Она вела машину на автопилоте, не замечая знакомых поворотов. Её любимый джип, обычно такой надёжный и «свой», сегодня казался инопланетной капсулой, уносящей её в неизвестность. Она припарковалась, и несколько минут просто сидела, слушая, как тикает двигатель, остывая. Глубокий вдох не помог – воздух словно не дошёл до лёгких. Звонок она нажала одним холодным пальцем.

Дверь открылась мгновенно. Он стоял на пороге, и за его спиной струился тёплый свет и запах чего-то вкусного – не полуфабрикатов. Его улыбка была немного смущённой, новое выражение на этом обычно уверенном лице.

– Входи. Я как раз… – он сделал шаг назад, пропуская её.

Прихожая была не стерильно ровной, а жилой: на вешалке висел его знакомый плащ, на тумбе лежала пачка судебных документов, на полу стояли замшевые лоферы. Уютный хаос, который тронул её до глубины души. В гостиной царил полумрак – горели только свечи, десятки свечей, на столе, на камине, на книжных полках. Стол был накрыт на двоих: белая скатерть, настоящий фарфор, хрустальные бокалы, в которых играли отблески пламени. От этой немой, совершенной романтики у неё перехватило дыхание.

«Вот так он живёт, когда никто не видит? – пронеслось в голове. – Вот так могла бы выглядеть жизнь, будь я…» Мысль оборвалась, не смея оформиться. Она прикоснулась к спинке стула – дерево было гладким и тёплым.

– О чём ты так задумалась? – его голос прозвучал совсем рядом. Он подошёл неслышно.

– Да так, пустяки… – она отпрянула, чувствуя, как жар поднимается к щекам. – Просто… очень красиво.

– Мне хотелось, чтобы было красиво, – просто сказал он.

Он налил вино – не то, что обычно заказывали в кафе, а что-то тёмное, бархатистое, с запахом дуба и тёмных ягод. Тосты, смех, разговоры текли легко, как всегда. Но сегодня между словами возникали паузы – не неловкие, а наполненные. Она ловила его взгляд на себе, когда думала, что он не смотрит. Свечи оплывали, превращаясь в причудливые скульптуры, а в бокалах появлялись и таяли новые рубиновые долины. Где-то после второго, а может, третьего, мир начал менять свойства. Смех Джека стал не просто звуком, а вибрацией, которую она чувствовала кожей. Расстояние между их креслами казалось уменьшилось. Когда она протянула руку за солонкой, их пальцы едва коснулись – и это мимолётное прикосновение оставило на её коже след, будто ожог. Она не отдернула руку.

«Поздно» наступило не тогда, когда опустела вторая бутылка. Оно наступило в тот момент, когда она поняла, что говорит ему о своей самой страшной ночи после похорон, а он слушает, не перебивая, и его глаза в свете свечей тёмные, как море в шторм, отражают не жалость, а понимание. Исчезли «друг Джил» и «друг Джек». Остались просто мужчина и женщина, разделённые лишь тлеющим фитилём свечи.

Очнулась она от попытки встать – мир мягко качнулся и поплыл. Джек, напротив, поднялся с видом полного, хотя и слегка замедленного, самообладания.

– Кофе, – объявил он твёрдо и направился на кухню, чудом не задев дверной косяк.

Он вернулся с подносом, на котором стояли две пузатые чашки. Запах горького, крепкого арабики на миг прорезал сладковатый туман в голове.

– Джек, вызови такси, – выдохнула она, чувствуя, как веки наливаются свинцом. – Я не смогу вести.

– Останься, – сказал он, и это не было предложением. Это был мягкий, но не допускающий возражений приказ. – Гостевая спальня ждёт. Я не позволю тебе ехать одной.

Она хотела возразить, прошептать что-то о неудобствах, но слова потерялись где-то по дороге от мозга к языку. Он был прав. И в его тоне звучала та самая твёрдая, защищающая нота, от которой что-то внутри неё безропотно сдалось, растворив последние остатки страха.

Утро пришло жёстким лучом солнца прямо в глаза и раскалывающей головной болью. Джиллиана открыла глаза и несколько секунд не понимала, где она. Чужая комната. Шторы с геометрическим узором, которых не было у неё дома. И… ритмичное, тёплое дыхание у неё за спиной.

Она замерла. Потом, с тихим ужасом, медленно повернула голову.

Джек. Он спал, уткнувшись лицом в подушку, одна рука была вытянута, ладонью вверх, будто что-то искала во сне. Его спина, покрытая лёгкой сеткой царапин (откуда?), дышала ровно. И в этот миг осколки вчерашнего вечера, как осколки зеркала, сложились в целую, ясную и неумолимую картину. Шёпот в полутьме. Прикосновения, которые уже не были случайными. Его губы на её шее. Её собственные пальцы, впившиеся в его плечи. Полную, абсолютную капитуляцию перед тем, чего она так желала и так боялась.

В груди всё сжалось в ледяной, болезненный ком. Не от стыда. От ужаса. Что теперь? Грань, о которую они так осторожно оба спотыкались, была не просто перейдена. Она была стёрта с лица земли. Их лёгкая, спасительная дружба лежала в руинах, и она сама была поджигателем.

Она двинулась с крайней осторожностью, как сапёр на минном поле. Каждый звук – шорох простыни, скрип пружины – казался ей пушечным выстрелом. Одежда нашлась на полу, сложенная в аккуратную стопочку (он? когда?). Она надела её, чувствуя, как ткань прилипает к телу, будто свидетель. В прихожей её сумочка стояла на той же тумбе. Она схватила её, выскользнула за дверь и замерла на лестничной площадке, прижав ладони к лицу. Воздух в подъезде пах пылью и чужими жизнями.

На улице её обдало холодным ветром. Она села в машину, трясущимися руками вставила ключ в замок зажигания и лишь тогда позволила первой слезе скатиться по щеке. Мотор рыкнул, и джип рванул с места, увозя её не только от его дома, но и от того призрачного «мы», которое родилось этой ночью и умерло с рассветом.

Она решила прекратить всякие отношения. Хотя бы до тех пор, пока не научится дышать с этой новой, зияющей пустотой внутри.

Глава 3

Две недели без Джека. Четырнадцать дней, которые слились в одну долгую, бесцветную плёнку. Джиллиана существовала на автопилоте. Она открывала магазин, обслуживала покупателей, закрывала счёта, но делала это будто сквозь толстое стекло. Её тело выполняло привычные ритуалы, а разум был где-то далеко, в параллельной реальности, где ещё звучал его смех и где стул напротив в их кафе не был пустым.

Она скучала не абстрактно. Она скучала конкретно: по тому, как он постукивал пальцами по столешнице, обдумывая сложное дело; по его внезапным вопросам посреди разговора о погоде: «А ты вообще веришь в справедливость, Джил?»; по тому, как он мог одним точным, чуть циничным замечанием развеять её тревогу. Ей не хватало его запаха – смеси дорогого мыла, свежей бумаги и чего-то неуловимого, только его. Не хватало него. Целиком.

«От судьбы не уйдешь», – шептала она себе, раскладывая новые книги по полкам. Фраза, которая раньше звучала как народная мудрость, теперь отдавала горечью и покорностью. Так, значит, было суждено: обрести родную душу, влюбиться в неё всем своим израненным сердцем, испугаться этой любви как пожара, а затем, поддавшись ему на одну ночь, – получить пепелище. Изящный и жестокий сценарий.

Он не звонил. Каждый вечер она клала телефон на тумбочку экраном вверх и притворялась, что не ждёт. А утром первым делом смотрела на него – нет ли пропущенных. Не было. И в этом молчании был странный покой. В нём не было лжи, неловкости, притворной дружбы. Была только правда разрыва, чистая и безжалостная, как скальпель.

И вот, на пятнадцатый день, когда она уже почти привыкла к этой новой, тихой реальности, телефон вздрогнул и запел его мелодию.

Сердце не затрепетало – оно ударило, один раз, коротко и сильно, будто пытаясь выпрыгнуть из груди. Рука сама потянулась к трубке.

– Алло? – её голос прозвучал хрипло от неожиданности.

– Джил. Это я. – Его голос. Тот самый. Не «родной», а – её. Он проник сквозь все защитные слои и щемяще отозвался где-то под рёбрами.

Договорившись о встрече, она положила телефон и несколько минут просто стояла среди рядов книг, прислушиваясь к тишине внутри себя. Там, где только что было онемение, теперь клокотала целая буря: надежда, страх, предвкушение, ужас. Остаток дня прошёл в лихорадочной, бесполезной активности. Она перемыла всю посуду на втором этаже, переставила мебель в гостиной, затем всё вернула на место. Время растянулось, как жвачка.

Вечером, под душем, она старалась смыть с себя следы нервного дня. Вода была почти обжигающей, но её собственная кожа казалась чужой, нечувствительной. Она надела простое синее платье – то самое, в котором была на их первом свидании. Не как вызов, а как талисман. Как напоминание о том, с чего всё началось, когда ещё не было боли.

Она приехала в кафе первой и сидела, сжимая в коленях дрожащие руки, пока не увидела его в дверях. Он вошёл, огляделся, нашёл её глазами – и на его лице мелькнуло что-то вроде облегчения. Шаг его был быстрым, уверенным. Адвокат, идущий на переговоры.

– Джиллиана… – он начал, едва усевшись, отводя взгляд. – Я понимаю, что вёл себя как последний идиот. Я разрушил самое ценное, что у меня было. Я не мог даже взять трубку. Стыд – это слишком мелкое слово.

Она молчала, и внутри у неё всё замерло в хрупком, невероятном равновесии. «Скажи, что любишь. Скажи, что понял. Скажи, что та ночь значила больше, чем дружба».

– Мне не хватает тебя, Джил, – выдохнул он, и в его голосе была подлинная, голая боль. – Я пытался загнать себя работой, но это не помогает. Ты мне нужна. Твоя дружба.

Слово «дружба» прозвучало как приговор. Оно упало между ними с тихим, окончательным стуком. Всё внутри Джиллианы рухнуло, но лицо, тренированное месяцами скрывать правду, осталось спокойным. Она даже улыбнулась – лёгкой, печальной улыбкой проигравшего, который принимает правила игры.

– Мне тоже тебя не хватало, – сказала она, и это была правда. Самая горькая правда. – Давай попробуем вернуть всё как было.

Он засветился от облегчения, и этот свет был для неё больнее любой брани.

Неделя, которая последовала, была изощрённой пыткой. Они вернулись к своим ритуалам: вечерние прогулки, кафе, разговоры ни о чём. Но теперь Джиллиана работала не только продавцом и управляющей. Она работала актрисой. Каждую минуту в его обществе она играла – играла лёгкость, игрушечную радость, беззаботность. Она смеялась в нужных местах, кивала, задавала вопросы. А внутри её тикала бомба. Ей хотелось кричать, хватать его за рукав, трясти: «Посмотри на меня! Разве ты не видишь?». Но она лишь сжимала под столом пальцы, пока ногти не впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы.

И вот, спустя семь дней этого маскарада, Джек сломал шаблон.

Он говорил о деле, которое вёл, но его глаза бегали, пальцы теребили салфетку, превращая её в комок мокрой бумаги.

– Ты где-то далеко, – наконец не выдержала она. Голос её прозвучал резче, чем она хотела. – Что случилось?

Он вздохнул, словно сбросив груз.

– Джил, то, что я скажу, ничего не изменит между нами. Ничего. Обещай, что ты останешься моим другом.

Ледяная рука сжала её горло. Обещаю, – хотелось выкрикнуть ей. Обещаю всё, что угодно, только говори быстрее.

– После той ночи… я боялся, – он говорил, глядя куда-то мимо неё. – Боялся всё испортить. И я понял, что мне нужно… нормальные, здоровые отношения. С женщиной, которая будет именно женщиной, а не… – он запнулся, подбирая слова, и каждое из них было ножом, – а не лучшим другом, с которым можно перепутать всё на свете.

Мир сузился до точки – до его губ. «Нормальные». «Здоровые». «Перепутать». Она видела, как они двигаются.

– Я встретил девушку. Мишель. Возможно, это серьёзно. Я хочу, чтобы вы познакомились.

Звук, который вырвался из её груди, был не возгласом. Это был короткий, перехлестнувшийся звук, будто кто-то резко вырвал у неё из рук что-то очень тяжёлое. «Ты шутишь!» – но в её ушах это прозвучало как хрип.

Наступила тишина. Гулкая, всепоглощающая. Внутри неё что-то разбилось с тонким, хрустальным звоном. Она чувствовала осколки – они впивались в грудь, в горло, в виски. Слеза застилала взгляд, но она моргнула – раз, другой, – заставляя её отступить. Дышать было нечем. Воздух в кафе стал густым, как сироп.

– Как её зовут? – выдавила она наконец. Голос был чужим, плоским.

И он ожил. Он начал говорить о Мишель Страйзер, и в его голосе послышались новые, незнакомые нотки – восхищение, граничащее с благоговением.

– Ты наверняка её видела, – сказал он, и его глаза блеснули. – Она фотомодель. Её лицо было на обложке Vogue в прошлом месяце. И в рекламе того французского парфюма, помнишь?

Так вот она какая. Не просто «девушка». А фотомодель. Существо из глянцевого мира, где всё – поза, свет и безупречный образ. Существо, по сравнению с которым Джиллиана в своём простом платье и с запахом книжной пыли в волосах чувствовала себя неуклюжим, земным созданием.

Джек говорил, не замечая её оцепенения. Говорил о том, как Мишель сама пришла к нему в офис за юридической помощью, как она умна и независима («Представляешь, у неё даже прислуги нет! Всё делает сама!»). Каждое слово было похоже на удар током. Особенно это «мы». «Мы пригласим тебя». Это «мы» врезалось в сознание острой занозой. Раньше было «я» и «ты». Теперь – «они»: Джек и девушка с обложки.

Она улыбалась. Это было самое сложное актёрское достижение в её жизни. Мышцы лица застыли в жёсткой, неестественной маске. Она слышала, как он назначает ужин на завтра, и кивала, будто речь шла о погоде.

А потом он посмотрел на часы. И в этом простом жесте была вся новая правда его жизни: его время теперь принадлежало другой. Той, чьё время измерялось не минутами, а стоимостью съёмочного дня.

– Мне пора к Мишель, – сказал он, и в его тоне слышались и вина, и нетерпение, и та особая спешка, с которой мужчина бежит не по обязанности, а по желанию.

Она отпустила его с лёгкой шуткой, будто ей и вправду было всё равно. И когда его фигура скрылась за дверью, она позволила маске упасть. Лицо стало просто лицом – бледным, опустошённым.

Она не пошла к машине. Ноги сами понесли её по знакомой тропинке к пляжу. Ей нужно было пространство, воздух, хоть какая-то иллюзия свободы. Море в этот вечер было спокойным и равнодушным. Оно не могло дать ответов. Она скинула туфли и погрузила ступни в воду. Прохлада была единственным ощущением, которое пробивалось сквозь общий наркоз души.

И тогда пришли воспоминания. Не как связный рассказ, а как обрывки, вспышки. Его первый визит в магазин, когда она подумала: «Какой красивый». Их первое свидание и чувство, будто они знают друг друга сто лет. Его утренние звонки, которые стали лучшей частью её дня. Его руки в ту ночь… а потом её бегство на рассвете, ощущение, что она сама украла у себя что-то важное.

А теперь он с ней. С Мишель Страйзер. Не с женщиной, а с образом. С тем самым идеалом, который смотрел с глянцевых страниц, недосягаемый и безупречный. Та, рядом с которой их запутанная, многослойная, настоящая связь должна казаться ему ошибкой, «загадкой», которую он испугался разгадать. Которая сейчас, наверное, ждёт его в своей идеальной квартире, пахнущей не книгами и кофе, а дорогими духами и успехом. Которая займёт его мысли, его вечера, его… кровать. Ту самую кровать. От этой мысли Джиллиану вывернуло наизнанку. Ревность, острая и ядовитая, впилась в сердце когтями. Она ревновала не только как женщина. Она ревновала как друг, как единственный хранитель его тайн. Теперь у него будет другой доверенный человек – женщина, чья профессия – создавать иллюзии. И скоро в ней – в настоящей, земной Джиллиане – просто не будут нуждаться.

Боль пришла не волной, а обвалом. Всё, что она сдерживала неделями – горечь, унижение, бессильную любовь, ярость на судьбу и на саму себя, – вырвалось наружу. Она не просто заплакала. Она разрыдалась. Громко, некрасиво, с надрывающими душу всхлипами, которым вторил лишь равнодушный шёпот прибоя. Она плакала по родителям, которых не спасти. По мечте о репортёрской жизни, которая умерла, не успев родиться. По Джеку, который был так близко и стал так бесконечно далёк. И по себе – той, которая снова осталась одна на холодном берегу собственной жизни, лицом к лицу с жестоким парадоксом: её главный соперник оказался не реальной женщиной, а картинкой, сияющим миражом. И как можно бороться с миражом?

Её слёзы были солёными, как море. И казалось, что оно вот-вот примет её в себя – просто, молча, без лишних вопросов.

Глава 4

Девушка давно перестала следить за временем. Она просто сидела на прохладном песке, обхватив колени, и плакала – тихо, безнадёжно, ненавидя судьбу за её жестокую несправедливость. Когда спустя, казалось, целую вечность слёзы наконец начали иссякать, Джиллиана подняла глаза и только теперь заметила, как глубоко спустилась ночь. Небо, тёмно-синее, почти чёрное, было усыпано мириадами звёзд, а по тёмной глади воды струилась серебристая лунная дорожка, переливаясь холодным светом. И ей внезапно, остро захотелось стать частью этого бесконечного, убаюкивающего моря – хотя бы ненадолго раствориться в его тишине.