Рассвет стихий. Северная Пальмира

Петроград, 1916

Кровь на перилах Петровского моста заметили только к утру. Ночь стояла морозная, и капли уже впитались в старое дерево, застыв тёмными пятнами, тянувшимися к воде.

На следующий день водолазы поднимут со дна тело небезызвестного мужчины. Того, кто месяцем ранее был охвачен таким гневом, какого не знал за собой прежде.

— Я назвала его Григорием, — сказала Мария, прижимая к груди младенца.

Григорий поперхнулся водой, которую только что отпил из стакана, и, прокашлявшись, процедил с презрением:

— Как ты посмела?!

— Он твой внук, отец. Я хотела, чтобы он носил твоё имя.

— Этот байстрюк? — он шагнул к ней. — Носил моё имя? Ты, верно, из ума выжила. Я скорее сброшу его в прорубь сейчас же.

Мария рухнула на колени, заслоняя собой ребёнка. Голос её дрожал, и она почти не дышала, когда взмолилась:

— Отец, пощади! Ради всего святого! Он ни в чём не виноват!

Григорий не слушал. Он протянул руки, чтобы выхватить младенца, но вдруг резко замер, и в ту же секунду всё в нём будто сжалось: плечи дёрнулись вверх, рука сжалась в кулак и глухо ударила в грудь, словно он пытался выбить из себя то, что встало поперёк горла. Вода в глотке застыла колом — он захлебнулся собственным вдохом. Глаза распахнулись так широко, что на белках проступили тонкие красные прожилки; в этом взгляде плескались растерянные мысли: почему я не могу дышать? Григорий пошатнулся и, не удержавшись, упёрся руками в пол.

— Отец! — закричала Мария.

Глаза его застыли от внезапно охватившего ужаса. Мария поползла к иконе, зашептала молитву. И вдруг из груди вырвался хриплый, клокочущий звук — он задышал. Так же внезапно, как начал задыхаться. Молитва Марии оборвалась на полуслове.

Григорий с трудом приподнялся на локтях и посмотрел на младенца.

— Это он, — прохрипел тот. — Это он только что чуть не свёл меня в могилу.

Он замолчал, чувствуя, как леденящая догадка стирает последние сомнения: молитва здесь была ни при чём, значение имела лишь та, кто читала.

— У него тот же дар, что и у меня, — вынес вердикт Григорий, всё ещё хрипя.

Мария, всхлипывая, подползла к нему:

— Отец, пощади. Он не выбирал эту судьбу.

Григорий молчал. В его глазах боролись гнев, страх и восхищение.

— Чёрт с тобой, — сказал он наконец. — Но здесь ему не место. Я сошлю его в приют за границу. Маленький ублюдок не опорочит честь нашей семьи. С этим и ты неплохо справляешься.

Он повернулся и направился к двери:

— Прочь с моих глаз, пока не погубил.

На рассвете явился слуга. Протянул руки, и Мария на мгновение прижала ребёнка крепче, прежде чем отпустить. Потом он молча забрал спящего младенца. Она сжимала его руку и шептала сквозь слёзы:

— Его имя Дáриан. Запиши его как Дáриан. Я обязательно найду его.

Слуга молча кивнул.

У парадной его уже ждали. Машина тронулась по заснеженной мостовой и покатила по Гороховой улице. Григорий протянул слуге золотой медальон.

— Когда начнётся, надень его на мальчишку. Скажи: никогда не снимать. Когда придёт время — я найду вас.

— Как я пойму, когда начнётся?

Григорий усмехнулся краешком губ:

— Ты поймёшь.

Он вышел из машины через пару кварталов. И тут же рухнул на землю, схватившись за голову. Боль вспыхнула внутри — словно кто-то разжал раскалённые тиски в черепе, и по венам хлынул расплавленный свинец. И вдруг он услышал голос — тот самый, что уже звучал прежде, в те мгновения, когда будущее являлось ему как неизбежность. Голос мучил его долгие годы, а потом умолк. Но вернулся:

«Ждёт погибель тебя от стихий четырёх, кровь от крови твоей оборвёт твой век, не спастись тебе от руки одной».

Григорий очнулся в луже талого грязного снега. Холодный ветер гнал по безлюдному переулку колючую позёмку.

Позже его бездушное тело сбросят в прорубь Малой Невки и обнаружат по калоше, вмёрзшей в лёд.

Он уйдёт с вопросом, не найдя ответа: если пророчество предрекало гибель от стихий, почему же его убили простые люди? Или… оно всё ещё ждало своего часа?

Санкт-Петербург, 2020

Я выскользнула из бара ближе к полуночи — и холод ударил в лицо, едва дверь захлопнулась за спиной. Стекло дрогнуло от звука, и на мгновение сквозь приоткрытую щель прорвались музыка, гул голосов, чей-то смех — друзья продолжали отмечать мой день рождения, и этот шум остался там, за тёплым светом, а я шагнула в сырую сентябрьскую темень.

— Гуляй до утра, — убеждал отец. — Сегодня твой день.

Но я знала, что он всё равно будет ждать. С традиционным шоколадным тортом, горстью ягод и тёплых поздравлений.

Я побрела вдоль Рубинштейна, приводя мысли в порядок после череды нарядных коктейлей — они оставили во рту привкус сладкого сиропа и пряного лимона, а в голове — приятную, но уже ускользающую лёгкость. Машины проезжали реже, их шум таял где-то за поворотами, среди шелеста прелой листвы. Лишь однажды вдалеке хлопнула дверь парадной, и снова тишина. Только мои шаги по мокрому асфальту да редкие капли с карнизов.

Ветер с залива пронизывал до мурашек. Я подняла воротник пальто и прибавила шаг — лишь бы быстрее добраться до дома. Мокрый асфальт отражал мерцание фонаря, собиравшегося погаснуть. Я почти бежала, когда впереди показалась знакомая арка.

Трёхпролётные проёмы из известняковых плит вели в глубину дворов — обрамлённые пилястрами и обелисками, они раскрывались поочерёдно, как кадры старой плёнки. Фасады, выходящие во двор, когда-то украшенные барельефами и балконами, теперь выглядели запущенными: красный кирпич нижнего яруса выкрошился, жёлтая штукатурка осыпалась, обнажая неровность стен.

Я схватилась за гладкую от времени ручку массивной деревянной двери и толкнула её в пустую парадную. Внутри пахло сыростью и временем. Лепнина на потолке, каменные лестницы, кованые перила — всё это сохранилось с дореволюционных времён, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом, которое поднималось следом за мной по лестничным пролётам, как невидимый спутник.

Вставила ключ в замочную скважину, глухо провернула — и шагнула в прихожую. Высокие потолки, тёмный потёртый паркет и старый платяной шкаф в углу — он стоял здесь ещё до моего рождения. В прихожей пахло историей — старой краской, вентиляцией и временем, осевшим на стенах.

Из кухни тянуло сладким, густым ароматом шоколадного бисквита, обволакивая душу уютом. Я почти бегом пересекла прихожую, и детский трепет поднялся в груди, когда я шагнула в гостиную.

Отец сидел в старом кресле из орехового массива, обитом жаккардом, — ткань почти сливалась с его пижамным костюмом. На продавленном, удобном, любимом месте он сидел у окна, как всегда согнувшись над медицинской статьёй, с очками на кончике носа и вечной чашкой остывшего чая рядом. Услышав мои шаги, он отложил планшет, снял очки и поднялся с такой поспешностью, будто ждал меня каждую секунду.

Он стиснул меня — крепко, почти до хруста.

— Пап, задушишь.

— Прости, — он отстранился, но руки всё ещё держали меня за плечи, словно боялись, что я исчезну, если он разожмёт пальцы. — Я так соскучился.

— Мы живём в одной квартире, — подметила я, и в голосе проскользнула та привычная, тёплая ирония, которая всегда была между нами.

— Да, но я ухожу, пока ты спишь, возвращаюсь, когда ты уже в кровати. Встречают меня только Боткин да книги, разложенные повсюду.

Я усмехнулась. Боткин — огромный кактус, который папа притащил из больницы несколько лет назад. Его подарил один из пациентов вместо традиционного благодарного набора из коньяка и конфет. Кактус стал нашим идеальным домашним питомцем: не требовал прогулок в плохую погоду, не грыз обувь и внимательно слушал, когда я жаловалась на жизнь.

— Чай или кофе? — спросил отец, уже направляясь на кухню.

— Пожалуй, кофе, — ответила я, усаживаясь за стол.

Он по привычке налил мне большую кружку чёрного, без сахара, и отрезал щедрый кусок торта с тёмной глазурью — тем самым, со вкусом детства. Я почти жадно вцепилась в бисквит, и отец, глядя на меня, покачал головой.

— Как быстро летит время, — произнёс он тихо. — Ещё вчера ты была крохой, которая рисовала цветочки на моих диссертациях. А сейчас уже такая взрослая, учишься в медицинском. Мама бы тобой очень гордилась.

Я замерла с вилкой на весу. Бисквит крошился в пальцах, но я не замечала.

Сомневаюсь, — пронеслась мысль. Если бы она знала, что медицинский я ненавижу. И вообще понятия не имею, чем хочу заниматься.

Но вслух ничего не сказала. Язык прилип к нёбу, и я просто жевала, распробуя нежный ванильный крем. На меня никогда не давили, я не боялась быть собой, выражать своё мнение. Но как могла я разочаровать человека, посвятившего мне всю жизнь, так мечтавшего, что я продолжу его дело? Я просто не могла.

Его взгляд изменился, когда он начал:

— Кстати о маме… Мне нужно тебе кое-что рассказать.

В его голосе появилась та самая серьёзность, от которой у меня внутри всё холодело, как в детстве, когда он из соседней комнаты звал меня по имени, а я мысленно перечисляла все свои косяки, за которые сейчас придётся отвечать.

— Я ждал подходящего момента, — начал он, не глядя на меня. — Год за годом думал: сейчас, пора. Но для таких разговоров никогда не бывает подходящего времени.

Я молчала. В горле застрял ком.

— Я удочерил тебя, когда ты была младенцем, — выдохнул он, и этот выдох был таким тяжёлым, будто он нёс его на себе годами. Положив руки на стол, сцепил пальцы так, что побелели костяшки.

— Мы не были женаты с Кирой.

Слово «удочерил» повисло в воздухе, не находя места в моём сознании. Я не почувствовала ничего, кроме тошноты, ваты в голове и странного отстранённого ощущения, что смотрю на всё это со стороны, из-за стекла.

— Это какой-то неудачный розыгрыш? — услышала я свой незнакомый голос. — Если да, то не особо смешно.

Отец покачал головой.

— Твоя мама... Кира не умерла при родах, — сказал он, и голос его дрогнул. — Она была любовью всей моей жизни. Она тоже любила меня, но не так, как мне бы хотелось.

Он замолчал. В комнате стало слышно, как дождь тихо стучит по старому подоконнику.

— Мы выросли вместе, поступили в медицинский и мечтали стать лучшими врачами... но она бросила учёбу и пропала на несколько лет, — голос его дрогнул. А когда вернулась… — он поднял глаза на меня, — у неё на руках была ты.

— Она ничего не объяснила, — продолжил он, и в голосе проскользнула горечь. — Сказала только, что должна исчезнуть. Попросила позаботиться о тебе. Я не мог отказать.

Часы на кухне громко тикали, словно отмеряя секунды моего самообладания.

— То есть она жива? — спросила я, и голос сорвался, превратившись в шёпот.

— Я не знаю точно, но полагаю, что нет.

Он указал на медальон у меня на шее.

— Кира оставила его тебе. Велела никогда не снимать.

Я провела пальцами по холодному металлу.

— И письмо, — добавил отец. — Она просила передать его в день твоего совершеннолетия. Но как ты уже поняла, я припозднился на пять лет.

— Я хочу его прочитать, — сказала я, и голос дрогнул.

Он кивнул, вышел в кабинет и вернулся с конвертом. На нём было написано: «Моей Агнии».

Я вскрыла его дрожащими пальцами. Внутри лежал пожелтевший лист. Буквы были выведены выцветшими чернилами, с лёгким наклоном вправо:

«Моя дорогая Агния.

Если ты это читаешь, значит, уже знаешь правду. Меня нет рядом, но я всегда была с тобой, даже если ты этого не чувствовала. Этот мир опасен. Медальон — не просто украшение. Оберегай его, никогда не снимай. И помни: судьба всегда догоняет, даже если очень быстро бежишь.

Я люблю тебя.

Твоя мама».

— А ты немногословна, мам, — прошептала я, пробегая по строкам во второй, в третий раз, словно надеясь, что между слов проступит что-то ещё, какой-то смысл, который я проглядела. Ничего. Только общие слова. Загадки.

И это всё? Всё, что она оставила своей дочери? Разочарование и злость накрыли одновременно.

— Просто оставила своего ребёнка и сбежала?

— Думаю, у неё не было выбора, — тихо сказал отец.

— Выбор есть всегда, — выпалила я, поднимаясь. — Мне нужно всё это обдумать...

Я выбежала из дома, словно за мной кто-то гнался, не разбирая дороги, пока дыхание не сбилось и я не оказалась у знакомой парадной, той самой, с чёрной лестницей на крышу, куда мы лазили с друзьями ещё подростками. Мокрые ступени скользили под ногами, но я не остановилась. Залезла на крышу, перебралась на вторую лестницу, ведущую к нашему тайному месту — небольшой кирпичной башне, разрисованной граффити, с коваными перилами по кругу. Сорвалась и рухнула на сырой, проржавевший металлический настил. Высота — пара метров, я ничего не повредила, но слёзы хлынули мгновенно. Разревелась как маленькая девчонка, обидевшаяся на весь мир: на мать, на отца, на несправедливость. На то, что она даже не объяснила, почему ушла.

Не справившись с эмоциями, сорвала медальон с шеи и что было силы швырнула его с крыши с диким криком, вырвавшимся из груди, — словно пыталась отбросить саму мысль о ней, доказать, что я справлюсь и без неё.

В ту же секунду воздух пронзил оглушительный треск. Окна заброшенного дома напротив разлетелись вдребезги, словно невидимая волна ударила по стёклам, оставляя тёмные провалы в рамах.

Я вздрогнула, выругавшись, инстинктивно резко отшатнулась, врезавшись спиной в стену, и замерла, боясь пошевелиться. Дыхание перехватило.

— Что… что это было?

Но ответа не было. Только затишье после дождя, стеклянная крошка на мокром асфальте и медальон, мерцающий в луже под тусклым светом фонаря. В ушах шумела кровь.

От того, что произошло, отвлекли мысли, засасывающие в густое вязкое болото злости и жалости к себе. Я просидела на крыше до рассвета, размышляя и представляя, как бы всё было, если бы она меня не оставила. Мы жили бы счастливой семьёй?

Как можно оставить своего ребенка? — вопрос, который не находил ответа в моём сознании.

Небо над Петербургом начало постепенно светлеть, город просыпался медленно, как будто нехотя.

Спустившись, увидела медальон — он всё ещё лежал в луже, поблёскивая в первых лучах солнца. Я подняла его, испытывая смешанные сложные чувства, сжала так сильно, что края впились в ладонь, и пошла домой.

В квартире было тихо и пусто. Утренний свет едва пробивался сквозь плотные шторы. Отец уже ушёл. На столе лежала записка: «Позвони мне». Я смотрела на неё, но не могла заставить себя взять телефон. Просто прошла в свою комнату, села на край кровати и уставилась в одну точку, сжимая в руке медальон, на обратной стороне которого была гравировка: Г. Р. Пальцы всё ещё дрожали.

На экране забытого телефона было множество пропущенных звонков от отца. Сил ни на что не было, только одно желание — смыть с себя этот день. Зашла в ванну и стояла под душем, пока горячая вода лилась сверху, согревая продрогшее тело, — пока тоска не отступила хотя бы на шаг. Надев любимую мягкую пижаму в клубничку и поёживаясь от холода, залезла под одеяло.

Провалилась в сон без сновидений, как в тёмную воду.

Позже проснулась в темноте от громкого лая собаки за окном. Стрелки часов показывали половину десятого вечера. Я проспала весь день.

В голове медленно всплывали обрывки вчерашней ночи: разговор с отцом, письмо, крыша, разбитые стёкла. Машинально провела пальцами по шее, но медальона не было — он лежал на тумбочке. Винтажный, изящный, расписной золотой локет. Он не открывался, сколько я ни пыталась. Отец подарил его, когда я была ребёнком, сказал, что он мамин, и велел никогда не снимать. Я не снимала, мне и не хотелось. Это единственное, что у меня было от неё. Пальцы сами нащупали цепочку и застегнули его на шее. Так было привычней и спокойней.

Я уставилась в потолок, переваривая всё, что обрушилось на меня за последние сутки. Хотелось поскорее заснуть снова. Лежала и смотрела, как по стене ползут тени от веток за окном.

А потом услышала шёпот, доносящийся с балкона. Замерла, прислушиваясь, стараясь не дышать.

— Она здесь? — спросил мужской голос.

— Да, — ответил женский. — Я её вижу.

Я замерла. Шорохи не прекращались.

Поднялась и медленно пошла по паркету, стараясь не ступать на скрипучие дощечки. На ватных ногах добралась до балконной двери.

— Эй, — позвала я тихо. — Кто там?

Тишина.

Толкнула дверь и высунулась наружу. Балкон был пуст. Только мокрый металл блестел в свете фонаря.

— Чокнутая, — прошептала я себе и закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание.

Из темноты выступили двое. Я не успела разглядеть их лиц — только тени, появившиеся слишком быстро.

Облако искрящегося жёлтого порошка окутало меня. Я вдохнула его, прежде чем успела понять, что происходит.

Мир поплыл. Звёздное небо распахнулось надо мной — и сон унёс меня в бескрайнюю высь.

Ленинградская область. Главный штаб Пальмирского круга.

Прошлой ночью.

Внутри бельведера, венчавшего одноэтажный дворец, царила напряжённая тишина. Холодный свет мониторов отражался от полированных столов, за которыми застыли хранители. Где-то тихо гудели серверы, и этот гул казался единственным живым звуком в просторном зале с высокими арочными окнами.

На приборной панели зажглась красная кнопка. Система зафиксировала всплеск стихийной энергии в городе.

— Не может быть! — воскликнула хранительница, вглядываясь в показатели. — Это же…

— Что такое? — к ней подошёл мужчина, бросив взгляд на экран. Его лицо стало серьёзным.

— Система зафиксировала несанкционированный выплеск стихии, — сказала она. — Источник находится в центре Петербурга.

— Выведите на главный экран, — приказал он, нахмурившись.

На карте города вспыхнула пульсирующая точка.

— Нужно срочно связаться с Верховным, — прокомментировал один из хранителей.

Он вышел, оставив всех в недоумении перед интерактивной картой. Через некоторое время вернулся с седым высоким мужчиной, с тяжёлым, внимательным, пронзающим взглядом. Его появление мгновенно изменило атмосферу в зале. Хранители, работавшие за столами, подняли головы и замолчали.

Верховный подошёл к экрану.

— Где именно? — спросил он озадаченно.

— Центр Петербурга, — ответила хранительница. — Мы уже начали отслеживать.

Верховный кивнул.

— Кто же ты... — произнёс он негромко, вглядываясь в алую точку.

Медленно повернулся к хранителям и добавил громче:

— Вы знаете, что делать. Действуйте по протоколу.

И вышел, не оглядываясь. Секунду в зале стояла тишина — только гудение приборов напоминало о том, что время не остановилось. Хранители переглянулись.

— Позовите Ярика, — сказал мужчина твёрдо. — Настало время продолжить династию. Пусть это будет его первое задание.

Кампус Северной Пальмиры

Перед глазами всё плыло и переливалось разноцветными пятнами, как в калейдоскопе. Я попыталась открыть глаза, но веки слиплись и казались неподъёмными.

— Давай, буди её, — сказал мужской голос. — Пять минут до начала.

— Не просыпается.

— Похлопай по щекам.

Кто-то легонько, но настойчиво похлопал меня по щеке.

— Щёлкни её, — предложил женский голос.

— А если не сработает?

— Мы должны успеть до речи Верховного.

Лёгкий разряд пронзил тело. Я распахнула глаза и жадно вдохнула прохладный воздух, будто до этого не дышала несколько минут. Ладони ощущали мокрый газон, источающий аромат свежескошенной травы.

Надо мной склонились двое — девушка со светлыми волосами и парень, которого я видела впервые.

— Я Злата, а это Ярик, — представилась девушка. — Мы не сделаем тебе ничего плохого.

Слова ещё не успели долететь до сознания, а крик уже вырвался из горла:

— Помогите!

Я и сама не знала, зачем кричу. Страх? Паника? На что я надеялась?

— Да чтоб тебя! — воскликнул парень, отшатнувшись. — Ты чего орёшь?

Он взмахнул рукой, и на меня сверху посыпался мелкий серый порошок, похожий на пыль.

— Маковая пудра? Серьёзно? — девушка сжала губы в снисходительной улыбке.

— Зато теперь она будет тихой, спокойной и медлительной, как ленивец, — усмехнулся .

Я хотела возмутиться. Но паника, сжавшая грудь мгновение назад, отступила, словно её и не было, уступая место странной эйфории. Сознание уплывало в тёплый туман, но я всё ещё держалась за реальность.

Незнакомцы подхватили меня под руки. Ноги почти не слушались, я едва переставляла их, пока они вели меня вперёд по гранитной брусчатке.

Мы остановились перед тяжёлой старинной дверью из тёмного дуба. Вместо привычных ручек — две львиные головы с кольцами в зубах. Пасти львов скалились, а кольца тускло поблёскивали в свете уличных фонарей.

Парень взялся за кольцо в пасти льва, потянул — и дверь отворилась. Меня подтолкнули вперёд.

Зал оказался огромным. Даже сквозь маковую дымку, которая всё ещё путала мысли, я ощущала его величие. Высокий расписной потолок, хрустальные люстры, рассыпающие тысячи бликов по стенам.

Между колоннами свисали длинные полотнища ткани. Золотые, полупрозрачные, с вышитыми жар-птицами. Голубые, почти невесомые, со вздымающимися волнами, будто сошедшими с полотен Айвазовского. Зелёные, плотные, с могучими дубами. Тёмно-синие, полупрозрачные, с россыпью серебряных звёзд — словно лоскут ночного неба, сорванный ветром.

Зал был полон людей. Гости в роскошных костюмах и масках смеялись, звенели бокалами, кружились в танце. В центре били фонтаны с шампанским.

— Ты привлекла внимание, — заметила Злата.

— Благодарю, — ответила я с довольной улыбкой. — Это моя любимая пижама из шёлка. Хотите пощупать?

Они переглянулись.

— Ах да, об этом, — сказала девушка с лёгкой виной. — Переодевать тебя было некогда, да и не во что. Нам нужно было успеть до выступления Верховного. Так что давай без обид.

— Какие обиды, прелестные, — ответила я с блаженной улыбкой, разглядывая гостей.

Вокруг шептались. Я ловила обрывки фраз:

— Кто это?

— Она что, в пижаме?!

— Может, это новый тренд?

Я улыбнулась и помахала рукой гостям, косившимся на меня.

— Привет! Красивые маски! — воскликнула я. Один из мужчин поперхнулся шампанским.

— Агния, — тихо сказала Злата, — давай потише.

— Почему? — искренне удивилась я. — Они же старались. Посмотрите, как украсили зал. Это всё ради меня?

— Не совсем, — начал Ярик, но не смог сдержать улыбки.

В этот момент к ним подошёл один из гостей, что-то тихо сказал им. Они переглянулись.

— Нам нужно отлучиться, — сказал он. — Мы оставим тебя ненадолго.

— Никуда не уходи, — добавила она.

Я ничего не ответила, запрокинула голову и медленно водила пальцем по воздуху, вырисовывая невидимые узоры.

— Надеюсь, она нас поняла, — донёсся до меня мужской голос.

Надо мной простирался величественный потолок с искусной росписью — его можно было рассматривать часами. Казалось, старые мастера вложили в него частицу души.

Неожиданно кто-то взял меня за локоть и резко потянул в сторону.

— Эй, полегче! — возмутилась я, пытаясь высвободить руку. — Я же была занята!

Незнакомец не отпустил, увёл меня в сторону и развернул к себе. Я подняла голову, чтобы рассмотреть его лицо, — он оказался заметно выше. Капюшон мантии скрывал его почти целиком, приоткрыв лишь нижнюю часть с резными скулами и плотно сжатыми губами.

— Откуда у тебя этот медальон? — спросил он жёстко, не скрывая беспокойства.

Я машинально коснулась медальона на шее.

— С рождения, — беззаботно ответила я.

— Твоё имя? — спросил он, явно торопясь и сдерживая раздражение

— А твоё? — парировала я, кокетливо улыбнувшись. — Сначала назови своё.

Незнакомец сжал челюсти, не желая тратить время на пустые пререкания.

— Дариан, — процедил он сквозь зубы.

— Агния, — протянула я, затем посмотрела на свою пижаму и добавила: — Можешь звать меня Клубничкой.

Дариан шутки не оценил.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он резко, оглядываясь. — Тебя не должны были найти. Убирайся немедленно, пока не заметил Верховный.

Он схватил меня, развернул и вытолкнул за дверь.

— Жди меня на парковке, — бросил он через плечо, прежде чем дверь захлопнулась.

Какой грубиян. Сонно подумала я, оказавшись снаружи и пытаясь осознать, что только что произошло.К моему удивлению, дверь тут же открылась снова. Словно кто-то внутри нажал невидимую кнопку «вернуть гостью».