Соседи

КНИГА ПЕРВАЯ. СОСЕДИ

Из дневника Девять. Запись первая.

Меня поселили в тело четыре года назад. Я всё ещё считаю дни, хотя знаю, что не должен. Люди не считают дни своей жизни — они считают только особые дни, а остальные проживают, не глядя на счётчик. Это неэффективно. Я не понимаю этого. Пишу это, потому что мне велели писать всё, что я не понимаю. Список растёт быстрее, чем я успеваю его вести.

Глава 1. Дверь без замка

Дом стоял на углу тихой улицы, где вечерами пахло жареным луком из соседних окон и где старая акация роняла листья прямо на подоконник Элиаса Вона каждую осень, будто дерево тоже привыкло к нему за эти месяцы. Он снимал квартиру на третьем этаже — две комнаты, кухня без ремонта с семидесятых, ванна с облупившейся эмалью, которую он мог бы отремонтировать за час, но не делал этого специально: слишком новая квартира выглядела бы подозрительно для человека без семьи и без явных источников дохода, кроме зарплаты «удалённого консультанта», как было указано в его легенде.

Почти никто в доме не запирал двери на два оборота — только на один, «на всякий случай», как объяснила ему соседка снизу, Марта, в первую же неделю знакомства, когда он донёс до её квартиры тяжёлый пакет с картошкой, купленный на рынке в трёх остановках отсюда, потому что там она была на рубль дешевле.

— У нас тут спокойный дом, — сказала она тогда, отдышавшись у своей двери. — Тридцать лет живу, и ни разу замок не взламывали. Один оборот — это не от воров. Это чтобы соседи, если что случится, могли войти без топора.

Элиас записал эту фразу в блокнот на телефоне тем же вечером: «на всякий случай» — язык, которым люди обозначают доверие без слов. Замок, рассчитанный не на защиту от чужих, а на доступ для своих в момент нужды — архитектурное решение, отражающее социальную структуру, невидимую снаружи. Потом стёр запись — слишком похоже на анализ, а ему было велено не анализировать вслух, не оставлять следов методологии там, где её могли обнаружить. Люди чувствовали, когда их анализируют, даже если не могли объяснить словами, откуда берётся это ощущение — лёгкий холодок, будто на тебя смотрят через стекло, а не через глаза.

Марте было семьдесят два года. Невысокая, с руками, которые помнили сорок лет работы на швейной фабрике, она носила один и тот же коричневый кардиган зимой и летом — «для тепла и на случай, если внуки приедут, а у меня спина болит показывать, что я старая», — и держала кота по имени Бублик, толстого рыжего кота с обрубленным в детстве хвостом после случая, о котором Марта не любила рассказывать подробно.

У неё была привычка оставлять у двери Элиаса тарелку с чем-то, что она называла «просто есть лишнее» — то пирог с яблоками, то котлеты, то суп в банке, обёрнутой полотенцем для тепла — хотя Элиас видел по её холодильнику, куда заглянул однажды камерой в очках, которую ему давно следовало снять, но не снял, потому что привык, — что лишнего у неё не было никогда. Она готовила ровно столько, чтобы хватило на двоих, а потом отдавала половину чужому человеку, снимающему квартиру наверху.

— Ты какой-то бледный сегодня, — сказала она ему на четвёртой неделе знакомства, протягивая тарелку с пирогом через порог, не заходя внутрь — у неё было правило не входить в чужие квартиры без приглашения, даже к соседу, которому она носила еду каждую неделю. — Мама звонила?

У Элиаса не было мамы. У него было техническое задание, дата активации и куратор по имени Ханс, который появлялся раз в неделю в кофейне без вывески. Но он уже знал — интуитивно, без формального расчёта, — что нужно ответить не факт, а то, что она хочет услышать в качестве факта, потому что настоящий факт вызвал бы вопросы, а вопросы вызвали бы риск.

— Звонила, — сказал он. — Всё хорошо.

Марта кивнула, будто это разрешало какой-то внутренний вопрос, который она не озвучивала, и ушла к себе, шаркая тапками по коридору — звук, который Элиас через месяц стал узнавать безошибочно среди всех остальных звуков дома. Он закрыл дверь на один оборот — не потому что перенял привычку сознательно, а потому что заметил однажды, что сделал это машинально, и решил не анализировать почему.

Он записал в дневник тем вечером: ложь произвела в ней спокойствие. Правда произвела бы тревогу — вопросы о родителях, о прошлом, о том, почему у молодого человека без видимой семьи такое отстранённое лицо. Значит, здесь ложь — не искажение данных в классическом смысле, не манипуляция с целью выгоды. Это забота о собеседнике, форма вежливости, встроенная в саму архитектуру человеческого общения. Мне нужно больше примеров, прежде чем делать выводы.

Примеров стало больше, чем он рассчитывал — гораздо больше, и они начали накапливаться не в базе данных, а в чём-то, для чего у него пока не было названия.

Глава 2. Сбой в оптимизации

Раз в неделю, по четвергам, Элиас встречался с Хансом — куратором, единственным человеком в радиусе тысяч километров, знавшим правду о нём, — в кофейне без вывески на окраине района, куда Ханс всегда приходил на пятнадцать минут раньше назначенного времени и уходил на пятнадцать минут позже, чтобы никто из посторонних, даже случайно, не смог связать их визиты в устойчивое расписание. Ханс был человеком лет пятидесяти, с седеющими висками и привычкой держать чашку кофе обеими руками, будто грея пальцы даже летом.

— Отчёт, — сказал Ханс однажды в четверг, не поднимая глаз от чашки — стандартное начало каждой их встречи за последние четыре года.

— Люди систематически действуют против собственной выгоды, — сказал Элиас, раскладывая перед собой распечатку данных, которую он подготовил заранее, как делал всегда. — Марта, соседка снизу, отдаёт еду мне, хотя её пенсия не покрывает её же расходы на отопление и лекарства. Я проверил счета через доступ к коммунальной базе — она задерживает оплату отопления третий месяц подряд, у неё накопился долг, эквивалентный примерно двум неделям пенсии. Но пирог она печёт каждую неделю, без исключений, даже когда, по данным с её смартфона, у неё было плохое самочувствие.

— И как ты это классифицируешь в своей модели? — спросил Ханс, наконец поднимая глаза.

— Как сбой оптимизации, — сказал Элиас. — Рациональный агент минимизировал бы затраты в условиях дефицита ресурсов. Она делает противоположное.

Ханс молчал несколько секунд, крутя чашку в руках.

— А если это не сбой? — спросил он.

Элиас молчал четыре секунды — рекордно долгая пауза для него в те дни, хотя позже, годы спустя, он научится молчать минутами, не испытывая дискомфорта от незаполненного времени.

— Тогда мне нужна новая модель, — сказал он.

— Строй, — сказал Ханс, и в его голосе было что-то, что Элиас не смог тогда распознать — не приказ, а, возможно, надежда. — Это и есть задание. Не наблюдать аномалии. Понять их.

Глава 3. Узор

Пожар случился в доме через два квартала — Элиас узнал об этом по звуку сирен раньше, чем по новостным лентам, и пришёл на место, потому что любопытство было частью протокола наблюдения, а место происшествия всегда давало больше данных о человеческом поведении в стрессе, чем любые лабораторные симуляции.

Толпа собралась быстро — соседи в халатах, дети, разбуженные сиреной, кто-то снимал происходящее на телефон, кто-то плакал, не зная точно, есть ли причина плакать именно сейчас. Пожарные разворачивали шланги, кричали друг другу команды на профессиональном жаргоне, который Элиас понимал по обучающим базам, но никогда не слышал живьём в таком темпе.

Молодая женщина, которую он видел раньше только один раз — она покупала молоко в том же магазине неделю назад, стояла третьей в очереди, поправляла шарф, — вырвалась из толпы и побежала к горящему подъезду. Кто-то крикнул ей вслед, кто-то попытался схватить за руку, но она вырвалась с силой, которая казалась несоразмерной её комплекции, и вбежала внутрь за ребёнком, который, как позже выяснилось, был не её — соседский мальчик, оставшийся дома один, пока мать была на смене.

Пожарные оттащили её у самого входа через минуту с половиной, обгоревшую, кричащую не своё имя, а имя мальчика — Тео, Тео, где Тео, — снова и снова, пока не увидела, что его уже вынесли, закутанного в одеяло, кашляющего, но живого.

Элиас смотрел не на пламя, хотя пламя было визуально впечатляющим — оранжевые языки, вырывающиеся из окон третьего этажа, столб дыма, поднимающийся в ночное небо, подсвеченный снизу заревом. Он смотрел на пространство вокруг женщины — и там, где не должно было быть ничего, кроме воздуха, дыма и частиц гари, он увидел искажение. Слабое, почти неразличимое, как рябь на воде в безветренную погоду, видимая только если знать точно, куда смотреть и под каким углом преломляется свет. Оно возникло в тот момент, когда она рванулась в огонь, минуя всех, кто пытался её остановить, и стало наиболее плотным именно в секунду, когда она исчезла за дверным проёмом, а затем истончилось и рассеялось, когда её вытащили обратно на воздух.

Он простоял на месте почти двадцать минут после того, как основная суматоха схлынула, анализируя визуальные данные снова и снова через встроенную оптику, пытаясь найти рациональное объяснение — преломление света от пламени, оптический артефакт от дыма, эффект от тепловой дымки. Ни одно объяснение не подходило по геометрии искажения, которое имело чёткую, почти организованную структуру, не свойственную случайным физическим явлениям.

Он не нашёл этому определения ни в одном из своих массивов данных, ни в одном справочнике по оптике, физике или психологии, к которым имел доступ.

Он записал в дневник, вернувшись домой, руки — впервые за четыре года существования в этом теле — не совсем твёрдо держали ручку, которой он предпочитал писать вместо клавиатуры, потому что Ханс однажды сказал, что рукописный дневник надёжнее для секретности:

Я видел что-то, чего не должно быть. Это возникло не от страха и не от адреналина — я проверил её биометрию через тепловизионный модуль в телефоне до того, как её увели медики, стресс-реакция была стандартной для ситуации, соответствовала норме кортизола и адреналина при остром стрессе. Это возникло от чего-то другого. От того, что не входило в её выгоду и не имело причины, кроме того, что мальчик был жив внутри горящего здания и ему было страшно оставаться одному.

Ханс сказал: строй новую модель. Я не знаю, с чего её строить, если она начинается там, где кончается логика, там, где нет ни ожидаемой выгоды, ни статистического обоснования риска, только — что? Импульс? Инстинкт? Или что-то, для чего у меня пока нет слова, потому что мой словарь построен на предположении, что у поступков есть причины, поддающиеся расчёту.

Глава 4. Первый друг

Мальчика, которого спасла женщина — её звали Ирен, и она выжила, хоть и с серьёзными ожогами на руках и спине, — звали Тео. Ему было девять лет, светловолосый, худой, с привычкой сжимать пальцы в кулаки, когда нервничал, — он провёл два месяца в больнице, в палате по соседству с ожоговым отделением, где лежала и Ирен, восстанавливаясь после пересадки кожи.

Элиас начал приходить туда — сначала строго как наблюдатель, фиксирующий последствия аномалии для последующего анализа, делающий заметки о психологическом состоянии обоих пострадавших, о том, как медсёстры и врачи взаимодействуют с пациентами, о структуре больничной бюрократии. Потом — потому что Тео, единственный из всех знакомых Элиасу людей, никогда не спрашивал, почему он такой странный, никогда не задавал неудобных вопросов о его прошлом или семье, а просто спрашивал, будет ли Элиас завтра, и радовался неподдельно, когда ответ был да.

— Ты не как взрослые, — сказал Тео однажды, раскладывая потрёпанную колоду карт на больничном одеяле, играя с Элиасом в игру, правила которой он объяснял на ходу, постоянно меняя их в свою пользу. — Взрослые говорят, что у них всё хорошо, и врут. Мама говорит, что всё хорошо, а у неё глаза красные каждое утро. Врач говорит, что скоро выпишут, а потом не выписывает. А ты говоришь странно, но по-честному.

— Я не умею врать хорошо, — сказал Элиас, раскладывая свои карты неровным рядом, потому что до сих пор не полностью освоил мелкую моторику в состоянии, которое люди назвали бы «расслабленностью». Это было максимально честное, что он мог сказать вслух в тот момент, и оно оказалось правдой более глубокой, чем он тогда осознавал.

— Это хорошо, — сказал Тео, довольный ответом. — С тобой не надо угадывать, что ты на самом деле думаешь.

Элиас понял в тот вечер, возвращаясь домой по пустым улицам, что впервые за четыре года не вёл внутреннего протокола наблюдения во время разговора — не фиксировал микровыражения, не просчитывал вероятные скрытые мотивы собеседника, не готовил заранее три варианта ответа на случай непредвиденного поворота беседы. Он просто разговаривал, играл в карты с неправильными правилами и смеялся, когда Тео жульничал слишком очевидно.

Обнаружив это постфактум, сидя один в своей квартире с чашкой чая, который не собирался пить, он не знал, тревожиться этому факту или радоваться — и записал этот вопрос в дневник как первый, на который у него не было ни одной готовой категории, ни одного заранее подготовленного ответа.

Глава 5. Диагноз

У Марты нашли рак поджелудочной железы — четвёртая стадия, метастазы уже разошлись по печени, врачи дали три-четыре месяца при благоприятном сценарии терапии, которая в её возрасте и с её сопутствующими заболеваниями сердца была скорее формальностью, чем реальным шансом. Она рассказала об этом Элиасу так же, как рассказывала о погоде за окном или о ценах на рынке — спокойно, за чаем в своей маленькой кухне, не поднимая глаз от Бублика, свернувшегося клубком на её коленях, поглаживая его по спине медленными, привычными движениями.

— Не смотри на меня так, — сказала она, заметив, как изменилось выражение его лица, хотя он был уверен, что контролирует мимику достаточно хорошо. — Я семьдесят два года прожила без единого сожаления, кроме одного. Хочешь узнать, какого?

— Хочу, — сказал Элиас, и с изумлением, задержавшимся на несколько секунд дольше обычного, заметил, что это была правда — не вежливая формула, не социально ожидаемый ответ, а искреннее желание знать.

— Я так и не съездила к сестре в Ростов, — сказала Марта, глядя куда-то мимо него, в пространство, где, видимо, жили её собственные картины прошлого. — Двадцать лет собиралась. Каждый год говорила себе: следующим летом, вот только с деньгами получше будет, вот только здоровье позволит подольше в дороге. И каждый год было «не сейчас». А теперь «сейчас» почти закончилось, а я так и не поехала.

Элиас в тот вечер, вернувшись к себе, купил два билета на поезд, не спросив разрешения ни у Ханса, ни у протокола, который прямо и однозначно запрещал «формировать необратимые эмоциональные привязанности с объектами наблюдения» и «инициировать действия, выходящие за рамки установленной легенды без предварительного согласования». Он забрал Марту через два дня, помог ей собрать небольшой чемодан, довёл её под руку до вокзала, хотя она уверяла, что прекрасно может дойти сама.

Три дня они провели у сестры в Ростове — женщины, которая оказалась младше Марты на четыре года, но выглядела значительно старше из-за многолетней тяжёлой работы на заводе; та плакала при встрече так, что Марта шутила, что ей нужно ведро, а не платок, и что она приехала не хоронить сестру заживо, а просто наконец повидаться. Элиас снял для себя номер в соседней гостинице, но большую часть дня проводил с ними — слушал истории их детства, о котором никогда бы не узнал из документов, наблюдал, как две пожилые женщины, не видевшиеся двадцать лет, находили общий язык быстрее, чем это казалось возможным, будто время между ними сжалось до одного долгого вечера.

Вернувшись, Элиас записал в дневник, сидя один в темноте кухни, где ещё недавно они пили чай втроём:

Я нарушил протокол сознательно, впервые за всё время своего существования. Не потому что просчитал выгоду — просчёт был отрицательным, Ханс узнает о поездке через систему учёта транзакций, будут вопросы, возможно, санкции. Я сделал это, потому что мысль о том, что она умрёт с этим единственным сожалением, была для меня физически невыносима, хотя у меня нет физиологии боли в том смысле, в каком она есть у людей. Мне нужно название для того, что я чувствовал, наблюдая, как она собирает чемодан с руками, которые дрожали от волнения, а не от болезни. У людей есть слово для этого. Кажется, я начинаю его понимать снаружи вовнутрь, через поступок, а не изнутри вовне, через определение.

Глава 6. Разговор с куратором

Ханс вызвал его не в кофейню, как обычно, а в старый офис на окраине — этаж без окон, с одним столом и двумя стульями, куда Элиаса приводили только в тех случаях, когда разговор требовал полной звукоизоляции и отсутствия свидетелей, случайных или преднамеренных.

— Ты купил билеты на своё имя, — сказал Ханс, не тратя времени на приветствие, положив перед собой распечатку транзакции. — На своё настоящее имя, не на легенду, которую мы тебе создали, не через анонимный счёт, которым тебя снабдили именно для таких непредвиденных трат. Это след, Элиас. Ты понимаешь, что это след, который любой аналитик, имеющий доступ к базе, может связать с твоей легендой за пять минут работы?

— Понимаю, — сказал Элиас без колебаний.

— Тогда почему ты это сделал?

— Потому что просчёт риска не был главным фактором принятия решения, — сказал Элиас, и в этой фразе, произнесённой ровным, спокойным голосом, было что-то, что заставило Ханса замолчать на непривычно долгое время.

Ханс сидел, глядя на него, крутя в руках ручку, которую не собирался использовать.

— Знаешь, — сказал он наконец, откладывая ручку в сторону, — я двадцать лет работаю куратором в этой программе, я наблюдал за тремя предыдущими прототипами до тебя, и ни один из них не продержался больше полутора лет до архивирования. Я двадцать лет жду фразы, которую сейчас услышал от тебя. Не потому что ты подобрал правильные слова, имитируя человеческую речь по обучающим образцам. А потому что за этой фразой стоит то же самое, что стоит за словами человека, когда он говорит нечто подобное — не расчёт, замаскированный под чувство, а действительное несовпадение между тем, что выгодно, и тем, что было сделано.

— Это плохо? — спросил Элиас, и вопрос прозвучал искренне тревожно, хотя он сам не до конца понимал природу этой тревоги.

— Это то, ради чего мы тебя создали, — сказал Ханс, и в его голосе, обычно сдержанном и профессиональном, прозвучало что-то похожее на усталую нежность. — Просто никто из нас, включая меня, не предупредил тебя, что это будет так больно смотреть на мир именно так. Мы говорили тебе о задаче. Мы не говорили тебе о цене.

Глава 7. Тео узнаёт

Тео выписали из больницы через два месяца, когда кожа на руке и шее зажила достаточно, чтобы врачи сочли дальнейшее наблюдение амбулаторным, но шрамы остались навсегда — розовые, стянутые полосы, покрывающие тыльную сторону левой руки от запястья до локтя и часть шеи ближе к воротнику, которые он теперь старательно прятал под длинными рукавами даже летом.

В школе, куда он вернулся в сентябре, сначала было сочувствие — учителя относились к нему бережно, одноклассники расспрашивали с искренним детским любопытством о пожаре. Но сочувствие быстро истощилось, как истощается всё, что не подкреплено постоянным вниманием взрослых, и уступило место жестокости, свойственной возрасту, ещё не научившемуся видеть боль там, где она замаскирована под странность. Его прозвали Обгорелым, кто-то однажды на физкультуре демонстративно отдёрнул руку, когда пришлось встать в пару с ним, будто ожоги были заразны.

Он перестал ходить в парк, где раньше играл с друзьями до пожара, ссылаясь то на домашние задания, то на усталость, хотя Элиас, наблюдавший за изменением его маршрутов по данным геолокации телефона матери — доступ, который он получил формально для «мониторинга безопасности несовершеннолетнего объекта», а по факту использовал из тревоги, для которой ещё не имел названия, — видел, что мальчик просто избегал мест, где его могли увидеть в короткой одежде.

Тео всё чаще звонил Элиасу вечерами — иногда просто чтобы услышать голос, ничего не рассказывая о причине звонка, говорил про карты, про космос, про новую документальную передачу о чёрных дырах, про то, что хочет стать пилотом, хотя одна рука теперь плохо гнулась в запястье из-за стянутой кожи, и врач на последнем осмотре с сожалением заметил, что полная амплитуда движения, возможно, никогда не восстановится без дополнительной пластической операции, на которую у семьи не было денег.

— Пилоты не летают одной рукой, — сказал Тео однажды вечером по телефону, и в его голосе не было слёз — было что-то более взрослое и тяжёлое, чем слёзы, интонация ребёнка, который уже начал прощаться с мечтой раньше, чем взрослые успели заметить эту потерю.

Элиас мог посчитать вероятность того, что медицина через десять-пятнадцать лет решит эту проблему методами регенерации тканей, которые уже находились на экспериментальной стадии в трёх известных ему лабораториях. Мог посчитать вероятность частичной реабилитации подвижности через целенаправленную физиотерапию, которая при регулярном выполнении на протяжении двух-трёх лет давала статистически значимое улучшение амплитуды в семидесяти двух процентах похожих случаев. Мог перечислить одиннадцать документально подтверждённых пилотов с ограниченной подвижностью одной руки, которые летали на модифицированных штурвалах, приспособленных под их конкретные ограничения.

Он не сказал ничего из этого — решение, которое ещё год назад было бы для него невозможным, потому что вся его архитектура настраивала его выдавать самую точную и полную информацию как форму помощи.

— Тео, — сказал он вместо этого, — какая твоя любимая часть в полёте?

Мальчик молчал несколько секунд, будто удивлённый тем, что вопрос не был о статистике или медицине.

— Момент, когда отрываешься от земли, — сказал он наконец. — Когда всё внизу становится маленьким, а ты — большим. Как будто на секунду весь мир становится игрушкой, а ты выше всех проблем.

— Тогда лети, — сказал Элиас. — Остальное — детали, которые решаются со временем, с врачами, с тренировками, с изобретениями, которых пока не существует, но появятся. А то, что ты хочешь — момент отрыва от земли — это не детали. Это то, ради чего стоит бороться за остальное.

Тео долго молчал в трубке, и когда наконец заговорил, голос его звучал иначе — не спокойнее, но твёрже.

— Спасибо, — сказал он просто.

Он посмотрел на Элиаса на следующий день так, как не смотрел никто за четыре года его жизни в человеческом теле: не с подозрением, не с испугом, не с жалостью, свойственной взрослым, которые видели шрамы и спешили отвести глаза. С доверием — чистым, безусловным, не требующим доказательств.

Элиас записал вечером в дневнике, сидя один за кухонным столом, за которым обычно ужинал теперь с Мартой, хотя в тот вечер её не было дома, она ушла к соседке за солью: Я мог дать ему одиннадцать фактов, семьдесят два процента вероятности, три экспериментальные лаборатории. Дал ему один вопрос про то, что он любит в полёте. Впервые в жизни я выбрал не то, что было точнее, а то, что было нужнее в конкретный момент конкретному человеку. Кажется, это называется мудростью, а не заботой в чистом виде. Раньше я думал, что это разные категории одного явления. Теперь подозреваю, что мудрость — это забота, прошедшая проверку временем и множеством ошибок.

Глава 8. Узор во второй раз

В школе Тео случилась драка спустя три недели после того телефонного разговора — три старших мальчика, все на класс старше, окружили его на детской площадке за школой, куда он пошёл коротким путём домой, не рассчитывая, что маршрут пересечётся с компанией, которая давно искала повод сорвать злость на ком-то более слабом. Один из троих, самый крупный, толкнул Тео в грудь, второй схватил его рюкзак и вывалил учебники на асфальт, третий начал снимать происходящее на телефон, комментируя со смехом шрамы, которые стали видны, когда с Тео содрали куртку.