Точка бытия. Рассказы, повести, притчи, стихи

Два старика. Притча

Приснится же такое!

Явились будто два старика на суд Божий. Старики – ровесники, да и померли в один день. Потому у ворот райских в один час оказались.

Пока ждут в очереди приема у высших сил, разговорились.

Общего в судьбе оказалось много, кроме одного. Иван Петрович был женат один раз, а Петр Иваныч – трижды.

– Как такое может быть, чтобы трижды женился, и все по любви? – недоверчиво вопрошает Иван Петрович и даже отодвигается на лавке подальше от Петра Иваныча. – Овдовел, что ли?

– Нет, не овдовел, разошлись. Жены живы и сейчас, мы остались друзьями, – доверительно сообщает Петр Иваныч и опять придвигается поближе.

– Как такое может быть – друзьями? Им что, наплевать на твою измену? Значит, любви не было! – вспыхивает Иван Петрович и отодвигается.

– Ну, покричали, поплакали, а потом поняли, что влюбился я. А с любовью не поспоришь, отпустили, – задумчиво вздыхает Петр Иваныч и улыбается грустно своим мыслям.

– Не любовь это. Так только кобели любят, – резко подводит итог Иван Петрович, не боясь и получить за свои слова. Да никто его за грудки не хватает.

– Неправ, ой, неправ, – улыбается Петр Иваныч. – Счастья ты мужского не видел. А оно – в разнообразии! Все бабы разные, одна другой краше. Как тебе не скучно с одной весь век куковать.

Только хотел заспорить Иван Петрович, а их наверх вызывают – очередь подошла.

Выслушали архангелы стариков и передают, что Господь повелел:

– Того, кто три раза женился и тридцать раз еще мог жениться, да не стал – в рай. А того, кто единожды был женат, реанимировать – пусть еще со своей старухой повидается.

– За что, Господи? – взмолился Иван Петрович. – То есть почему этому-то в рай? Разве он не грешен?

– Грешен-то грешен, а сколько народу осчастливил. А ты вот – одну свою старуху. Маловато будет.

Тут я и проснулась, не досмотрела, как Петрович к бабе своей вернулся.

Нейдут из ума оба старика. Влюбилась-то я в Иваныча. А век прожить хотела бы с Петровичем.

Тут и сказке конец, а кто слушал – молодец. Про любовь ведь всего не перескажешь, приходите еще.

Пенсионерская любовь. Притча

Жил-был Дед. Тело у него было старое, а душа – молодая. Была у него Баба, телом еще молодая, а душой ужасно старая. Всегда все знала. Не успеет он подумать, а она уже оговорит. Насквозь она его видела и наизусть все повадки знала. И знала, что нету у него к ней настоящей любви. Не за щи и пельмени, а – настоящей. За ее несравненную красоту и стать, на восьмом десятке. Таких баб в деревне больше не было. Все моложе, да одна худая, две толстухи.

И вдруг Дед слег. Не встает, и не пытается. Глаз прищурит из-под одеяла, обведет взглядом избу, вздохнет, и опять укроется по брови. Баба его и лаской, и попреком, и криком, и смехом пронимать – не внемлет. Не встает.

Села она к его изголовью, в руке ковш со святой водицей держит.

– Ну что, допрыгался? – спрашивает. – Доигрался? Помирать удумал?

Молчит дед, вздохнул только. Баба ждет, чтоб он физиономию свою из укрытия высунул – плеснуть-то надо. А он не высовывает, глазом-то ковш углядел давно.

– Степа! Говори, старый хрыч, что с тобой это?

– Лихоманка.

– Ах ты ж, старый блудодей, от кого ты ее схватил?

– Сама пришла. Час мой пробил.

– Степа, говори, где заначки прячешь. Я же их спалить могу нечаянно. Как начну твои польта жечь да выбрасывать…

– Жги. Нету у меня ни шиша. Да и пальто одно, куртка еще облезлая, ватничек… Все пожги, чтоб меня и не вспоминать даже.

– Ах ты, злодей, оставляешь меня, сироту, ни с чем! За что хоронить-то буду? Ты сам должон был накопить!

– Я бы накопил…

Дед вздохнул. И правда, почему он не накопил?

– Как бы ты накопил? – переспросила Баба. – У нас тютелька в тютельку на житье хватало… Вот если бы ты не курил!

– Да-а, и не пил бы, и не ел бы… Найдешь потом такого.

– Да где найду, у нас и нет таких…

– В город езжай. На рынок. Там пучок за полтину.

– Насмехаешься? Ну-ка высунь лицо! Мне долго ковш-то держать?!

– Ну, огрей меня, как всегда лупила, по башке. Вот лихоманка-то и скрутила. Не видал я от тебя ни любви, ни ласки. Прощай теперь.

– Неужто всерьез помираешь? Поверить не могу…

– Своему счастью…

– Ехидничаешь! Значит, нескоро помрешь еще.

Баба встала, унесла ковш на кухню. Там стала креститься перед иконами. Вернулась с мокрым лицом – а дед встает.

– Полегчало мне. Покурить охота. И полез в ее плащ.

– Гад, у меня таскаешь? последние копейки?

– Муж и жена едина плоть, одна сатана. Вот заначек-то наделала, не уследишь за тобой.

Баба вздохнула. Не помирает он. Пусть поживет – две пенсии все ж не одна. Такова она, пенсионерская любовь.

Волшебная кровать

– Егоровна, ты слыхала?

– Нет, не слыхала. Еще из дому не выходила, вот топаю в магазин. А что случилось-то, Дарья Гавриловна?

– Припозднилась ты. Беги скорей, а то хлеб разберут. При мне с десяток буханок оставалось.

– Ай-ё, бегу, бегу. Вот костыль-то мой, выручай, тяни меня к магазину. И Егоровна прибавила скорости, теперь километр в час. Оглянулась:

– А что случилось-то? Помер кто ночью?

– Наоборот. Топай, в магазине все узнаешь.

В магазине, состоящем из комнатки метров десяти площадью да подсобного отделения – судя по избе, такой же площади, – кроме продавщицы Кати, было еще трое стариков. Федотыч укладывал хлеб и сигареты в сумку, Козлиха доставала кошелек, старуха Петрова разглядывала в витрине консервы и йогурты. Была и колбаса, и маргарин, а по стенам на полках пакетики всякие и бутылки. Поздоровавшись, Егоровна прислушалась, какие новости обсуждают. Никто ничего не обсуждал. Тогда спросить пришлось:

– Ну, что новенького?

– Родила голенького! – ответила прибауткой Катя, улыбнувшись.

– Говорят, никто не помер… Женился кто? или народился кто?

– Народился.

– Кто ж? в городе? внук у кого? у нас-то рожать некому, одни старухи…

– Вот у нас-то в Ждановке и народился. Заново на свет.

– Кто? – вытаращила глаза Егоровна.

Федотыч, отходя от прилавка, засмеялся.

– Не успела ты послушать. Дед Прохоров сейчас тут был. Говорит, со вчерашнего дня как заново на свет народился.

– Да что ты говоришь? чтой-то с ним сталося, в семьдесят пять лет? – разинула рот Егоровна, чуть помладше старика Прохорова, Ильи Федоровича.

Федотыч расхотел выходить из магазина и присел на табуретку, которой Катя подпирала внутреннюю дверь.

– А может, и ты купишь. Средство от всех болезней.

До Егоровны дошло.

– Да я уже набрала неделю назад… всяких мазей. Не помогают что-то, от хондроза. Девицы на машине приезжали, торговали тут, будто от аптеки.

– А вот Прохоров денег не пожалел. Ты, небось, рублей тыщу отдала. А он – сто тысяч!

Повисло молчание. Егоровна хлопала глазами, старухи наслаждались ее удивлением. Катя поторопила:

– Давайте, давайте, три буханки остались, потом побегу за молоком к Ерофеевой, магазин на час закрою.

Егоровне досталась буханка – слава Богу, не зря неслась сломя голову, по тропочке сквозь сугробы. Взяла еще кусок ветчины, граммов триста, да пачку сахарного песку. И все вышли на улицу, продолжить разговор.

– За что же он отдал сто тысяч? – недоумевала Егоровна. Старуха Козлова засмеялась:

– Кровать купил.

– Так разве тут кто и мебелью торговал? Да и цен таких нету на кровати, в городе бываю, знаю.

– Купил у девиц. Втихомолку. Отдал им половину денег, чтоб привезли, и молчит. Боялся, мол, что обманут, не хотел перед народом срамотиться.

– Дурак… пятьдесят тысяч отдать без товара…

– А вот и не дурак. Привезли ему эту кровать, лечебную. Вчера уже лежал на ней.

– И что?

– Да вот сейчас только в магазине был. Говорит, как заново народился! Ничего не болит уже!

– И что, не хромает? у него ж хондроз хуже моего! – отвесила челюсть Егоровна.

– Хромает еще, но уже меньше. Даже подпрыгивает, мол, в избе-то.

Старуха Петрова не выдержала:

– Это он от радости подпрыгивает. Что не кинули его на пятьдесят тысяч.

Расстроилась Егоровна, что лично не застала старика Прохорова в магазине. Вот бы поглядеть на него!

– Вот бы поглядеть на него! Что за кровать такая, как она устроена?

– Ты, Егоровна, рядом живешь. Зайди к нему сегодня, да и выпытай. И нам расскажешь, – предложил не теряющий бодрости Федотыч.

– Сходи, сходи, – в один голос стали упрашивать старухи Егоровну.

– Неудобно как-то. Я к нему не хожу, ни по каким делам. С тех пор, как жена его Марья померла, третий год уже не захожу в его избу. Он ведь, Прохоров, чудной. Начнет потом сам ко мне шастать, а мне покой нужен, я никого к себе не зову.

Все знали, что Егоровна вековуха. Замужем не была, детей не рожала. Поэтому и сохранилась хорошо, вот костыль убрать – и сойдет еще за молодую, шестидесятилетнюю. Правда, женихов ей не стало в деревне. Прохоров на нее не зарится почему-то. Козлиха тоже одинокая, но у нее с Прохоровым контры, из-за огорода. А больше тут баб одиноких нет.

***

Старуха Лидия Егоровна была не такая уж и робкая, как положено вековухе, старой деве. К концу жизни старые девы делаются злые и отчаянные, насмешливые и дерзкие. Часто им охота мужика на лопатки уложить, да и вбить кол осиновый ему в ребра. Или накостылять ему по хребту. За свою неудавшуюся женскую долю они мужиков не любят. А за что их любить? Какое от них удовольствие? Никакого!

И если бы не хондроз, не пошла бы Егоровна вечером к Прохорову. Костыль свой забыла даже второпях. Что за кровать? Может, и ей пригодится?

Старик не сразу дверь открыл. И то не полностью открыл, а щелочку отворил узенькую.

– Чего тебе, Лидуха? Что случилось? Горишь?

– Горю, горю. Пусти скорее, уж замерзла в дверь-то колотить. Нехотя старик Прохоров дверь открыл пошире.

– Толста ты, Лидуха. Ты мне дверь разломаешь. Что-то раньше по вечерам к мужикам не бегала. Перед смертью, что ли, решилась?

– Ладно, сосед. Вредность твою я знаю. Да и ты знаешь мою вредность. Давай, показывай кровать.

– Что, уж так сразу?

– В магазине хвастался – теперь к тебе все побегут, кровать смотреть.

– А я и не пущу никого! – разозлился Прохоров. – Зря я сказал… До чего же народ завистливый!

– Неужели ты за эту лежанку сто тысяч отвалил? – воскликнула Егоровна, увидев возле пустой стены какую-то кушетку, да еще с проводами.

– Ладно уж. Смотри, раз приперлась. Да она и двести стоит – чудо-кровать! волшебная! Лечит всего человека сразу! От макушки до пяток.

Видно было, что старик покупкой доволен.

– Как же ты на ней лежишь? долго?

– Пока не надоест. Вчера три часа лежал. Пристегнулся и лежал себе.

– А зачем пристегиваться? Она что, по комнате ездить начинает?

– Ехидная ты, Лидуха. Стоит кровать, как вкопанная.

– Это ты по ней ездишь? Ремни, чтоб не свалился?

– Дура ты совсем. Не езжу я по ней. Провода – к электричеству. Видишь, шнур к розетке идет.

– Так это ты под током лежишь? трясет тебя?

– Не трясет. Пощипывает, покалывает. Тут везде датчики стоят, можно убавить.

Егоровна, кинув пальто на табуретку, уже обошла лечебную кровать со всех сторон, осмотрела провода. Кровать была не широкая и не узкая, как раз на одного человека.

– Ай-яй-яй, Илья, какой же ты мозговитый. Повезло тебе. Неужто и впрямь уже чувствуешь улучшение?

– А то! Раньше я разве так сгибался и разгибался?

И старик согнулся-разогнулся, при этом что-то хрустнуло у него в спине или в коленках.

– Ладно, иди, мне охота лечиться. Сейчас буду опять кроватью пользоваться.

– Ну, дай посмотрю, Федорович, как ты ляжешь? будет ли тебя трясти. А вдруг замыкание?

– Не каркай. Отойди от кровати. Ты вот чихнула, вирусов на нее насыпала.

– Да я сегодня баню топила, застыла малость в ней. Зато чистая, стерильная, белье все новое.

И не успел старик Прохоров моргнуть глазом, как Егоровна улеглась на его лечебную кровать. Он не ожидал от нее такой прыти. Стоит и глазами хлопает, рот разинул и задыхается от возмущения.

– Слазь! Слазь, кому говорят! нахалка!

– Дай полежу. Провода подключай, проверю ток.

– Слазь! Соседей сейчас позову! Караул! Кровать ломают!

– Ори, ори. Егоровна ловко накинула на себя ремень и воткнула шнур в розетку. Убитый ее наглостью Прохоров ремень все же подтянул и пристегнул ее.

– Лечись, Лидуха, я с тебя пени возьму. За амортизацию моей кровати! Как только она тебя выдерживает! Толстая ты! Не шевелись, а то кровать сломаешь – денег не хватит рассчитаться со мной. Я-то вот из похоронных взял…

– Ты заново на белый свет народился – и я хочу! Похоронных подкопим!

И лежит Егоровна, улыбается. И правда, хорошо, удобно. Не трясет.

– Хватит, вставай.

– Да ты что? за десять минут разве что вылечишь? сам три часа лежал!

Плюнул Прохоров, пошел чай заваривать. На кухоньке сердце прихватило. Сидит на лавке и стонет. Отстегнулась Егоровна, подошла к нему – а он в обмороке. Давай его в чувство приводить. Потом взяла и отвела-отнесла его в спальню. Да и сама рядышком легла. А то будет помирать Илюха, а позвать некого. Вот она, скорая помощь, тепленькая, под боком.

Назавтра Егоровна лично в магазине доложила:

– Дед – хоть куда! Помолодел на сорок годов!

– Откуда знаешь?

– Теперь – знаю…

Улыбалась Лидуха загадочно. А вскоре совсем перешла к Прохорову жить.

Волшебная кровать!

Вернуть украденное

Приближались выборы. Неважно, какого уровня. Главное – выборы были, их никто не отменил и не запретил, и это радовало душу иностранцам и другим ученым людям.

Степаниде Кузякиной было наплевать на выборы. Она была аполитичная, инертная, и самое страшное – равнодушная, как и к чужому горю, так и к чужому счастью. Ей лишь бы пенсию вовремя приносили. И чтобы в магазине был хлеб. И чтобы не было войны. И чтобы антенна не ломалась, а то без телевизора в деревне скука.

Степанида варила себе суп и аполитично смотрела телевизор. Она инертно слушала теледебаты и оживлялась только, когда на шоу дело шло к мордобою. Любила Степанида всю жизнь одного человека. Это был Якубович. Порой доходило до того, что ей снились сны. Самый сладкий был, когда Якубович кричал за ее воротами: откройте!!! Но она не могла открыть, потому что от счастья у нее во сне отнимались ноги, а больше идти к воротам было некому.

Однако в этом году выборы крепко засели в ее голове. Долбили про них неустанно, вдолбили ей в голову. И она решила поучаствовать. Стать кандидатом. Лозунг у нее был только один:

– Вернуть украденное!

Чтобы ее приняли всерьез, ей надо было собрать подписи. Начать следовало с родной деревни, где еще наскребалось человек двадцать жителей. Сельсовет, по-новому администрация, помог ей развешать объявления. Там с пониманием отнеслись к ее блажи, а когда из районной газеты пообещался приехать корреспондент и прославить бураковскую инициативу на всю Россию, сельсовет и вовсе разомлел. Вот, мол, какие у нас граждане активные.

Настал назначенный день. Народ собрался в клубе, в котором впервые за зиму даже протопили печку. Было немножко угарно, но вскоре воздух насытился чесноком, слабыми винными парами и овчинами с запахом коровников. То есть, все родное, в простоте, да не в обиде.

– Говори, Кузякина, да короче. Скотину кормить да сериалы смотреть торопимся. Что тебя поперло в кандидаты?

– Земляки, я за справедливость! Всем вернуть украденное.

– Нет, не пойдет. Это нереально, – сделал вывод бывший колхозный конюх Гаврилов.

– Почему это?

– Да знаю я, ты про олигархов. Хрен у них что отнимешь теперь. Вот лучше бы ты мне вернула украденное.

– Я? Какое украденное? – опешила Кузякина.

– Ишь ты! Будто не знает! А кто у меня посыпки себе отгреб? Твои следы у сарая были, не обманешь.

– Ах ты, врун бессовестный! У меня и посыпку красть не для кого, кот ее не жрет! Сам ты на ферме всю жизнь крал!

– А ты докажи, старая ведьма, – зашелся Гаврилов.

Народ гудел и хихикал. Наконец, бабка Марья Тарасова выкрикнула:

– Все крали и тянули! Так социализм и разворовали!

Старик Пахомов в очках провозгласил:

– Социалисты украли у капиталистов, а капиталисты у дикарей первобытных. Теперь концов не сыщешь.

– Если подойти философски, – начал было давнишний парторг Самоедов, – то все крали, начиная с Адама. Кузякина, прихлопни свою инициативу.

Корреспондент был разочарован таким ходом событий. Он предложил:

– А давайте заставим вернуть наше болото. А то оно теперь к другому району приписано. Кузякина, голосуй за болото!

Все поддержали.

Так, с заметки «Вернуть украденное болото», начался славный политический путь народного выдвиженца Кузякиной. Теперь ее выдвинули старшим над болотом. И велено объезжать его раз в неделю, чтобы другие районы не украли.

Самостоятельность. Притча

Жили-были два брата. Один был высокий, красивый, умный, а другой – невзрачный, кривоногий и дурак. Вырастили их в одной избе, но красивый спал в комнате окном на восток, где утром солнышко всходило, а кривоногий – окном на запад, где оно вечером заснуть не давало. От этого и судьба их приключилась разной.

Умный и красивый, как вырос, поскорее от родителей съехал, помчался в дальние края счастья искать, на свою-то красоту да удаль. Поскольку был он высокий, издалека его было видать, и заморская принцесса сразу на него глаз положила. Взяла во дворец. Стал он ее главным менеджером, мужем, папой и мамой. Короче, заправляет всем богатством и в ус себе не дует, нет бы вспомнить о родителях престарелых и кривоногом брате – дураке. От такого родства он открестился, сам-то из дворян оказался, да еще и тайный масон. Высоко взлетел! Одно слово – умище.

А братец часто о нем вспоминал, о красивом-то. Даже волновался за него: не сгинул ли тот в чужих краях. Так и жил он в комнате с окном на запад, и ни одна невеста не ластилась к нему, кривоногому да нищему. Состарился возле немощных родителей, сам одряхлел, душой измаялся. И на кой, думает, я такой народился. Надо было убить меня поленом, маленького, или дать мне в речке залиться, в лесу меня потерять.

Не мил кривоногий сын родителям. Нету проку от него никакого, одно огорчение. Почему на свет Божий его пустили, зачем? От него и брат старший сбежал, любимец. И доставались кривоногому в детстве подзатыльники, в старости – щипки и попреки. Да прощал, сердце-то жалостливое, привязчивое. Больше ведь за стариками ухаживать некому.

Так и померли родители, не узнав судьбы своих детей. Может, им слаще помирать было бы, знай они про собственного масона и дворянина. Неказистый сын тоже помер, не узнав о брате своем, принце. Принц жив и сейчас. Не помнит о родине и родне своей, и не хочет вспоминать. В этом весь ум – не расстраиваться. А главное, вовремя от родителей удалиться, самостоятельным стать.

Страсти пенсионные. Притча

Начал один старик умирать. Да он давно собирался, как только на пенсию вышел, но вот застрял на этом свете. То крышу надо починить, то забор поправить, то белые тапочки присмотреть китайские, подешевле. А честно сказать, не успел он жизнью насладиться, перед смертью-то. В детстве зубрил-учился, всю жизнь трудился-горбатился, несладко ел и несолоно хлебал. Бывали и тихие радости, например, щуку неводом поймает, или жена пива с получки купит. Да померла подруга верная, остался мужик один-одинешенек.

Вот приуготовился он, порядок в избе навел, костюм собрал, записку соседу через забор бросил – утром обнаружит, траву косивши. И найдет на столе у старика денежку, достаточную для похорон. А памятник ему не нужен, сойдет и крест деревянный. Избу потом сосед на дрова разберет, вот ему и вознаграждение.

Лег Степан под образа, в баньке помывшись, и глаза зажмурил. Крикнул:

– Господи, забери меня, я устал!!!

И отключился.

Умер и стоит перед господом, старцем седым и строгим. Ждет последнего допроса.

– Говори, Степан, почему решил преставиться.

– А на что, господи, я нужен? Кому я мил на белом свете? Какая задача у меня? И в чем радость существования? Забери, пожалуйста.

– Ну, грех тебе на существование жаловаться. Я же тебе пенсию добавил. Неужто мало тебе для развлечений и удовольствий земных?

– Господи, прости, спасибо за добавленные в прошлом годе сто рублей… Да насчет удовольствий – шутишь ты, надо мной насмехаешься. Цен ты нынешних не знаешь. Пенсия 17 тыщ, из них дрова-газ-свет 6 тыщ, на 11 тыщ надо 30 дней жить, тратя по 350 рублей в день. А это банка рыбных консервов, буханка хлеба, чай, сахар и спички. Так надо же и лекарства покупать – весь организм скрипит. Не жизнь это, а крепостной строй.

– А как же другие живут?

– Другие тоже помирать собираются. А кто хорошо живет, тот наоборот, двести лет хочет небо коптить. Так у них доходы-то ого-го! Все тебя благодарят. За что вот ты Петьку-кровопийца вознаграждаешь? Открыл на деревне лавку, уже дворец отгрохал, по заграницам дети отдыхают… Так ведь ты знаешь, кого он в девяностые угробил, чтоб лавку-то открыть… Эх, Боже, не видишь ты или не хочешь видеть… Нету у тебя никакой социальной справедливости!

Вздохнул господь, и Степаныч охнул: роптать вздумал, бунтовщик несчастный!

Но не крикнул на него Бог, не осерчал. Говорит так жалобно:

– Да ведь, Степушка, есть три праведника, которые вечно шлют мне посылы, наказы и просьбы свои депутатские. Ставят они мне гигантские свечи, благодарят, что в народе небывалое единение произошло, никто не хочет эту власть менять, а молит, чтобы пожизненно! Сейчас вот решаю с ними вопрос, чтобы не глумили народу головы выборами. Раз нищий с миллионером побратался, единение произошло, то о чем же еще и мечтать?

А ты меня огорчил. Выходит, не любишь ты брата своего богатого, не хочешь поголодать ради его процветания. Обманули, сц..ки, с единением…

И видит Степан – господь плачет безутешно.

Тут он и проснулся, в своей избе под образами. И думает: хрен тебе, сосед, моя избушка, как помирать буду – спалю. И сам сгорю. Перед этим – напьюсь. Вот она, и радость бытия!

Вскочил и пошел за пенсией на почту. Глядь – три рубля добавил господь. Видать, больше у него нету, на бедных-то.

Бодрое такси. Зарисовка

– А вы куда едете? Садитесь, одно место свободно.

Крепкий на вид мужчина средних лет приоткрыл заднюю дверцу нестарой иномарки.

– Мне в деревню Васильки… сколько возьмете?

– Четыреста.

– Ой, нет, тогда не поеду, автобус буду ждать.

Пожилая женщина с небольшим баулом попятилась, осматриваясь по сторонам. На привокзальной площади к поезду собралось еще с десяток машин, а «водилы», как их называют, стояли кучкой и что-то обсуждали, посмеиваясь. Поезд приходил два раза в сутки, и все ночью. Ночные мужики были на удивление бодрые.

– А за сколько ж вы хотите? Туда пятнадцать километров, это четыреста рублей.

– А позавчера было триста.

– Не может быть. Ну, давайте хоть триста пятьдесят!

Женщина вздохнула и решилась. Автобус ждать было ей не по самочувствию. На заднем сиденье разместилась молодка с ребенком на руках, на переднем старичок. Поехали по городу. Хорошо, направление было как раз на Васильки, только в одном месте пришлось заехать во дворы – высадить старичка. Старичок отдал сотню, молодка сошла возле храма, и с нее водитель запросил сто пятьдесят. Наверное, за ребенка. Наконец, выехали за город, и понеслись по сторонам сумеречные заснеженные перелески.

– А все-таки до Васильков цена четыреста рублей, – заговорил таксист. Хотя он может быть и не таксист, а «таксующий», то есть подрабатывающий извозом. И видать, неплохо подрабатывает. – Вы поймите, нет теперь такой цены – триста до Васильков. Может, когда-то и была…

– Наверное, сдерет четыреста, несмотря на уговор, – обеспокоилась пассажирка. А у нее может не быть без сдачи.

– Ну вот, – вздохнула она. – Да не поехала бы я с вами, если б силы были ждать автобус…

Женщина пыталась более для себя оправдаться, почему не стала ждать автобус.