Точка бытия. Рассказы, повести, притчи, стихи

Съездил

В столице в понедельник умерло несколько десятков, а может, и сотен человек. И среди них был шестидесятилетний Петр Васильевич Одуванчиков. Родился Одуванчиков в глубинке, был сельским механизатором, стал рационализатором в свое время, и его за эту самую изобретательскую жилку в зрелые годы перетянули на крупный завод. Заболев тяжело, он завещал похоронить себя в родном селе – на кладбище, рядом с предками. Теперь надо было выполнить его волю, то есть поручение.

Проблем с этим не было, кроме одной. Родни у Одуванчикова в этой глубинной деревне, тоже дышащей на ладан, не осталось. Стали искать его учителей (тоже все померли к этому времени) и одноклассников. Нашли кое-кого, но ни один не пожелал поехать в глухомань ради последних проводов подзабытого Одуванчикова. Вспомнили, что в областной газете трудился его ровесник и однокашник, фотограф Афанасий Курочкин. Как это оказалось кстати! Вот ему-то и поручили проводить Одуванчикова. Сказать речь, а главное, сфотографировать траурный митинг и отчитаться перед столичным заводом, который взял на себя доставку тела к родному кладбищу и обещал перечислить неплохие деньги за корреспондента-земляка. Словом, изобретателям везде у нас дорога и торжественные проводы.

Нельзя думать, будто Афанасия Курочкина не огорчила весть о смерти своего одноклассника Одуванчикова. Очень огорчила – так же, как и приказ руководства отправиться на похороны. Курочкин давным-давно, сразу по окончании школы, упорхнул из родной деревни, перевез и мать к себе, когда женился. И в этом богом забытом сельце Паршуткине у него тоже никого не осталось. Он даже не предполагал, что там есть еще живые.

В день похорон Курочкин собрался в дорогу еще затемно, чтобы поспеть вовремя и выполнить свой долг. Ехал он на рейсовом автобусе, ехал и раздумывал, почему в эту сторону редко забирался. Не было таких поручений. Нечего там было фотографировать, не было достопримечательностей. Была в старину небольшая церквушка, но ее развалили до основания и разворовали задолго до рождения Курочкина. И никаких природных красот там не было – чахлый лес да овраги, с ужами и змеями. Паршивое, честно говоря, место, соответственно старинному имени, размышлял Афанасий Курочкин.

Ностальгии у него не было, и никто его за это не накажет.

Наконец, в одиннадцатом часу дня автобус высадил Курочкина на пустынной остановке в лесу, и он прошел еще километр быстрым шагом по разбитой проселочной дороге, мысленно ругая не портфельчик, в котором рядом с фотоаппаратом лежала его речь, а букет желтых хризантем в траурной ленте, который был куплен накануне. Букет приходилось нести бережно, чтобы не помял ветерок: даром что август, было нежарко.

…Вот она, малая родина. Курочкин перевел дух. Показалась крайняя изба, за ней еще с пяток деревянных старых домов. Зорким глазом Курочкин разглядел на другом конце деревни, у приземистого каменного здания, где раньше был сельский клуб, пару машин и небольшую кучку людей – видно, там на улице и стоял гроб с телом Одуванчикова. Курочкину приходилось торопиться, он боялся, что все речи уже сказаны. Надо было постоять среди уважаемых местных людей, заснять их у гроба, кого-то найти умелого, кто его же фотоаппаратом заснимет корреспондента среди грустного народа – для отчета редактору и заводу.

– Стой, а ты кто такой? – окликнул вдруг Афанасия Курочкина зычным скрипучим фальцетом какой-то старик, мимо которого он проскочил было, словно не заметив. Чья это была изба, вторая с краю, кто там теперь жил? На завалинке избы сидел дед – несмотря на лето, в валенках поверх выцветших брюк, на худеньких плечах кацавейка-безрукавка. Курочкин понял, что ему надо остановиться и ответить старику. Которого он тоже поначалу не признал. Дед мог быть глуховат, и Курочкин с тропинки громко объявил ему:

– Афанасий Ильич Курочкин я. Здравствуй, дед.

– Афанасий! Ильич! Илюхи Курочкина младшой сын?! Ах ты, ити ж твою бабушку, громила какой вырос.

Курочкин смутился. Он был среднего роста, обыкновенного телосложения. Старика он все еще не узнавал, поэтому молчал. Мудрено ли – сорок лет тут не бывал.

– Что, не узнал меня? – лукаво прищурился дед. – Эх ты, садова голова. Ты из-за парты еще не был виден, а я уже сторожем школьным служил! Семеныч я!

И дед засмеялся. Он был странно веселый, для дня похорон. Имя его Курочкин подзабыл – то ли Иван, то ли Степан – и сказал просто, изобразив радость:

– Семеныч! Ты все молодцом!

– Да уж не молодкой, – тут же отыграл дед чужую подачу. – Ну что, дружка своего хоронить приехал? Почтить, так сказать…

– Да мы не особо дружили, – нехотя пояснил Курочкин. Он понимал, что теряет время. О школьном стороже он не помнил ничего хорошего – мал был, полвека прошло.

– Какое там дружили! Врагами были, лютыми, – неожиданно заявил старик, причем громко. К ним уже приближались какие-то два мужика, крестьянского вида, послушать, что там за беседа у Семеныча.

– Ну, врагами-то мы не были, – возразил покрасневший Курочкин. – В детстве все дерутся…

– Э-э, нет. Тут ты смягчаешь. Бил он тебя всегда, а ты убегал. К матери несся или к бабке, жаловаться. И те бежали всегда лупить Петьку… Ябеда ты был…

Курочкин пыхтел, не зная, как заткнуть рот деду, которого внимательно слушали подошедшие мужики.

– Бил-то он тебя за дело, – продолжал неугомонный дед, ободренный наличием аудитории. Которая уже ухмылялась, нагло взирая на приезжего поминальщика с цветами.

– Да ладно, что старое ворошить, – перебил старика Курочкин.—Я пойду, а то опоздаю.

– Не опоздаешь, все там будем, – не отставал дед. – Даже и я приплетусь на кладбище, послушать чужие слезы.

– Ну так и договорим на кладбище, – и Курочкин шагнул вперед, к начинавшей шевелиться процессии.

– Стой. Ты не ответил.

Курочкин растерялся. Разве он прослушал вопрос?

– Ты ответь. Вот он тебя дразнил мокрой курицей, за трусость твою и плаксивость. А ты нашел ему кличку? Ты его как-нибудь обзывал в ответ? дразнил? Скажи, чтоб я не помер, не узнавши.

Курочкин лихорадочно вспоминал. Петьку и его кулаки он помнил, а вот какую кличку… сдачу какую… не помнил он! И вдруг Курочкин нашелся:

– Я ему говорил: ты дурак. Дурак ты, Одуванчиков, говорил я ему всегда.

– Врешь. Не говорил ты так. Ладно, иди, ты все такой же. Старик отпускал его. Но настроение было испорчено.

Курочкин успел постоять возле венков, потом прошел метров триста до сельского кладбища и бросил горсть земли на опускаемый в могилу гроб. На кладбище он все-таки сказал речь, вторым по счету.

– Это был умнейший человек. Горжусь, что он был моим другом, мы сидели за одной партой. Мне больно думать, что его больше нет. Увы, ушел ты, наш земляк, Петр Одуванчиков, мой друг…

Все молча слушали, опустив головы и вздыхая. Потом все пошли кто куда, по домам, а Курочкин поспешил к автобусу, убрав в портфель свой фотоаппарат. Среди ковыляющих впереди стариков он увидел и деда в валенках с калошами. Хотел молча обогнать его, но все-таки услышал в спину:

– Афанасий. А ты все такой же. Петька и сейчас бы тебе съездил…

Курочкин втянул голову в плечи и пошел быстрым шагом к остановке.

На следующий день его фотография у гроба школьного товарища появилась в областной газете. И короткий, но проникновенный некролог.

Кому верить

Пенсионерка тетка Наталья была старуха мало верящая и даже скептичная. В детстве она была легковерной, как все; в юности, натворив ошибок и глупостей и расплатившись за них, стала сомневающейся, а в зрелые годы превратилась в совсем мало верящую. Она не верила в чужие слова. При этом она была крещеной православной рабой Божией, то есть верующей. Но не до фанатизма, то есть посты она все-таки не соблюдала.

Раз в месяц Наталья совершала паломничество к своей престарелой тетке, одинокой восьмидесятилетней старухе Марье Гавриловне, жившей в другом городе. За теткой Марьей присматривали соцработники, поскольку она уже редко выходила из дома; квартиру свою однокомнатную им она и завещала. Хотела Наталье завещать, но та к ней переселяться не вознамерилась, поэтому пришлось завещать чужим людям. Племянница не обиделась, это было справедливо. Они были очень разные, а помирала тетка уже лет семь – столько Наталье не выдержать бы, носом к носу. Проведывала старуху племянница исключительно из милосердия и страха Божьего, поскольку та обещала проклясть всех, кто на нее при жизни махнул рукой. Будет приходить к ней во снах и попрекать тем, что похоронили ее чужие люди, неведомо где и кое-как, а то и в чужом гробу. Тетка и в жизни была грозная, со сверкающими глазами. Поэтому приходилось проведывать ее, особенно когда она по телефону прощалась и говорила плачущим голосом, что нынче непременно помрет.

В этот раз Наталья снова набрала сумку гостинцев, перекрестилась на дорогу и села в электричку. Через пару часов она уже была возле трехэтажного панельного дома тетки. У подъезда стояли две женщины – одна только что вышла, другая собиралась входить. Соседи уже знали племянницу старой Марьи Гавриловны, тоже немолодую, поздоровались, но разговоры заводить не хотели. Никто не любил Марью Гавриловну. Сейчас никто никого не любит. И родных-то стариков не больно жалуют. Старики-то становятся бестолковые, никчемные, путаются в квартире под ногами, не торопятся на погост, то есть теряют совесть.

Наталья еще не всю совесть потеряла, и у двери тетки она поклялась себе быть и ласковой, и терпеливой. Тетка медленно подошла к двери и отперла ее. С палочкой ходит, с подлокотником. Расцеловались, племянница прошла на кухню и стала выгружать из сумки продукты.

– Вот тебе сыр, маслице… колбаски… конфеты мягкие… батон вкусный свежий…

– Да и зачем ты тратилась, у меня все есть… Я посчитаю, утром тебе денежку отдам, твоя пенсия маленькая. Настя, соцработник мой, все приносит… денег мне хватает, мне ничего не нужно. Не тащи в другой раз.

Старуха призадумалась, а потом добавила:

– Ну если только на мои поминки.

И она в сороковой раз стала объяснять, как, где ее хоронить, где отпевать, что подать на поминальный стол. Все это племянница знала наизусть, но молча слушала и делала вид, что сверяет со своими записями в блокноте – в руках у нее всегда появлялась записная книжечка. Если книжечка не появлялась, тетка начинала беспокоиться и твердила обиженно: запиши, что я тебе говорю! Поэтому Наталья не забывала сразу доставать из сумки зеленую книжечку и шариковую ручку. Насчет наказов тетки – записан у нее был только телефон ритуального бюро. Все остальное она и так знала. Послушав, она спрятала книжечку в сумку. Старуха не лазит в ее сумку и не сможет проверить, что записано в книжечке. А там были адреса всякие и телефоны, большую часть которых давно следовало вычеркнуть и забыть навеки. Но Наталья не любила исчирканных листов. Все время обещала себе купить новую книжечку, еще меньше этой, да забывала. Привычка…

Приближался хорошо знакомый час известной телепередачи. Наталья не смотрела по телевизору ничего, кроме под настроение передач телеканала «Культура». В основном концертов классической музыки, известных певцов давних лет, воспоминаний о любимых старых актерах. Иногда и фильмы показывали давнишние, любимые. А другие телеканалы она не смотрела, поскольку была еще не совсем дряхлая и освоила интернет, новости узнавала из него.

Тетка Марья Гавриловна понять не могла, что такое интернет. Порой она затевала об этом дискуссию: что такое интернет? И племянница была бессильна объяснить ей это, даже в сравнениях компьютера с телевизором и утюгом. Ни тот, ни другой тетка не могла заставить отвечать ей и пересылать ее письма, сколько бы она в них ни стучала. Что касается телеканала «Культура», он мало увлекал старуху. Когда случайно перескакивали на «Культуру», она всегда начинала капризничать:

– А по первой или по второй сейчас новости!

– Нету новостей!

– Как это нету! Новости бывают каждый день, по нескольку раз!

– Да хочешь, я сама расскажу тебе все новости?

– Как это? Ты что, журналист?

– Американский президент ругает Россию. Российский президент не ругает Америку, он умнее. Наши будут отвечать на их санкции такими же пендюлями. Опять произошел взрыв в метро. И в крупном ДТП погибло несколько человек.

– Да ты что? где? в Москве?

– Нет, не в Москве. Может быть, в Англии. Или в Германии.

– Ну, это ты врешь, сочиняешь… твои новости выдуманные! А я люблю настоящие!

– А вчера смотрела новости?

– Смотрела! – Ну, расскажи, что было вчера и где.

– Да разве я помню!

Тетка обижалась и начинала пыхтеть, чихать и кашлять, давая понять, что здоровье ее после этого разговора ухудшается. Наталья смирялась и включала ей новости. Новостей в это время еще не было, шел «Час суда». Тетка сразу оживлялась, перебиралась из кровати в кресло и всем телом устремлялась к телевизору.

Наталья уходила на кухню готовить ужин. Появляясь в комнате, время от времени спрашивала:

– Ну, кто виноват?

– Вот этот, рыжий… ох и подлец!

– А что он сделал?

– Да то ли отравил, то ли убил…

– Кого?

– Жену!

– А это что за женщина?

– Постой, дай-ка пригляжусь. Жена вроде бы его.

– Так он же убил ее?

– Значит, не добил.

– А это что за мужик? свидетель?

– Не знаю пока. Наверное, брат ее. Такой же чернявый, симпатичный.

– А вот судья говорит, что это любовник ее, с которым она хотела мужа отравить…

– Ах ты ж, гад какой, подлец!

– А рыжий уже не подлец?

– И рыжий наверно подлец. Все они подлецы.

– Да это все артисты. Истинно подлецы, за двести рублей кого хочешь изобразят.

– Никакие это не артисты.

– Почему ты в этом уверена?

– Потому что артистов все узнали бы в лицо. А эти рожи незнакомые.

– Да разве ты всех малоизвестных актеров знаешь? Есть и любительские театры… Вот я тоже за двести рублей могу сыграть хоть жертву разбоя, хоть разбойницу.

– Но тебя же не зовут на телевидение! Какая же ты неверящая!

Подумав, спрашивала:

– А ты что, и в Бога не веришь?

– Верую, верую.

– Теперь мало кто по правде верит… Таким на слово веры нет… Обещают Христа ради, а сами гнева Божьего не боятся, хоронят как попало…

Видя, что тетка начинает страдать, Наталья переключает программу.

– Смотри – «Давай поженимся!» Ты ведь любишь эту передачу?

– Да, эту я люблю… особенно ведущих. Ох, бабы языкастые, моднявые!

– Жених сорока лет, с пузцом, лысоват…

– Знать, богатый. Невесту выбирает. Тьфу, старикан, кому он нужен.

– Так сейчас выбегут три девицы, одна другой краше, начнут себя расписывать…

– Вот это я и люблю послушать. Бесстыжие их рожи разглядеть. У одной было мужиков двое, у другой трое… бесстыдницы окаянные! В прежние времена такое разве рассказали бы при сватанье, а? Вот был бы позор, от отца розги, из деревни бы улепетывать пришлось срамнице!

– Так это тоже актрисы все! актрисы на один день! Есть сценарий, они его разыгрывают в студии!

– Какая же ты, Наташка, упрямая! Никому не веришь! Трудно тебе жить на свете!

– А тому разве легко, кто всерьез верит телевизору?

– Ну так и я не всему верю… Иной раз даже противно слушать…

– Что же ты смотришь, раз тебе противно?

– А что делать-то еще? Так время быстрей проходит. А там скоро и любимая моя передача.

– Какая же это?

– «Пусть говорят!»

– Опять склоки, визги, подглядывание в чужие спальни… Кто чей ребенок, кто с кем спал, то звезды, то нищие пьяницы вопят, бельем трясут… Как ты можешь смотреть это? Неужели тебе не хочется молча полежать в тишине и покое, повспоминать свое?

Тетка обессиленно переспрашивала:

– Что – свое? Я свое все забыла! Не было у меня ничего интересного в жизни!

И она закрывала глаза.

Наталья знала, что у тетки был муж, но детей не было, и эту тему она никогда не затрагивала. Действительно, что может быть интересного в жизни у таких людей? Чем занять старость? Вот Наталья хоть детям своим помогает. Об их проблемах думает в ночной тишине. А не о том, с кем спали звезды, тьфу на них еще раз.

– Вот, Наталья, смотри, старый козел, противный какой стал… а раньше был известный… теперь судится с молодой женой… А зачем женился на молодой, во внучки ему годится? А она-то как ложилась с дряхлым пугалом в одну кровать, молодая? видать, проститутка…

Наталья уходила на кухню, приносила тетке тарелку с едой и чай на табуреточку и ждала, пока та и новости ночные посмотрит. Наступала ночь. Слава Богу, крестилась Наталья перед иконами, когда тетка уже похрапывала в постели. День прошел… Еще один день… Не дай, Господи, и мне такого…

А чего такого – дня, ума, судьбы, угасания – Наталья не говорила. Не ее это дело. Бог знает, что кому положено. В записную книжку все же вписывала пенсионерка лекарства от склероза и маразма. Да говорят, и врачи теперь врут, и лекарства поддельные. Кому верить-то?

Недоработка старухи Печальниковой. Притча

Паломники помолились в монастыре, приложились к образам, поставили свечи и в состоянии блаженства духом тронулись в обратную дорогу. Где-то на повороте автобус занесло, он перевернулся и пропахал обочину, улегшись в канаве на крышу. Погибла большая часть пассажиров…

Парень пошел в армию, его избили, покалечили сослуживцы, он хотел бы умереть…

Молодая женщина взяла свою дочку в загородный клуб, показать ей лошадок. Девочка, лишь мама отвернулась, протянула ручонку к сидевшей на цепи овчарке. Зверь впился ей в лицо, стал грызть тело ребенка, вертя его, как куклу. В больнице все еще длится операция…

За что, Господи?

Почему такое возможно?

Старуха спрашивала во сне, и по морщинистому лицу ее лились слезы.

– Как же тебе не стыдно, – увещевали ее архангелы, – беспокоить Бога нашего такими зловредными вопросами? Совесть у тебя есть?

– Есть, милые, есть… Совестно мне перед всеми, что не уберегли мы их… я тоже…

– А мало стыда твоего и совести! Словоблудие одно! – укоряют архангелы. – Нет бы – дорогу отремонтировать, чтобы автобусы не кувыркались. Нет бы – забор возле овчарки укрепить. Нет бы – в армии порядок навести! Кто за тебя должен отдуваться? Господь Бог? Мы с ангелами, бесплотные? Эх, человек, человек, неужели ты еще не понял?

Поникла старуха Печальникова головой. Все она поняла. Да проснулась – забыла. Надо в храм идти. Или и совсем не надо… Вот про паломников, ну никак она не уразумеет. Чем-то прогневали, не в тот час пришли.

Притча о бессмертии

Давным-давно, в незапамятные годы, раз и навсегда был решен спор человека с Богом о бессмертии. Бог был бессмертен, а человек – смертен. Казалось ему это несправедливо и жестоко. И затеял он побороться со Всевышним за свои права. – Хорошо, – сказал Создатель. – Будь по-твоему. Живи вечно. Если понравится, всему человеческому роду дарую бессмертие, сколько б его ни наплодилось. Разбирайтесь потом сами.

Обрадовался человек. Лет до сорока он веселился, прыгал, как новенький, ни в чем себе не отказывал. Детей у него появилось на свет огромное множество. Жены помирали, а он все жил. Новая, молодая жена намного приятнее старой, думал он и поеживался от удовольствия.

Только перевалило ему за пятьдесят, как стал он замечать, что молодая жена порой нос от него воротит. И неохотно предается любовным утехам. Да и у него аппетит на эти утехи стал иссякать. Покушать он всегда любил, но стал непроворен бегать за мамонтами и дикобразами. Да и зубы у него притупились, а половина их выпала. Только кашу гороховую и стал признавать, а молочное ему не шло. Стали болеть вдруг и суставы, и внутренности.

– Какой же я дурак! Надо было просить не бессмертия, а вечного здоровья и молодости! – бил себя старик кулаком по лысой голове.

Кинулся он к Богу с молитвами, но тот только рассмеялся.

– Вижу, – говорит, – что поумнел ты с годами. Но мудрости еще не достиг. Лет через сто приходи, потолкуем.

Жил старик теперь не в избе, а в пещере: невестки невзлюбили, стали со свету сживать. Каждый день кого-то с плачем несли на кладбище, а старик не показывался там, ибо видел, что все удивляются его долгой жизни. Стали считать его колдуном, безбожником, пакости ему разные делать, к пещере дохлятину подкидывать. А чем он виноват-то был?

На досуге старик размышлял теперь, что будет, если все его враги в селении тоже бессмертны станут. И наплодятся их дети и внуки. И тесно станет на земле, не пройти никуда спокойно… Нет, не о таком бессмертии он мечтал.

Настал срок идти ко Всевышнему с последней просьбой.

– Господи, прекрати мое существование. Глупо было мое желание жить вечно.

Вздохнул Создатель.

– Быть по-твоему, человек. Ибо мудр стал. Но что же ты оставил после себя, чтобы тебя вечно помнили?