Мозаичный кречет

Глава первая.

5 января 1258 года.

Я не должен быть здесь. Никто не должен…

В Эдинбург я прибыл меньше полугода назад и все в этом богопротивном месте меня отталкивало. Повсюду облезлые каменные стены, здания покрыты копотью, все пропитал смрад, грязь положительно живая, словно ещё один назойливый житель, облюбовала каждый угол этой затхлой обители.

Ну и замок…эта уродливая крепость из слоновой кости, от одного вида которой мне хотелось навестить бабушку Розу на Небесах. Земля дыбится стометровыми утесами, а над ними высится каменная громадина с тысячью окон, грандиозный тронный зал пылает багряными красками, как будто только вчера в нем устроили Варфоломееву ночь. Десятки факелов провожают тебя к сюзерену этих земель, властителю всех борделей и харчевен, сотен жестоко угнетаемых сервов и вилланов. Это жирный, сильно проспиртованный и слишком тупоумный даже для своей должности, ипохондрик по кличке Людовик. Он нервничает, переминается с ноги на ногу и степенно разглаживает бесчисленные, волосатые как стадо угрюмых мулов, бородавки на своём лице.

Мне отвели небольшой пыльный чулан, который больше напоминал склеп. Но пробыл я там не больше получаса, затем меня окликнула худенькая служанка в грязном платье болотного цвета и с идентичным ароматом. Я с отвращением проследовал за ней, мы прошли несколько темных коридоров, от сырости которых, у меня начало сводить колени, но мои страдания в итоге, были достойно вознаграждены – дубовая дверь распахнулось и взору открылись монаршие покои. Мне в глаза сразу бросился альков с кроватью, с безупречной белой простыней, пол устилали восточные ковры, а стены украшали полотна с библейскими сюжетами и охотничьи трофеи. Такого убранства не встретить в Авиньоне…я словно попал в сказку.

Позже, я выяснил, что изначально, герцог принял меня за деревенского шута, но спустя некоторое время ему подсказали, что я родной сын Катарины, вследствие чего зов крови, беспокойство о наследстве и страх скончаться от проказы в одиночестве сделали своё дело – пухленькая ручка, обезображенная экземами, приласкала юного сироту с материка.

Я был счастлив! Тем же вечером меня пригласили отужинать вместе с отцом: до чего волнительно! Блестящее общество! Мужчины в камзолах безумных цветов и с не менее безумными физиономиями, женщины в тошнотворных платьях с нелепыми шлейфами, которые они неловко волочили по каменному полу, слуги в вычурных фартуках и с гнилыми желтыми зубами, они боялись каждого шороха, тряслись и неприятно скалились стоило к ним обратится. Я сел возле герцога и был вынужден наблюдать его безобразные попытки пропихнуть кусок копчёной говядины сквозь небольшое, замызганное всем чем только можно отверстие в металлической маске, которая должна была оградить окружающих от созерцания физического уродства ее хозяина. Но, ирония заключалась в том, что Людовик, в отличии от своих предков, этим недугом, то есть проказой не страдал, но в силу своей катастрофической мнительности был совершенно убеждён, что момент обезображивания непременно настанет и он должен быть к нему готов, дабы не угодить в грязь перед придворными, подданными и даже челядью.

И его вовсе не смущал тот факт, что центнеры слюней ежедневно стекали с его медной маски на его всеобъемлющее брюхо, что вызывало настоящую истерику смеха у сидящей в зале драгоценной публики, которая не стеснялась отпускать колкости по поводу беспечного «самодура» с добрым сердцем (этого было не отнять, ну так мне казалось тогда…).

– Дамы и господа! Я предлагаю выпить…выпить…я…что я предложил?

Герцог неуклюже покатился со стула, но стража его поддержала, а гости завопили в унисон:

– Выпить!

Людовик вновь приподнялся со своего места, схватил бокал с вином и закричал гаденьким тенорком, постепенном переходящим в громогласный бас, так что жилы на его отёкшей шее неестественно запульсировали, а ноздри раздулись до невообразимых размеров:

– Я есть суверенный правитель! Извольте, дамы…дамы, вы все должны подчиняться моему слову!

– Мой король, полагаю воля твоя никогда не была столь тверда, а поступки столь великодушны, как сейчас! – затявкал тощий горбатый старик в пурпурной мантии и с лицом, напоминающим полевого тушканчика, больного бешенством. То был верховный советник герцога – сир Осберт Галопогосский.

Постепенно, застолье превращалось в безудержный и в высшей степени пошлый фарс. Начались танцы – хмель сплетал упитанные ноги танцующих в единый и одновременно с тем хаотичный клубок, затем решили стрелять из арбалетов. Людовика с великим усилием, на кресле затащили на крепостную стену, он облокотился на бойницу и с меткостью орла, швырнул заряженный арбалет куда-то в сторону Северного Уэльса…он не пролетел и 10 метров, угодил в толпу и выстрелил. Уже впоследствии, я выяснил что стрела попала в висок крестьянской девочке по имени Агата, котороя восхищенно аплодировала своему повелителю у главных врат.

Всю ночь герцог кутил, хлестал эль бочками, приставал к служанкам, дремал в камине…казалось эти бесчинства будут длиться бесконечно, я же просто изнемогал от омерзения и усталости, но было у меня единственное утешение – Беатриса, жена герцога и по совместительству, единственное достойное существо в Эдинбурге! В тот день, на ней было платье сюрко небесно-голубого цвета, светлые локоны нежно ласкали хрупкие плечи, трепетно скользили по изящному стану и слегка не доходили до щиколоток. Глаза! Боже, что это были за глаза! Два изумруда в золотой оправе сияли ярче солнечного света и соблазняли любоваться своей безупречной красотой! Только она была способна угомонить этого никчемного борова с родословной, стоило ей произнести шепотом лишь пару нежных слов!

Людовик тут же замирал и промедлив минуту, торжественно восклицал:

– Отчаливаю!

Его неспешные медвежьи шаги провожали пьяной овацией, стоя и с кривыми ухмылками поперёк надменных лиц.

Этот вертеп я терпел три с половиной месяца! Терпел стоически, но все равно взвыл и потребовал аудиенции у герцога. Меня очень изящно проигнорировали и весьма нескромно намекнули, что я, выражаясь метафорически, здесь исключительно декоративные функции выполняю, следовательно, благополучие замка и его обитателей касается меня не больше, чем жриц любви в публичном доме поблизости! Я принял информацию к сведению, затем внезапно расстроился, но не утратил смелости духа и уверенной походкой побрел в «Сиреневый Ангел».

Это было достаточно известное в здешних краях досуговое заведение. Деревянное, гнилое и очень непривлекательное здание слегка покосилось вправо. Я взошёл на порог и набравши воздуха в лёгкие, еле слышно коснулся двери. Мне отворила пышногрудая блондинка, выше меня раза в полтора и тяжелее раз в пятнадцать, зрачки ее глаз отличались друг от друга, что меня изрядно смутило, а бровей и вовсе не было. Но их отсутствие с лихвой компенсировали огромные губы кораллового цвета и пушистые, как мордочка енота, ресницы…это была Гертруда. Я замер в ожидании насилия от грозного противника, но к счастью, ее реакция была весьма миролюбивой и даже сердечной:

– Какой малыш! Замёрз? Не хочешь погреться?

– Я пришёл за плотскими утехами – голос непривычно дрожал, а колени предательски затряслись.

– Ну входи.

Я торопливо оглянулся на красный фонарь позади себя и несмело ступил внутрь…

Но к вящему удивлению, мне действительно лишь предложили погреться около камина, дали большой плед и кружку тёплого молока. В заведении почти никого не было. Несколько молоденьких куртизанок, облокотившись о кресла, которыми было уставлено помещение, внимательно и с нескрываемым любопытством рассматривали меня и тихо перешептывались, от чего я ощутил смущение и моментально покраснел. «Какой стыд» – подумал я в замешательстве и спешно поправил пуговицу своего камзола. Затем я встал, нахмурился, подошёл к настоятельнице борделя и нарочито серьезно вопрошал:

– Кого вы мне готовы предложить?

– Мы не обслуживаем детей – равнодушно произнесла степенная женщина в летах, с седыми, плохо уложенными волосами и очень суровым взглядом.

Я сильно побледнел, насупился и демонстративно отвернулся к столу, где меня ждала противная похлебка и все та же чарка с молоком. Но справедливости ради, я действительно выглядел очень молодо даже для своих 20. И все же, досада взяла верх – я опрокинул поднос с едой, лихо отбросил табурет в сторону, и грозно сотрясая рукой воздух, завопил как сумасшедший:

– Вы знаете кто я такой? Я…

Внезапно я почувствовал мускулистую руку, больно сжимающую мое дряблое плечо:

– Пойдём, обсудим твои права.

Это был лысый мужчина, с чёрной густой бородой, среднего возраста, брутальный, и что греха таить, весьма обаятельный на вид. Его звали Сайрус. Он спокойно мне все объяснил, я обстоятельно кивнул, и мы решили выпить…после четырёх кружек очень мутного пива завязался, возможно важнейший диалог в моей жизни и определенно, ключевой в этой истории:

– Ты все ещё не знаешь жизни, мой милый Бенедикт!

– Научи, научи, Сайрус! – я был в стельку пьян и, вполне вероятно, в тот момент искренне любил и даже уважал благородного душегуба, защитника прелестных обитательниц муниципального публичного дома.

– Ну не знаю, малыш…

– Будь милосерден! – закричал я в исступлении.

Сайрус несколько помялся, но вскоре вспыхнул нелепой улыбкой и проговорил настойчиво:

– Уговорил, видишь того паломника в капюшоне? – он нетвердой рукой указал мне в угол комнаты, где расположился, за небольшим круглым столом, незнакомец в чёрном одеянии.

– Пилигрим?

– Нет! Это странник с востока! Его имя…– Сайрус выждал невыносимо долгую паузу -…его имя «Мозаичный Кречет»!

– Он рыцарь?

– О, нет! Но про него ходят легенды!

– И что же он забыл в борделе?

– Любимую.

– В борделе?

– Поговаривают – Сайрус мистически-томно закатил глаза -, что в прошлой жизни, он был вором, казнокрадом. И когда попал на Небеса, то встал пред вратами Рая спиной. Бог страшно разгневался и ниспослал его обратно на землю, дабы здесь отбывать кару за тяжкий грех свой! Но вновь вступив в бренную жизнь, не изменил себе «Кречет» и продолжил идти по порочной тропе, все дальше удаляясь от христовой добродетели. В Тулузе, во Франции, он совратил юную послушницу ордена Капуцинок, недавно принявшую постриг. Та, бежала из монастыря вместе с ним и понесла ребёнка, но юный грешник и не подумал сменить свой курс, он заставил прекрасную Амелию стать проституткой, но девица не вынесла позора, заколола ребёнка во чреве своём и покончила с жизнью, горло перерезав острым кинжалом…Видишь клинок на столе?

Прямо перед странником лежал небольшой стилет с серебряной рукоятью:

– Тот самый нож! Он всегда держит его при себе!

– Сказки! Я не верю тебе!

– Нет! Это истина! С тех пор «Мозаичный Кречет» бродит по борделям в поисках души возлюбленной и будет неприкаян до тех пор, пока не обретёт родное сердце или не отдаст своё!

– Что это значит?

– Он должен будет принести жертву соразмерную мукам молодой Амелии, иначе никогда не познать ему покоя белых холмов и красоты розового рассвета, предвещающего святую зарю над Эдемом!

Я, потрясённый удивительным рассказом, возмущённо встал из-за стола и направился к загадочному путнику, который, в свою очередь, не отрывал от меня пристального взора. Когда я приблизился к нему вплотную, он сбросил капюшон, и наконец, у меня появилась возможность детально его рассмотреть – это был совсем молодой человек среднего роста с обреченным взглядом больших карих глаз, с острыми скулами и впалыми щеками, у него были густые вьющиеся волосы пепельного цвета, но грязные, словно мокрые, неприятная рыжеватая борода окаймляла его лицо, он был неестественно бледен и болезненно худ, словно не ел несколько дней. На нем была чёрная накидка и что-то вроде укорочённой туники, едва доходившей до пояса. Я нагнулся над столом и очень развязно заговорил:

– Милорд, я наслышан о ваших злоключениях…

– Неужели? – лукаво улыбаясь прервал пилигрим.

– Будьте добры, не перебивать! Я пришёл выразить своё восхищение!

– Чему?

– Вы прожили очень необычную жизнь! Дважды!

– Дважды? – на лице моего собеседника отразилось вполне естественное удивление.

– Не стоит скромничать, милорд «Кречет», мне обо всем известно.

– Как вы меня назвали?

– Вы же «Мозаичный кречет»?

– Меня зовут Эверес.

Я в недоумении начал искать взглядом своего пьяного визави, но он как будто растворился:

– О, прошу, не беспокойтесь. Сайрус любит рассказывать небылицы

– Вы давно знакомы? – постепенно, я будто начал просыпаться от долгого сна, иначе говоря, начал трезветь и задавать адекватные вопросы.

– Больше пятнадцати лет. Мы впервые встретились на моей родине, в деревне Гортон, она чуть севернее Ноттингема.

– То есть, вы не местный?

– Да.

– А здесь вы зачем?

– Полагаю, затем же зачем и вы, но с более обнадеживающим результатом – иронично парировал мой собеседник.

– Любопытно, и чем же вы занимаетесь?

– Я художник, чаще всего пишу с натуры…

– И хороши ваши полотна?

– Никто не жаловался.

Вдруг, совершенно неожиданно, вместе с притоком эндорфинов, мне в мозг попала шальная, и как казалось в тот момент, совершенно гениальная мысль:

– В таком случае, у меня есть работа для вас.

Мы пожали руки и это было начало конца.

Глава 2.

Уже на следующий день я притащил Эвереса ко двору. Мне не составило никакого труда представить его как благородного странствующего отшельника и великолепного проповедника, но основная заслуга все же принадлежала Эвересу, тот за доли секунды сумел увлечь герцога и его свиту своими, почти магическими, рассказами и таким образом, заслужить их полное доверие. Мы сразу условились, что срок написания портрета Беатрис не больше месяца. Все шло просто замечательно! Я действительно рассчитывал поразить герцогиню силой искусства, влюбить в себя и меня совершенно не заботило, что даже в случае удачной аферы, мне придётся столкнуться, как минимум с двумя жуткими препятствиями, которые можно описать весьма лаконичным и очень красочным выражением: «Я казню тебя, бастард!». На тот момент я был чрезмерно самоуверен и мечтателен…

Но постепенно, стали происходить события, никак не вписывающиеся в мои светлые планы на будущее, а именно, события, вызванные немыслимой некомпетентностью и откровенной тупостью моего отца в процессе осуществления внешней политики собственного «государства». В ответ на предложение Генриха || Плантагенета, законного короля Англии, вступить в переговоры относительно спорных территорий на севере, мой дражайший батюшка, к всеобщему замешательству знати и восторгу черни, разразился безобразной бранью, ответное письмо он закончил словами: «…ничего тебе не достанется, сучий ты потрох!». Эта фраза тогда очень тиражировалась среди простого люда, но все, кто осознавал последствия, были в ужасе. Через неделю нам объявил войну самый влиятельный монарх континента! Но о подготовке к осаде или тем более к контрнаступлению, речи не шло, пиры тянулись своим обыденным чередом…

Как только я узнал о надвигающейся катастрофе, тут же пошёл к Эвересу, с которым мы очень быстро сблизились за последнее время. Его покои располагались на втором этаже, это была небольшая и неуютная комната, но с одной любопытной особенностью, в ней было крохотное окно, которое выходило прямо в тронный зал. Когда я вошёл, он дорабатывал картину:

– Успеваешь в срок?

– Последние штрихи.

– Ты слышал…

– Да, безрассудно – он быстро пожал плечами и повернулся к мольберту.

– И отчего же ты так спокоен?

– Это не мой дом, я всего лишь делаю свою работу.

Его голос показался мне отстранённым и надменным:

– Что-то ты не слишком благодарен – тихо, сквозь зубы проскрежетал я.

Эверес не ответил и натянул свой вездесущий капюшон. Последнее время он был мрачен и неразговорчив:

– А все-таки, что за ахинею внушал мне Сайрус? – я спросил почти развязно.

– Мы это уже обсуждали. И, прошу, оставь меня, иначе все затянется…– он кротко улыбнулся и погладил бороду, потом выпил из кувшина вина и жестом указал мне на выход – 20 золотых и вечером можешь забирать…

Я не дослушал и громко хлопнул дверью. Меня терзало неприятное ощущение недосказанности и ущемлённой гордости, я тут же послал за Сайрусом. Тот явился через час, потный, запыхавшийся и крайне неопрятный, как всегда выпивший и в дружелюбном расположении духа:

– Я хочу знать правду. Что тебе известно об Эвересе?

– Что тебя интересует?

– Все.

– Как пожелаете, милорд.

Сайрус поместился на стуле возле меня и тщательно вытирая пот с морщинистого лба, начал свою повесть:

– Эверес, происходит из уважаемого дворянского рода Калейдоков, из Белфаста. Но много лет назад, его отец проиграл в карты потомственное поместье Калейдоков в Ирландии, и вся семья перебралась в наши нищие края.

Сира Мерета вскоре убили за долги, а мать Эвереса повесилась с горя, благополучно забыв о младенце. Одинокий сирота угодил в бродячий театр, где его подобрал добрый актёр-конферансье, который и стал заботиться о ребёнке, как никто прежде. Эверес вырос на подмостках, с отрочества наблюдал за сценой, мастерил маски, орудовал декорации и вскоре стал полноценным членом труппы. Но главной звездой ансамбля все же была девушка, «искрящаяся роза Бирмингема», чьё имя Доротея. Она была прекрасна и Эверес полюбил, не знаю взаимно ли, но страстно и самозабвенно. Но, как и любая история любви…все завершилось трагедией.

Однажды, – Сайрус с трудом восстановил сбившееся дыхание – труппа прибыла в Лидс на гастроли и двое влюблённых блистали как никогда!

Играли «Сон в летнюю ночь» Уильяма Шекспира и то был невероятный фурор, овации измерялись минутами, зрители ликовали! За кулисами, уже после окончания спектакля, к Доротее подошёл человек, очень влиятельный вельможа, граф или герцог, он, не долго церемонясь, предложил ей нечто совершенно непристойное, она отказалась – тогда он схватил ее за волосы и потащил под сцену.

Несчастным артистам труппы лишь оставалось беспомощно наблюдать, но внезапно появился Эверес, со шпагой, он бросился на того человека, но тут же был сбит с ног ударом нечеловеческой силы. Он потерял сознание. На следующее утро, когда юноша очнулся, то, не теряя ни секунды, весь в крови, пополз искать Доротею – на глазах Сайруса блеснули слёзы – но нашёл только бездыханное тело…ее изнасиловали, после чего гордая девушка свела счёты с жизнью. С тех самых пор Эвереса не отпускают навязчивые видения, труп любимой в петле…

– И что потом?

– Он ушёл в себя, закрылся ото всех, словно зациклился на своём горе, и вот уже 7 лет апатично бродит по свету, без цели и смысла. Около года назад, он написал мне письмо, что вернулся из Палестины и хотел бы встретиться…

– А кто же был тем актером, приютившим несчастного сироту?