Просто няня – 4

Глава 1

В гостиной стоял такой густой аромат хвои и мандаринов. Наша ёлка, которую мы все вместе – я, Андрей и дети – с горем пополам выбрали на самом пафосном ёлочном базаре, который я только видела, была просто гигантской. Она гордо подпирала макушкой потолок и, кажется, заняла собой половину комнаты. Мы наряжали её уже битый час, и это было похоже на какой-то весёлый дурдом.

– Нет, Марк, я тебе как художник художнику говорю, – вещала я со стремянки, пытаясь победить гирлянду, запутавшуюся в узел, достойный морского волка. – Этот красный шар здесь создаёт визуальный диссонанс! Его нужно перевесить левее!

– С точки зрения теории цветовых кругов Иттена, ты, возможно, и права, – невозмутимо ответил мой восьмилетний профессор, поправляя очки на носу. – Но с точки зрения банальной физики, мы создаём опасный крен на левую сторону. Я уже произвёл расчёты. Если мы не хотим, чтобы ёлка совершила неконтролируемое падение, нам нужно добавить противовес справа. Например, вон ту сосульку.

Я чуть не свалилась со стремянки от смеха.

– А я хочу, чтобы на макушке была шишка! – вклинилась в наш научный спор Алина. Она уже минут двадцать носилась по гостиной с огромной позолоченной шишкой, размером с её голову, и не давала её никому в руки. – Вместо этой скучной звезды! Шишка лучше!

– Шишка не может быть наверху! – тут же возмутился Марк. – Звезда символизирует Вифлеемскую звезду, это многовековая традиция! А шишка – это просто орган размножения голосеменных растений!

Пока эти двое вели интеллектуальную дуэль, Кира тихонько подошла к коробке со старыми игрушками. Я за ней наблюдала краем глаза. Она достала оттуда потёртую картонную фигурку космонавта, которую я нашла на антресолях, и очень бережно повесила её на ветку в самой глубине, так, чтобы её почти не было видно. А потом я заметила, как уголки её губ дрогнули и поползли вверх в едва заметной, но такой драгоценной улыбке.

Но главное чудо творилось на полу. Андрей Соколов. Мой грозный босс, олигарх и вообще человек, от одного взгляда которого у конкурентов случалась изжога, сидел на дорогущем персидском ковре, сняв пиджак и закатав рукава рубашки. Он с таким усердием пытался помочь мне с гирляндой, что выглядел как большой, растерянный медведь. Андрей хмурил брови, сопел и что-то бормотал про китайских производителей. В какой-то момент наши пальцы столкнулись в этом хаосе проводов. Я дёрнулась, как от удара током. Он поднял на меня глаза, и я снова утонула. В его холодных серых глазах плясали такие тёплые смешинки, что у меня всё внутри перевернулось. В этот момент мы были не боссом и няней. Мы были просто Дашей и Андреем. Обычной, немного чокнутой семьёй, которая наряжает ёлку. И это было так хорошо, что я готова была продать душу, чтобы этот миг длился вечно.

И конечно, именно в эту секунду в дверь позвонили.

Резкий, требовательный звонок вспорол наш уютный мирок. Смех оборвался. Дети замерли.

– Я открою, – Андрей недовольно поднялся с пола, отряхивая брюки. – Кого там ещё черти принесли…

Он вышел в холл, а мы остались стоять в оглушительной тишине. Я слышала, как щёлкнул замок, а потом… тишина. Слишком долгая. Обычно такая тишина ничего хорошего не несёт. У меня по спине побежали мурашки.

– Пап, кто там? – не выдержал Марк.

Ответа не было. Чувствуя неладное, я слезла со стремянки и на цыпочках пошла к выходу из гостиной.

На пороге, в ореоле падающего снега, стояла Ангелина. Бывшая жена Андрея.

Идеальная блондинка с обложки журнала. Из-под её распахнутого пальто, которое стоило, наверное, как моя квартира в Ростове, виднелось шёлковое платье. Настоящая Снежная королева. Вот только из её огромных, мастерски накрашенных глаз катились слёзы. Крупные, блестящие, как бриллианты.

– Я… я приехала к детям, – её голос дрожал, 1срываясь на трагический шёпот. – Я больше не могу без них, Андрей. Прости меня, я была такой дурой…

Дети, услышав её голос, высыпали в холл и застыли, как вкопанные. Я видела ужас в глазах Марка. Видела, как маленькая Алина вцепилась в мою штанину и спряталась за меня.

Андрей стоял к нам спиной, но я видела, как его расслабленные секунду назад плечи превратились в камень.

– Убирайся, – голос был тихим, но в нём было столько стали и льда, что, казалось, в холле резко упала температура.

– Андрей, умоляю! – она сделала шаг к нему, протягивая руки в идеальном маникюре. – Не гони! Дай мне один шанс! Ради них!

Он медленно повернулся, и я отшатнулась. Это было лицо того самого человека, которого я увидела в первый день работы. Злое, холодное, безжалостное.

– Я сказал, убирайся, – отчеканил он и шагнул к ней. Он собирался вышвырнуть её. Прямо на мороз, в метель.

И тут раздался тихий, почти неслышный звук, который остановил его.

– Мама?

Это была Кира. Моя Кира, которая пострадала от ухода этой женщины больше всех. Она стояла, вжавшись в дверной косяк, и смотрела на свою красивую, плачущую мать. И в это одно слово было вложено всё: и застарелая боль, и обида, и страх, и крошечная, отчаянная, предательская надежда.

Андрей замер. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он перевёл взгляд с бледного лица дочери на бывшую жену, которая тут же вцепилась в этот шанс, как утопающий в соломинку.

И я поняла – это конец. Наш хрупкий, только-только построенный домик из счастья и хвои только что рухнул. Призрак прошлого вернулся. И уходить он явно не собирался.

Гениальная, как ему наверняка казалось, идея сбежать из собственного дома родилась у Андрея. Он, видимо, решил, что лучший способ борьбы с призраками прошлого – это тактическое отступление на заранее подготовленные позиции. В нашем случае такой позицией оказался какой-то до неприличия дорогой ресторан с названием, которое я не смогла бы выговорить, даже если бы мне пообещали годовой запас шоколада.

Атмосфера в доме после внезапного явления бывшей жены Ангелины была накалена до предела. Дети, ещё вчера строившие штаб на дереве, превратились в маленьких испуганных призраков. Кира снова надела свою маску Снежной принцессы и, казалось, вот-вот начнёт взглядом замораживать комнатные растения. Марк забился в угол с ноутбуком и что-то там кодировал с таким остервенением, будто пытался взломать сайт своей школы и поставить всем пятёрки. Даже неугомонная Алина притихла и молча терзала свою носочную куклу, устроив ей, кажется, допрос с пристрастием. Присутствие их биологической матери, которая порхала по дому в дорогущем пальто и изображала вселенское раскаяние, действовало на всех, как сквозняк в метель – вроде и не ураган, а пробирает до костей.

– Так, собирайтесь, – скомандовал Андрей тем вечером, и в его голосе звенел металл, как в копилке, которую трясут. – Едем ужинать. Все.

Это был не вопрос и не предложение, а приказ главнокомандующего, уставшего от партизанской войны на своей территории. И мы, как послушные солдаты, поплелись натягивать на себя «парадную» одежду.

Ресторан встретил нас тихой, усыпляющей музыкой, приглушённым светом и таким количеством столовых приборов на столе, что я впала в тихую панику. Вилки для рыбы, вилки для мяса, ножи для масла, ложечки для того, чего я даже в глаза не видела… Я сидела, прямая, как аршин, и мысленно повторяла мантру: «Не чавкать, локти на стол не класть, вилку держать в левой, нож в правой. И, ради бога, не перепутать десертную вилку с салатной!». Андрей заказал всем какие-то блюда с французскими названиями, и я с ужасом ждала, что мне принесут что-нибудь такое, что нужно есть с помощью пинцета и микроскопа. Например, одну крошечную креветку под соусом из слёз единорога.

Напряжение за столом можно было потрогать руками. Тем самым, который для стейка. Андрей сидел с каменным лицом, дети ковыряли вилками в тарелках, словно искали там клад, и даже Алина не капризничала, что было самым тревожным знаком. Мы все делали вид, что нам ужасно весело и интересно, но на самом деле каждый думал о своём. Точнее, об одной и той же, о красивой блондинке с глазами кающейся грешницы, которая осталась хозяйничать в нашем доме.

И тут это случилось.

К нашему столику подошёл официант. Совсем молоденький мальчишка, почти подросток, с испуганными глазами и дрожащими руками. Видимо, новичок, которого бросили на самый ответственный участок – столик местного олигарха. Он нёс большой поднос, на котором дымилось что-то очень ароматное – кажется, наш долгожданный заказ.

– Ваш… ваш ягнёнок в соусе из… из диких ягод, – пролепетал он, пытаясь поставить тарелку перед Андреем.

И в этот самый момент его нога зацепилась за невидимую неровность на полу. Или он просто поскользнулся на идеально натёртом паркете. Мир на секунду замер, а потом перешёл в режим замедленной съёмки, как в дешёвом боевике. Поднос качнулся. Тарелка с ягнёнком и тёмно-красным, как венозная кровь, соусом описала в воздухе красивую дугу и с оглушительным грохотом приземлилась… прямо на белоснежную рубашку Андрея.

Брызги соуса разлетелись во все стороны, украсив скатерть и мою блузку модными пятнами в стиле абстракционизма. Фарфоровая тарелка, ударившись о край стола, разлетелась на мелкие осколки. Один из них, острый, как лезвие, прочертил по предплечью Андрея длинную, глубокую царапину. На белой ткани рубашки, рядом с багровым пятном соуса, тут же выступила ярко-красная полоска крови.

Всё. Конец света локального масштаба.

Мальчишка-официант побледнел так, что стал похож на привидение из мультика про Карлсона.

– О, господи… Простите… Я… я не хотел… Я сейчас… – он в ужасе заметался, пытаясь собрать осколки и вытереть соус с рубашки Андрея какими-то жалкими бумажными салфетками, отчего багровое пятно становилось только больше и живописнее.

Дети вскочили. Алина испуганно пискнула и вцепилась в мою руку мёртвой хваткой. Кира замерла с широко раскрытыми от ужаса глазами. Я уже мысленно доставала из своей бездонной сумочки аптечку, в которой лежали пластырь и антисептик и, на всякий случай, валерьянку. Для себя.

Но больше всего меня напугала реакция Марка. Он смотрел не на отца, а на несчастного официанта. И в его глазах я увидела не сочувствие, а холодное, почти брезгливое осуждение. То самое, с которым он когда-то говорил про «устаревший» планшет. Мальчик уже открыл рот, чтобы выдать что-то едкое про «нарушение вестибулярного аппарата» и «низкий коэффициент профессионализма».

Я замерла, ожидая взрыва. Я знала старого Андрея. Того, который за меньшую провинность мог стереть человека в порошок. Сейчас он должен был вскочить, рявкнуть своим командирским голосом, вызвать менеджера и, возможно, купить весь этот ресторан, чтобы с позором уволить этого несчастного мальчишку и отправить его работать дворником в Антарктиду.

Но Андрей не вскочил. Он медленно поднял глаза. И посмотрел не на официанта, не на свою испорченную рубашку, стоившую, как моя годовая зарплата. Он посмотрел на Марка. На своего сына, в глазах которого сейчас отражался он сам. Прошлый. Холодный, безжалостный и презирающий чужие ошибки.

Он криво усмехнулся, глядя на кровь, сочащуюся из пореза.

– Спокойно, сынок, – его голос прозвучал на удивление ровно и даже как-то весело. – Настоящие мужчины не боятся царапин. И крови тоже. Это всего лишь царапина.

Потом он повернулся к официанту, который уже, кажется, мысленно писал завещание.

– А вы, молодой человек, не переживайте так, – он по-дружески положил руку на плечо дрожащего парня. – С кем не бывает. Рубашек у меня много, а нервные клетки, знаете ли, не восстанавливаются. Ваши – в первую очередь. Так что дышите глубже.

Мальчишка уставился на него с таким видом, будто перед ним был не разъярённый олигарх, а сошедший с небес ангел с безлимитной кредиткой.

– Просто принесите, пожалуйста, по больше салфеток. И, может быть, ещё одну порцию ягнёнка. Этот, боюсь, уже несъедобен.

Он превращал потенциальный скандал и катастрофу для этого паренька в… урок. Урок выдержки, спокойствия и простого человеческого великодушия. И этот урок был предназначен не для официанта. Он был для его сына.

Я смотрела на него и не верила своим глазам. Это был не тот Андрей Соколов, которого я встретила в кабинете директора школы. Это был совершенно другой человек. Сильный не своей властью и деньгами, а своим спокойствием и добротой.

Я молча взяла из аптечки антисептик и бинт. Села рядом с ним и, стараясь не касаться его горячей кожи больше, чем нужно, принялась аккуратно обрабатывать рану. Он не отстранился. Просто сидел и смотрел, как я заматываю его руку, и в его взгляде было столько тепла и какой-то тихой благодарности, что у меня задрожали пальцы.

Марк молчал. Он смотрел на отца, на его окровавленную руку и на перепуганного официанта, которому папа только что, по сути, спас карьеру, и я видела, как в его умной голове с очками происходит какая-то очень сложная и важная работа. Он только что увидел наглядный пример того, о чём я ему талдычила всё это время. Что настоящая сила не в том, чтобы унизить слабого, а в том, чтобы его поддержать.

Когда я закончила перевязку, Андрей тихо сказал мне «спасибо», а потом громко, на весь зал, обратился к официанту:

– И принесите, пожалуйста, парню валерьянки. Или чаю с ромашкой. За счёт заведения.

В этот самый момент я поняла, что безнадёжно, окончательно и бесповоротно влипла. Влюбилась в этого невозможного мужчину с порезанной рукой и огромным сердцем. И уже не важно, что будет дальше. Потому что сегодня, в этом пафосном ресторане, я увидела его настоящим. И он был гораздо лучше любого сказочного принца.

Глава 2

Вернувшись из ресторана, мы угодили прямиком в эпицентр холодного фронта. В холле, у давно погасшего камина, нас поджидала Ангелина. С бокалом чего-то кристально-прозрачного в руке она походила на Снежную королеву, которая устала ждать заблудившихся путников и решила лично устроить им вечную мерзлоту.

На ней было шёлковое платье такого нежно-голубого цвета, что казалось, будто она вырезала его из утреннего неба. Волосок к волоску, макияж, способный пережить апокалипсис, – живая иллюстрация из глянцевого журнала под названием «Как быть идеальной и заморозить всё вокруг».

– Наконец-то, – её голос прозвенел, как льдинки в бокале. Обманчиво-нежный, как колыбельная удава. – Я уже начала волноваться. Детям давно пара спать.

Она смотрела на Андрея, но я чувствовала себя главной мишенью в её тире. Каждое слово было пропитано ядом и летело точно в цель. Она словно говорила: «Это мой дом, мой мужчина, мои дети. А ты… ты тут мебель протираешь, девочка».

Следующий день превратился в тихую, но от этого не менее жестокую войну. Ангелина была мастером пассивной агрессии. Она не кричала и не топала ногами. Зачем? Она предпочитала убивать вежливой улыбкой и комплиментами, после которых хотелось пойти и вымыть руки с мылом.

Утром мы все вместе продолжили наряжать ёлку. Огромную, пушистую, пахнущую морозом и лесом, которую Андрей, как настоящий Дед Мороз, притащил накануне с той самой пафосной ярмарки. Мы с детьми, хохоча, вешали на неё всё подряд: и старинные, фамильные шары, которые скрепя сердце выдала нам Валентина Ивановна, и наши дурацкие, но ужасно милые бумажные снежинки, щедро усыпанные блёстками. В гостиную вплыла Ангелина, грациозная, как лебедь, и опасная, как айсберг.

– Ах, какая прелесть, – проворковала она, едва коснувшись идеальным ноготком старинного стеклянного шара. – Настоящее богемское стекло. Редкая вещь. А это что за очарование? – её взгляд, острый, как скальпель, впился в кривоватую снежинку, которую с таким усердием вырезала пятилетняя Алина. – Как… трогательно. Очень в народном стиле. Немного аляповато, конечно, но в этом определённо есть свой шарм. Шарм обезоруживающей простоты.

«Шарм простоты». Я чуть не поперхнулась воздухом. Она только что назвала творчество своей дочери безвкусицей, но сделала это с таким изяществом, что не подкопаешься. Кира нахмурилась и отошла в сторону, а Марк, который как раз пытался приладить на ветку самодельную гирлянду из макарон, замер, словно его тоже обозвали «аляповатым».

В обед она материализовалась на кухне. Аркадий, мой главный союзник в этом царстве холода, вдохновлённый моим вчерашним успехом с борщом, решил ударить по врагу русскими пирогами с мясом и капустой. Аромат стоял такой, что слюнки текли даже у мраморных статуй в саду.

– Аркадий, милый, что это у нас за божественный аромат? – она принюхалась, и на её идеальном лице промелькнула тень брезгливости. – Ах, пирожки! Какая ностальгия. Такая… простая, деревенская еда. Наверное, очень сытная, – она повернулась к Андрею, который как раз зашёл на кухню. – Милый, а ты помнишь, как мы в Париже пробовали те крошечные эклеры с паштетом из фуа-гра в мишленовском ресторане? Вот это был истинный вкус жизни!

Бедный Аркадий, который вкладывал в эти пироги всю свою широкую душу, побагровел и спрятал руки за спину, словно они были испачканы не в муке, а в чём-то неприличном. Мне отчаянно захотелось взять самый горячий пирог и лично проверить, насколько «сытной» окажется эта «плебейская еда» для её мишленовского рта.

Но главный удар ждал нас вечером. Ангелина решила устроить показательное выступление на тему «Как на самом деле нужно любить детей». Её метод был прост и эффективен, как удар дубиной: задаривать. Покупать. Демонстрировать свою любовь через ценники.

– Алиночка, иди ко мне, моя принцесса! – её голос сочился таким количеством мёда, что у меня, кажется, начался кариес. – Мамочка привезла тебе подарок! Не то что некоторые…

Она извлекла из коробки размером с небольшой холодильник куклу. Нет, это была не кукла. Это был андроид-репликант из мира роскоши. Огромная, почти в рост самой Алины, с идеальным фарфоровым личиком, глазами, которые могли бы сниматься в рекламе туши, и в бальном платье, на которое ушёл годовой бюджет небольшой африканской страны.

– Её зовут принцесса Изабелла-Аурелия, – с гордостью объявила Ангелина. – Она умеет говорить сто фраз на пяти языках, поёт три арии из опер и может рассчитать тебе траекторию полёта до Луны. Тебе больше не придётся возиться со всяким… мусором, – последнее слово она выплюнула, небрежно кивнув в сторону нашей любимой носочной куклы Фёклы, которая уютно устроилась на диване.

Алина ахнула. Её детские глазки загорелись, как два прожектора. Она подбежала к этой пластиковой диве и с восторгом ткнула пальцем в кнопку у неё на животе.

– Bonjour, ma petite amie! – произнесла кукла безжизненным, механическим голосом. – Voulez-vous une tasse de thé?

Алина поиграла с ней ровно пять минут. Она послушала, как кукла говорит: «Я тебя люблю» на безупречном английском, как затягивает оперную арию на итальянском. А потом… потом ей стало невыносимо скучно. Она отодвинула от себя эту идеальную, дорогую и абсолютно мёртвую игрушку, которая умела только повторять заложенные в неё фразы.

Алина подняла свои ясные глазки на маму, потом перевела взгляд на меня. И, не говоря ни слова, подбежала, дёрнула меня за рукав фартука и громко, на всю оглушительно тихую гостиную, спросила:

– Даша, а мы сегодня будем делать смешных снеговиков из носков? Ты же обещала! С носами-морковками из оранжевых пуговиц!

Настала звенящая тишина, от которой было слышно, как у Ангелины на лице трескается её фарфоровая маска.

Этот простой детский вопрос прозвучал как оглушительная пощёчина.

Я посмотрела на Ангелину. Её идеальное лицо исказилось. Из-под маски любящей матери выглянула злая, оскорблённая женщина. Она, притащившая подарок стоимостью в несколько моих годовых зарплат и проиграла. Вчистую проиграла старому дырявому носку и обещанию совместного творчества. Её главное оружие – деньги дало осечку.

Я широко улыбнулась Алине и, демонстративно не глядя на её окаменевшую мать, весело ответила:

– Конечно, будем, моё сокровище! И не просто снеговиков! А целую армию снеговиков! И построим для них ледяную крепость из кубиков льда! Бежим скорее на кухню, пока Аркадий не пустил все старые носки на тряпки!

Я подхватила хохочущую Алину на руки, и мы выбежали из гостиной, оставив Снежную королеву наедине с её дорогой, идеальной и абсолютно никому не нужной куклой. И я точно знала, что это была моя первая, но очень важная победа в этой войне. И одержала я её не интригами, а с помощью старого носка и горстки пуговиц. И это было чертовски приятно.

Победа над Ангелиной и её говорящей куклой оказалась, как говорят в умных книжках, пирровой. Если честно, первые минут десять я откровенно злорадствовала. Наблюдать, как её идеальное, будто фарфоровое, лицо кривится от унижения, было отдельным видом искусства. Но эйфория прошла так же быстро, как зарплата, и на её место приползла липкая, противная тревога. А всё потому, что я посмотрела на детей.

Они выглядели как три маленьких растерянных ёжика. С одной стороны – я, Даша. Немного суматошная, пахнущая то блинчиками, то акриловой краской. Та, что разрешает строить шалаш из папиных галстуков и лепить пиццу прямо на кухонном столе. А с другой – она. Мама. Слово-то какое весомое. Святое. Даже если эта мама похожа на модель из глянцевого журнала и пахнет так, будто искупалась в парфюмерном магазине, а не домом.

Ангелина, быстро оправившись от публичной порки, сменила тактику. Дорогие подарки закончились, начались попытки подарить… себя. Это было ещё смешнее и грустнее одновременно. Она часами просиживала в комнате Киры, разложив веером старые фотографии: «Смотри, а вот тут мы в Диснейленде, тебе три годика». Кира смотрела в точку, а я, проходя мимо, думала: «Ага, а следующие восемь лет ты где была? В другом Диснейленде?». Она пыталась играть с Алиной в её кукольный домик, неуклюже двигая крошечную мебель своими длиннющими пальцами с маникюром. Алина терпела минут пять, а потом заявляла: «Неправильно! Диван должен стоять у окна, чтобы кукла Барбара видела птичек!». Ангелина вздыхала. Она даже пыталась поговорить с Марком о компьютерах, выдавая перлы вроде: «А в этой твоей программе много мегабайтов?». Марк вежливо отвечал что-то про оперативные системы, а сам смотрел на неё, как на динозавра.

И я видела, как детей разрывает на части. Особенно Киру. Моя колючая, только-только начавшая оттаивать девочка снова сворачивалась в клубок. Однажды я застала её в коридоре, словно сцена из фильма. Она стояла ровно посередине: слева, в её комнате, Ангелина показывала ей эскизы модных платьев, справа, в гостиной, мы с Алиной и Марком достраивали башню из подушек, хохоча до слёз. Кира смотрела то налево, то направо, и в её глазах плескалась такая вселенская тоска, будто её заставляли выбирать, кого она любит больше. Блестящую, красивую, но совершенно чужую маму? Или меня, простую, но уже такую привычную няню?

В этот момент моё сердце ухнуло куда-то в район пяток. Вот это я молодец. Доигралась в «Мэри Поппинс». Теперь ребёнок страдает, потому что я стою между ней и её матерью. Неважно, какой. Настоящей. А я? А я – обслуживающий персонал. Разлучница, прости господи. Третий лишний в этой мыльной опере.

И я приняла решение. Гениальное в своей глупости. Я сделала шаг назад. План «Идеальная няня 2.0» активирован.

Сначала это было почти незаметно. Я просто стала чаще «помогать» Аркадию на кухне, уплетая его успокоительные пирожки. Потом запираться у себя под предлогом «нужно составить план занятий». Я перестала быть заводилой. Больше никаких спонтанных походов за мороженым, никаких безумных идей. Только работа. Чётко по расписанию, как швейцарские часы. Подъём, завтрак, прогулка, уроки, обед, тихий час, ужин, отбой. Я снова стала функцией. Роботом-няней из агентства «Супер-Гувернантка».

Первым, разумеется, всё заметил Андрей.

За ужином, когда я по привычке ставила перед ним тарелку с пастой, он поймал мой взгляд и улыбнулся. Той самой, нашей особенной улыбкой. Я тут же уставилась в его тарелку, словно увидела там восьмое чудо света.

– Приятного аппетита, Андрей Игоревич, – мой голос прозвучал так официально, что, кажется, в комнате похолодало на пару градусов.

Он замер с вилкой на полпути ко рту. Я прямо почувствовала, как его улыбка медленно сползает с лица. «Андрей Игоревич». Не «Андрей». Всего одно слово, а между нами выросла Великая Китайская стена.

– Даша, что-то случилось? – отловил он меня вечером в коридоре.

Я инстинктивно отскочила на шаг, будто он был прокажённым.

– Нет, что вы, Андрей Игоревич. Всё в полном порядке, – я нацепила на лицо дежурную улыбку стюардессы. – Просто немного устала. Сами понимаете, дети, заботы.

– Даша, прекрати этот цирк, – он шагнул ко мне, пытаясь заглянуть в глаза. – Я же не слепой. Вижу, что-то не так. Давай поговорим.

– Простите, сейчас совершенно нет времени, – я попятилась к спасительной двери своей комнаты. – Мне нужно срочно подготовить для Марка материалы по тригонометрии. Он внезапно проявил интерес. Спокойной ночи, Андрей Игоревич.